Викитека ruwikisource https://ru.wikisource.org/wiki/%D0%97%D0%B0%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%86%D0%B0 MediaWiki 1.47.0-wmf.11 first-letter Медиа Служебная Обсуждение Участник Обсуждение участника Викитека Обсуждение Викитеки Файл Обсуждение файла MediaWiki Обсуждение MediaWiki Шаблон Обсуждение шаблона Справка Обсуждение справки Категория Обсуждение категории Автор Обсуждение автора Страница Обсуждение страницы Индекс Обсуждение индекса TimedText TimedText talk Модуль Обсуждение модуля Event Event talk Донесение члена военного совета ВМФ Рогова Маленкову о провале операции ЧФ в районе Феодосии по уничтожению плавсредств противника 0 1332 5730230 4830580 2026-07-14T12:15:54Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] в [[Category:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730230 wikitext text/x-wiki {{Нет заголовка}} <center>'''ДОНЕСЕНИЕ ЧЛЕНА ВОЕННОГО СОВЕТА ВМФ РОГОВА МАЛЕНКОВУ (КОПИЯ И. СТАЛИНУ) О ПРОВАЛЕ ОПЕРАЦИИ ЧФ В РАЙОНЕ ФЕОДОСИИ ПО УНИЧТОЖЕНИЮ ПЛАВСРЕДСТВ ПРОТИВНИКА'''</center> ''СССР'' ''Народный Комиссариат Военно-Морского Флота'' ''Главное политическое управление'' ''Рабоче-Крестьянского Военно-Морского Флота'' 7 октября 1943 г. г. Москва Сов. секретно ''Секретарю Центрального Комитета ВКП(б)'' ''тов. МАЛЕНКОВУ Г. М.'' По сообщению Члена Военного Совета Черноморского флота в ночь на 6 октября в районе Феодосии авиацией противника потоплены лидер «Харьков» и эсминцы «Беспощадный» и «Способный». На месте боя барражировала наша истребительная авиация и были высланы тральщики, торпедные и сторожевые катера. Спасено и доставлено в базу 80 чел. Спасение личного состава продолжается. Лидер «Харьков» и эсминцы «Беспощадный» и «Способный» были посланы к берегам Крыма с целью уничтожения плавсредств противника. На Черноморском флоте с 21 сентября находится Народный Комиссар ВМФ — адмирал т. Кузнецов, и надо полагать, что готовившаяся операция с посылкой эсминцев к берегам Крыма была известна адмиралу т. Кузнецову и подлежала его утверждению. Считаю долгом доложить свое мнение по поводу организованной операции эсминцев по уничтожению плавсредств противника у берегов Крыма и обстрела порта Феодосия. На Черноморском флоте имеется минно-торпедный авиационный полк, бомбардировочный полк и полк пикировщиков. Все эти три полка довольно активно и успешно действуют по уничтожению плавсредств противника и наносят бомбардировочные удары по военно-морским базам противника. От успешного действия нашей авиации противник нес серьезные потери плавсредств (транспорты, танкеры и корабли охранения) не только в районе Феодосии, но и в районах Севастополя и Евпатории. На Черноморском флоте имеется достаточное количество торпедных катеров, которые действовали и действуют в районе Керченского пролива и Феодосии по уничтожению плавсредств противника. И наконец, на Черноморском флоте имеется достаточное количество подводных лодок (одновременно на позиции находится от 3 до 5 лодок), действующих, и небезуспешно, на коммуникациях противника. Всех этих средств (авиация, подводные лодки и торпедные катера) вполне достаточно дня уничтожения плавсредств противника. По меньшей мере было неразумно посылать лидер и два эсминца в операцию по уничтожению плавсредств противника. На Черноморском флоте из кораблей 1-го и 2-го ранга осталось: один линкор, четыре крейсера и четыре миноносца. И если понадобится вводить в действие линкор и крейсера, то оставшихся миноносцев явно недостаточно для охранения, т. к. лишь для одного линкора нужно охранение минимум 4 миноносца. Если еще учесть и то обстоятельство, что возможна десантная операция на Крымский полуостров, то тем более непонятно, почему Народный Комиссар ВМФ т. Кузнецов разрешил послать в операцию эсминцы, при их явном недостатке на Черноморском флоте и необходимости их использования в десоперации. Не зная подробностей организации операции посылки лидера «Харьков» и эсминцев «Беспощадный» и «Способный», но судя по тому, что возглавлял эти корабли командир дивизиона миноносцев капитан 2-го ранга т. Негода, становится также непонятным, почему не возглавил эту операцию кто-либо из более опытных командиров. Погибшие миноносцы входили в состав эскадры, где имеется командующий эскадрой в звании вице-адмирала, командир бригады крейсеров в звании контр-адмирала и нач. штаба эскадры в звании капитана 1-го ранга. Поскольку остальные корабли эскадры стоят у стенки, казалось бы, руководителям эскадры надо было пойти в операцию, ее возглавить. Но главная ошибка состоит в том, что незачем было посылать в подобную операцию эсминцы. Такой же точки зрения придерживается Нач. Оперативного управления Главного Морского штаба контр-адмирал т. Богденко. Докладывая о вышеизложенном, прошу вмешаться, т. к. если и дальше будут так же неразумно использоваться надводные корабли, то Черноморский флот может остаться без легких сил, которые очень понадобятся в боях за Крым, и Северо-Западный район Черноморского побережья. Генерал-лейтенант береговой службы РОГОВ ''РЦХИДНИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 251. Л. 33-36.'' {{ГКО постановляет|стр.=528—530}} {{RusGov}} [[Категория:Военные документы СССР периода Великой Отечественной войны]] [[Категория:Совершенно секретные документы]] [[Категория:Документы СССР 1943 года]] [[Категория:Крым во Второй мировой войне]] [[Категория:Феодосия]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 0wyvk6snq6v2bbmaf79qbr0vuypabsp Викитека:К удалению 4 5056 5730514 5728794 2026-07-15T11:22:29Z Vladis13 49438 /* */ 5730514 wikitext text/x-wiki {{/Шапка}}<!-- Пожалуйста, НЕ УДАЛЯЙТЕ ШАПКУ и этот комментарий, начинайте новую тему ниже. Не забудьте скопировать название новой темы между /**/ в поле описания изменений --> == [[:Шаблон:Подтверждение]] == Не используется 15 лет. Автор [[Викитека:К удалению/Архив/2011#c-Bkmd-2011-02-08T22:31:00.000Z-Bkmd-2011-02-08T22:31:00.000Z|использовал]] его вместо шаблона {{t|к удалению}}, как мягкое предупреждение авторам оформить лицензию CC-BY. Дублирует [[:Шаблон:Vfd warning]], вместо которого использовался вопреки инструкции в {{t|к удалению}}. В нем сказано, что загрузивший — автор, но это может быть не так, ссылка введет в Википедию, а не на правило [[ВТ:АП]], где есть два разных случая (участник — переводчик, лицензия через VRTS, упрощенный шаблон без VRTS) и еще больше разных шаблонов. <br> К тому же, он размазывает обсуждения вне форума ВТ:КУ: [[Обсуждение участника:Abcd~ruwikisource#О проблеме «светоносной среды»/О проблеме светового дуализма|тут]] участник проигнорировал сказанное в шаблоне и просит ему продублировать на его СОУ, не понимая какой шаблон ставить (в Википедии по ссылке это не сказано). Текст [https://ru.wikisource.org/w/index.php?title=О_проблеме_«светоносной_среды»_(Мамедов)/О_проблеме_светового_дуализма&diff=prev&oldid=457356 не выносится] КУ, участники могут проигнорировать шаблон, т.е. нарушения АП проходят мимо ВТ:КУ. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:22, 15 июля 2026 (UTC) == [[:Файл:Отчёт-2016.pdf]] == {{перенесено с|Викитека:Форум/Авторское право#Файл:Отчёт-2016.pdf| [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:24, 17 июня 2026 (UTC)}} Мне кажется, подобный документ является объектом авторского права Эрмитажа. — [[Участник:KleverI|<font face="Verdana">'''K'''lever'''I'''</font>]] 11:30, 21 мая 2026 (UTC) : Имя пользователя похоже на имя начальника экспедиции --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 08:46, 22 мая 2026 (UTC) :* [[w:Участник:Adaxin]], [[w:Адаксина, Светлана Борисовна]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:24, 22 мая 2026 (UTC) * {{ping|Adaxin}}, укажите пожалуйста лицензию к документу. Это похоже на служебное произведение ([[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1295. Служебное произведение|ст. 1295. Служебное произведение]] ГК РФ). Насколько я понимаю, имушественными правами на него владела организация в течении 3 лет, с 2017 года написания, после чего права перешли вам, как автору, и вы опубликовали его здесь по свободной лицензии CC BY-SA. Тогда надо подтвердить права через [[ВТ:VRTS]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 10:25, 22 мая 2026 (UTC) * {{done|Удалено}}. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:38, 10 июля 2026 (UTC) == [[:Категория:Библиотекарь (журнал)]] == все страницы категории, кроме [[Библиотекарь (журнал)]], [[К очистке библиотек. Статья первая (Покровский)]] и [[Наши задачи (Крупская)]], - пустые безнадёжные болванки --[[Участник:TheyStoleMyNick|TheyStoleMyNick]] ([[Обсуждение участника:TheyStoleMyNick|обсуждение]]) 17:36, 4 марта 2026 (UTC) * Это не пустые болванки, а сломанные. Они вычитаны, но файлы были удалены на Викискладе, из-за чего страницы сломались. Чинить такую ситуацию, что тексты в Викитеке есть и свободны по лицензии, но отображение сломано, на фабрикаторе отказываются. <br>Надо либо сканы перезалить локально в Викитеку. Или вставить текст страниц не посредством тега <code><nowiki><pages index=.../></nowiki></code>, а посредством [[Справка:Включение#Включение с помощью функции #lst]]. {{ping|DomovSV}} [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:17, 4 марта 2026 (UTC) == [[Le blessé (Лермонтов?)]] == С КБУ, выставлено уч. [[user:Lanhiaze|Lanhiaze]]: «Текст не на русском; есть во французском разделе (см. интервики)». По теме: [[Викитека:Форум#Переводы с русского языка?]] --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:49, 30 января 2026 (UTC) == Молитвы без источников == === [[Молитвы на сон грядущим]] === Коллаж с интернет-блогов без источников, вероятно [[ВТ:САМИЗДАТ]] и нарушение [[ВТ:АП]] современных авторов. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:39, 31 августа 2025 (UTC) * Добавил источник, оставить.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 21:15, 22 октября 2025 (UTC) ** Источник не соответствует этому тексту. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:51, 24 октября 2025 (UTC) * Название страницы описательное, не относится к конкретному произведению, создавая предпоссылку заполнению бесконечным коллажем из чего-угодно. Если «Молитвы на сон грядущим» являются главой конкретного произведения, требуется переименовать ("Молитвослов/Молитвы на сон грядущим "?), если нет — разделить на отд. страницы с атрибуцией (авторство и проч. метаданные). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:47, 25 октября 2025 (UTC) === [[Царю Небесный]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) * Добавил источник, оставить.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 22:10, 22 октября 2025 (UTC) === [[Песнь Пресвятой Богородице/ДО]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Отпусты]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) * Добавил источник, оставить.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:25, 23 октября 2025 (UTC) ** Источник на церк.-слав., не соотвествует тексту. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:52, 24 октября 2025 (UTC) === [[Часослов]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Благодарственные молитвы по Святом Причащении]] === Тоже. 9 лет стоит шаблон «Нет источника», что проигнорировано участником, загрузившим текст. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Акафист Божественным Страстям Христовым]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === <s>[[Акафист Святителю Николаю]]</s> === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) :[[Акафист святителю и чудотворцу Николаю, архиепископу Мир Ликийских https://share.google/IIBPfWxMqKzCIkD7l]] [[Участник:Анастасия4453|Анастасия4453]] ([[Обсуждение участника:Анастасия4453|обсуждение]]) 04:15, 7 сентября 2025 (UTC) :Здравствуйте. Не удаляйте акафист Св. Николаю. Я отправила ссылку, подходит ли она? [[Участник:Анастасия4453|Анастасия4453]] ([[Обсуждение участника:Анастасия4453|обсуждение]]) 04:16, 7 сентября 2025 (UTC) :* Нет. Нужна библиограф. ссылка в каком бумажном издании тексты публиковались, и кто их автор. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 05:13, 7 сентября 2025 (UTC) :*:Отправляю данные: :*:Книги/Религия/Христианство/Православие/Богослужебная литература :*:Большой православный молитвослов :*:5(3 оценки) :*:Составитель Владимир Губанов :*:Характеристики :*:Редактор :*:Губанов Владимир :*:Издательство :*:Оранта, 2012 :*:ID товара :*:365661 :*:ISBN :*:978-5-4247-0036-1 :*:Язык :*:Русский :*:Страниц :*:560 (Газетная) :*:Вес :*:930 г :*:Размеры :*:270x208x34 мм :*:Тип обложки :*:7Б - твердая (плотная бумага или картон) :*:Оформление :*:Тиснение золотом :*:Иллюстрации :*:Без иллюстраций [[Участник:Анастасия4453|Анастасия4453]] ([[Обсуждение участника:Анастасия4453|обсуждение]]) 16:18, 19 октября 2025 (UTC) :*:Вот ещё информация: :*:Авторство приписывают: Митрополит Платон (Левшин). :*:Дата издания: 1795 год. :*:Существует множество современных изданий, например, «Вольный Странник» (2020) и «Благовест» (2024). [[Участник:Анастасия4453|Анастасия4453]] ([[Обсуждение участника:Анастасия4453|обсуждение]]) 16:26, 19 октября 2025 (UTC) :*:Издательство Вольный Странник :*:Год издания 2020 :*:Объём 32 :*:Тираж 10000 :*:Переплёт Мягкий :*:Формат 115х165 мм. :*:ISBN978-5-00178-031-1 :*:Артикул 3.01.01.01.07.119 [[Участник:Анастасия4453|Анастасия4453]] ([[Обсуждение участника:Анастасия4453|обсуждение]]) 16:28, 19 октября 2025 (UTC) :*:* Это всё малотиражный местячковый самиздат, не прошедший редакторский контроль. Издание «Вольный Странник» [https://vsbook.ru/katalog/vera/molitvy/akafist-svyatitelyu-nikolayu-chudotvortsu/ ISBN 978-5-00178-031-1] вроде содержит именно эту редакцию (в совр. орфографии с ударениями), но рекламный обрезок с сайта-магазина не позволяет вычитать текст.<br>Если текст создан в 1795 году, то должны быть издания, перешедшие в общественное достояние. Дореволюционные было бы идеально. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 03:12, 20 октября 2025 (UTC) :*:* [https://www.google.ru/books/edition/Большой_православный/JzoREAAAQBAJ?hl=ru&gbpv=1&pg=PT74&printsec=frontcover Вроде вот], изд-во Сретенского монастыря.<br>На [https://rutracker.org/forum/tracker.php?f=2215&nm=%EF%F0%E0%E2%EE%F1%EB%E0%E2%ED%FB%E9+%EC%EE%EB%E8%F2%E2%EE%F1%EB%EE%E2 торрентах] есть, [https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=5378874 Православный молитвослов. Псалтирь] (Печатается по изданию: Православный молитвослов и Псалтирь. Изд-во Московской Патриархии, 1980. 2015, PDF, DjVu), [https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=4510242 Православный молитвослов и Псалтирь] (Московской Патриархии, 1988, DjVu). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 03:12, 20 октября 2025 (UTC) :*:** — В выложенной версии: Начинается разделами «Велича́ние», «Тропа́рь, глас 4-й», «Конда́к, глас 3-й», которых нет в указанных печатных изданиях. В «Икос 1» лишнее ударение в «яви́ тебе́», навскидку видно. Далее список, по фразе на строчку, через точку с запятой.<br>— В изд. 2015 написано, что оно по изданию 1980 МП и «рекомендовано изд. Советом РПЦ», но нет благословления патриарха, немного сомнительное изд-во «Местная религиозная организцация …», ещё формат книги узкий (карманный?). Там список такой же, но через точку.<br>— В изд. 1988 МП с благославлением патриарха список в одном абзаце, со строчными буквами у фраз.<br>Я бы рекомендовал вычитать по изд. 1988. Лишнее удалить, если не будет приведён источник лучше/авторитетней. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:23, 22 октября 2025 (UTC) :* Также см. ниже [[#По всем]]. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:45, 7 сентября 2025 (UTC) * {{done|Оставлено}}. Сверил с источником, но могут быть излишние по сравн. с источником ударения. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:35, 25 октября 2025 (UTC) === [[Акафист Пресвятой и Животворящей Троице]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Акафист Духу Святому]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Канон покаянный ко Господу нашему Иисусу Христу]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Канон молебный ко Пресвятой Богородице]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Канон молебный при разлучении души от тела]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Проскомидия]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Канон Ангелу Хранителю]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Литургия Иоанна Златоуста]] === Тоже. 9 лет стоит шаблон «Нет источника», что проигнорировано участником, загрузившим текст. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) * Добавил источник, оставить.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:15, 23 октября 2025 (UTC) ** Источник на церк.-слав., не соотвествует тексту. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:53, 24 октября 2025 (UTC) === [[Литургия Василия Великого]] === Тоже. 9 лет стоит шаблон «Нет источника», что проигнорировано участником, загрузившим текст. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) * Добавил источник, оставить.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 14:15, 23 октября 2025 (UTC) ** Источник на церк.-слав., не соотвествует тексту. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:54, 24 октября 2025 (UTC) *** Возможно я что-то не заметил, [[Участник:Vladis13|Vladis13]] скажите, пожалуйста, а в чём несоответствие текстов из Служебника (на цся) с текстами в ВТ (в транслитерации)? --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 15:25, 24 октября 2025 (UTC) **** Во всём, если не указано что это транслитерация. Транслитерация это не корректура орфографии. Есть ли вообще официальные правила транслитерации с ЦСЯ… В Википедии пишут, что правил [[w:Церковнославянский язык#Грамматика и орфография церковнославянских текстов|грамматики и орфографии]] для ЦСЯ нет, и [[w:Церковнославянский язык#Фонетика и фонология|фонетика]] не совсем русская. Очевидно, что читателям и редакторам без церковного образования не очевидно, что означает существенная часть слов, правильно ли транслитерирована большая часть слов, и как произносятся слова оригинала.<br>Кроме того, нет ударений как минимум в первом абзаце.<br>Неплохо бы проверить и дальше по тексту. Нет ли там проблемы как с «Отпусты» выше, когда текст большими фрагментами не соответствует указанному источнику на ЦСЯ.<br>Почему там заголовок не на русском, и не соотв. указанному источнику? (ср. «БЖ҃Е́СТВЕННАЯ СЛÝЖБА», «᾿АРХЇЕПс҄КОПА КЕСАРÍИ КАППАДОКÍЙСКЇѦ.»)<br>Кстати, есть ли Викитеке вообще тексты, у которых источником указан ЦСЯ. Вроде, если были с ЦСЯ и др.-рус., то назывались переводами, а не транскрипцией. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:25, 24 октября 2025 (UTC) **** В продаже у изд-ва МП [https://www.rop.ru/shop/search?ht=fiz&s%5Bfolder_id%5D=1267201&extra_search=служебник Служебника] кроме как на ЦСЯ нет, поскольку собственно службы ведутся на ЦСЯ. На rutracker.org тоже. Т. ч. других авторитетных источников нет, надо привести в соответствие с этим. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 16:42, 24 октября 2025 (UTC) ******** [[Участник:Vladis13|Vladis13]]. Разве нельзя в графе ДРУГОЕ написать «транслитерация с цся» и таким образом решить вопрос? Если есть общие правила транслитерации с ДО на современный русский язык (і→и, ѳ→ф, ѣ→е.....), то почему эти же правила не применимы для транслитерации с цся? В цся есть слова под титлами, но для их расшифровки есть [http://kalugads.ru/wp-content/uploads/2016/12/Gamanovich.pdf Грамматика церковно-славянского языка Гамановича] или [https://lib.pravmir.ru/library/book/1984 Закон Божий Слободского], где все сокращения приводятся.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 17:16, 24 октября 2025 (UTC) ****** Можно, и даже нужно, и переименовать согласно [[ВТ:Версии текстов]]. Транслитирация русского гражданского шрифта, правила которого известны, не тоже, что с ЦСЯ, официальных правил которого нет. Как я выше написал, для владения ЦСЯ необходимо церковное образование или самообразование. Уверен, что никто из читателей не читал книги по вашим ссылкам. Явно её не читал выложивший этот текст, судя по массе ошибок (вкл. «БЖ҃Е́СТВЕННАЯ» без малого юса «Ѧ» в конце), ни вы, проглядев эти ошибки. В 1-й книге на с. 17 вижу таблицу, по которой «БЖ҃Е́СТВЕННАѦ» должно писаться «бжественна'''а'''», с «а» в конце; может где-то это описано, но кто знает… Кстати, это совр. книга, написанная в 1964 на дореформ. языке, репринт издан в Москве в не-церковном издательстве «Художественная литература», написана представителем РПЦЗ в США, отколовшейся от РПЦ в 1927 году… Это всё показывает, что ни РПЦ, ни УПЦ книгу не признавали; потом было ещё несколько переизданий в левых типографиях, более-менее авторит. первое и последнее изд. — в 2019 в Киеве, вероятно УПЦ МП. По 2-й ссылке вообще не понял где смотреть, навскидку там исключительно совр. рус. текст. {{pb}}Но это лирика. Претензия, как я написал, к тому, что не указано что это транслитерация. И что источники здесь, и тем более в других номинациях, даны «на отвали» — не соответствуют номинированным текстам или являются самиздатом местячковых типографий; это не является авторитетными источниками, по которыми можно вычитывать выложенные тексты. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:17, 24 октября 2025 (UTC) **** Слободского нужно смотреть [https://archive.org/details/B-001-033-446-ALL/page/93/mode/1up здесь], извините, дал не ту ссылку. А причем здесь откололась или нет? Вопрос о грамматике, а не о вероучении. После объединения РПЦ и РПЦЗ в 2007, какое имеет значение предыдущее разделение? Неужели книга Гамановича признана еретической в РПЦ? Малый юс ('''Ѧ''') транслитерируется как '''Я''' у Слободского. Мне непонятно: „Уверен, что никто из читателей не читал книги по вашим ссылкам.“ Да мало ли кто чего не читал? Я согласен, что выложивший тексты, мягко говоря, оформил их неряшливо. Я лишь попытался сохранить их в ВТ. Если вы считаете, что моя попытка бессмысленна, то вы, как администратор, сделайте как считаете нужным.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 21:32, 24 октября 2025 (UTC) ***** Притом что книга не считается авторитетной в РПЦ. И когда я пишу что нет официальных правил транслитерации с ЦСЯ, а меня в ответ начинают закидывать ссылками, одна из которых левая (в религ.-полит. и переносном смыслах), др. ошибочная и даже в исправленой нет каких-либо правил… Опять же «на отвали»… К чему это приведет кроме потери времени на постороннее изучение, дискуссию и раздражения. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:32, 25 октября 2025 (UTC) ****** Вначале я не хотел участвовать в этом обсуждении. Надеялся, что найдутся люди, которые предоставят исходники (найти их можно, только нужно время). Но шли месяцы, а изменений к сожалению не было.... Теперь, что касается книги Слободского. До последней бессрочной блокировки в ВП успел написать [[w:Закон Божий (Слободской)|статью]], перед написанием книга Закон Божий (Слободской) мною была внимательно прочитана и вопрос относительно книги достаточно подробно изучен. Не претендуя на непререкаемую истину, считаю: книга для РПЦ ― АИ (миллионные тиражи, использование её как основной учебник по одноименной дисциплине в РПЦ, переводы на иные языки); в целом книга достаточно верно и лаконично отображает православное вероучение, сформированное к началу 20 века. К недостаткам книги можно отнести неуклюжие попытки согласовать религиозную доктрину с научными данными — небольшие тексты набранные маленькими буквами (о днях творения, о потопе и т. п.), которые являются калькой из сочинений католических или протестантских теологов. Но это всё лирика, нас больше интересует транслитерация с цся на русский. Здесь мы обнаружим, что правила транслитерации, изложенные в книге Слободского, используются «по полной программе», т. к. эти тексты транслитерируются работниками РПЦ.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:55, 26 октября 2025 (UTC) ******* Про признание книги в РПЦ я заметил по книгу Гамановича. Я ничего не говорил про книгу Слободского. Про нее я написал, что по приведенной ссылке вижу только таблицу с алфавитом ЦСЯ, без каких-либо правил транслитерации. Зачем пытаться меня убеждать о наличии таковых официальных правил ссылками вникуда. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 14:38, 26 октября 2025 (UTC) ******** Возможно вы неверно меня поняли.→ Транслитерацией с цся занимаются деятели РПЦ , они используют для этого транслитерацию из Слободского. Кто мешает для ВТ её ввести? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 17:34, 26 октября 2025 (UTC) ********* 6 раз кликаю по предоставленной ссылке на страницу книги Слободского... Но чуда не случается, там по прежнему то же, о чём я написал в пред. реплике чуть выше... [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:18, 26 октября 2025 (UTC) ***** Вы могли бы сделать ремарку о ЦСЯ к указанному источнику и привести текст в соответствие с ним? [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:35, 25 октября 2025 (UTC) ****** Ремарку можно сделать, для приведения текста к источнику нужно время. Но я хотел бы предложить вам следующее: в ВТ добавить правило, взятое из учебника Слободского, о транслитерации текстов с цся на русский и на него ссылаться в подобных случаях. --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:55, 26 октября 2025 (UTC) ******* Стоит ли... Правил я пока не увидел. Нет потенциала чтобы добавлять справку. Обычно все тексты есть на гражданском шрифте (вроде молитвослова). На ЦСЯ только Служебник вроде, его транслитерация есть на сайтах, добавлена к нам, хватило бы и ремарки к источнику. Другим текстам, если таковые найдутся, одной транслитерации не хватит, необходим перевод с проф. комментариями, как текстам на древне-рус. яз. Аудитория крайне единичная. Кто изучает ЦСЯ, читает его не здесь, а с книг, даже не со сканов, поскольку есть проблема шрифтов, невозможность отображения построчного перевода и авторских прав на проф. комментарии.<br>Это обсуждение показывает, что кроме вас и других опытных участников Викитеки это никому не нужно. И здесь то всё ограничивается мимолетным желанием найти источник, чтобы закрыть номинацию КУ… [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 15:26, 26 октября 2025 (UTC) ******** РПЦ в транслитерации ещё в СССР издали 12 книг ― 24 тома «Зеленые минеи». https://azbyka.ru/zelenye-minei Как вы думаете их набирали без правил? [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 17:42, 26 октября 2025 (UTC) ********* Вопрос не ко мне, РПЦ не уполномочило меня вводить официальные правила транслитерации с ЦСЯ. По этой ссылке перевод, а не транслитерация. Причём чудаковатый, совр. орфография, а окончания « -аго» оставлены, квази-ДО стилистика, вроде «Коммерсантъ» с ять. Хотя, в старину было мнение, что в Питере и на Украине «окают», а в Москве «акают», сейчас-то благодаря единому теле-радиовещанию этого не осталось, но может в московском патриархате так принято… Кстати, по ссылке не указано издание (левый самиздат?), [https://azbyka.ru/otechnik/Pravoslavnoe_Bogosluzhenie/mineja-sentjabr/1_1 вот с источником издания РПЦ] (12 томов, 2002). [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 20:40, 26 октября 2025 (UTC) ********** Это никакой не чудаковатый перевод, а самый классический пример транслитерации с цся, сравните, пожалуйста, [https://azbyka.ru/otechnik/Pravoslavnoe_Bogosluzhenie/mineja-na-tserkovnoslavjanskom-jazyke-sentjabr/1 с текстом на цся]. [[w:Издательский совет Московского патриархата|Издательский совет Московского патриархата]] на протяжении 8 лет в СССР транслитерировал и издавал полное собрание богослужебных Миней в 24 книгах, а кое-кто не признает официальные правила транслитерации с ЦСЯ. :-) Интересно, а кто вообще, кроме РПЦ, занимался изданием транслитерируемых текстов с цся? Сможете назвать хотя бы одну организацию? Учитывая, что руководство РПЦ в полном составе было сотрудниками КГБ (сейчас ФСБ), издательский отдел МП, как и типография, работали официально в СССР, вполне можно считать данные правила транслитерации официальными правилами транслитерации с ЦСЯ. Других правил, насколько мне известно, не существует. --[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 10:09, 27 октября 2025 (UTC) *********** Вы сами сравнивали его? 😉 Тексты разные. Это вольный перевод, тупо первые строки: «[https://azbyka.ru/otechnik/Pravoslavnoe_Bogosluzhenie/mineja-na-tserkovnoslavjanskom-jazyke-sentjabr/1 матере]» -> «[https://azbyka.ru/otechnik/Pravoslavnoe_Bogosluzhenie/mineja-sentjabr/1_1 матери]», «И҆ собо́ръ прест҃ы́ѧ бцⷣы, и҆́же въ мїасі́нѣхъ: И҆ ст҃а́гѡ мч҃ника а҆їѳала̀: И҆ ст҃ы́хъ мч҃ницъ м҃ же́нъ:» -> «И святы́х му́чениц 40 жен». «И҆ ст҃а́гѡ а҆ммꙋ́на дїа́кона, и҆ ᲂу҆чи́телѧ и҆́хъ: И҆ ст҃ы́хъ мꙋ́чєникъ каллі́сты, є҆ѵо́да и҆ є҆рмоге́на, самобра́тїй: И҆ па́мѧть пра́веднагѡ і҆и҃сꙋ́са, сы́на наѵи́на: Ве́черъ, Блаже́нъ мꙋ́жъ, а҃ а҆нтїфѡ́нъ:» -> «и свята́го Амму́на диа́кона, учи́теля их ВЕ́ЧЕР Блаже́н муж: 1-й антифо́н;». Какое правило транслитерации требует удаления запятых и целых строк?<br>Даже по этим первым строкам видно, что в переводе на рус. язык перевели «матери». Службы ведутся по книгам на ЦСЯ, переводы на совр. гражданский язык — это ознакомительная литература для широкого круга верующих без церковного образования. Всё в нём в современной орфографии, поэтому окончания « -ага» это старомосковская стилистика. Не говорят так.{{pb}}> ''кто вообще, кроме РПЦ, занимался изданием транслитерируемых текстов с цся?''<br>Не знаю, я далёк от этого. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 13:54, 28 октября 2025 (UTC) ************ Это всё же не перевод. Здесь переведены на русский только пояснительные надписи (их во время богослужения вслух не озвучивают с клироса в церквах), сами же тексты, которые поют и читают на клиросе это как раз транслитерация. В РПЦ во время богослужения поют и читают как по «зеленым миням» ― транслитерированным текстам (2 источник), так и по «коричневым минеям» ― текстам на цся (1 источник). [[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 11:47, 1 ноября 2025 (UTC) === [[Литургия Преждеосвященных Даров]] === Тоже. 9 лет стоит шаблон «Нет источника», что проигнорировано участником, загрузившим текст. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Молитвы утренние]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) * Добавил источник, оставить.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 21:16, 22 октября 2025 (UTC) ** Источник не соответствует тексту, посторонние сноски. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:56, 24 октября 2025 (UTC) * Проблема, с названием страницы, предполагающим бесконечную свалку чего угодно. См. [[#Молитвы на сон грядущим]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:02, 25 октября 2025 (UTC) === [[Последование вечерни]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Акафист Пресвятой Богородице]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Акафист Иисусу Сладчайшему]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Последование ко Святому Причащению]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Молитвы в продолжении дня]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) * Проблема, с названием страницы, предполагающим бесконечную свалку чего угодно. См. [[#Молитвы на сон грядущим]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 08:58, 25 октября 2025 (UTC) === [[Акафист Покрову Пресвятыя Богородицы]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Акафист Воскресению Христову]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Акафист преподобному Сергию Радонежскому]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) * Добавил источник, оставить.--[[Участник:Wlbw68|Wlbw68]] ([[Обсуждение участника:Wlbw68|обсуждение]]) 21:27, 22 октября 2025 (UTC) ** Источник не соответствует тексту. нет ударений. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 04:57, 24 октября 2025 (UTC) === [[Молитва честному и животворящему Кресту Господню]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:53, 31 августа 2025 (UTC) === [[Прокимны и аллилуиа воскресны]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:55, 31 августа 2025 (UTC) === [[Последование утрени]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 22:56, 31 августа 2025 (UTC) === [[Молитвы ко Пресвятой Богородице]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:02, 31 августа 2025 (UTC) * Проблема, с названием страницы, предполагающим бесконечную свалку чего угодно. См. [[#Молитвы на сон грядущим]]. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 09:00, 25 октября 2025 (UTC) === [[Акафист великомученику Пантелеимону]] === Тоже. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:02, 31 августа 2025 (UTC) === По всем === В энциклопедии Лопухина [https://azbyka.ru/otechnik/Lopuhin/pravoslavnaja-bogoslovskaja-entsiklopedija-ili-bogoslovskij-entsiklopedicheskij-slovar-tom-1/201 упоминается] киевское издание акафистов 1703 года. Это оно?: «Акафисты в них же каноны стихиры и стиховны на всю седмицу» [https://kp.rusneb.ru/item/material/akafisty-v-nih-zhe-kanony-stihiry-i-stihovny-na-vsyu-sedmicu Вильна 1628], [https://kp.rusneb.ru/item/material/akafisty-s-stihiry-i-kanony-i-s-prochimi-moleniyami Львов 1699]; там какие-то молитвы и каноны. Может там есть, но книга на церк.-слав., я искать там тесты не буду, ищите. Может есть издания современней на рус. языке, желательно дореволюционные.<br>В помощь поиска источников [http://www.liturgica.ru/bibliot/akafist.html статья] в «Журнале МП» 2000, [https://www.pravenc.ru/text/63814.html статья] в «Православная энциклопедия». Фундаментальный труд А. Попова «[https://azbyka.ru/otechnik/Aleksandr_Popov/pravoslavnye-russkie-akafisty/ Православные русские акафисты]». Там есть [https://azbyka.ru/otechnik/Aleksandr_Popov/pravoslavnye-russkie-akafisty/2_4 обзор вариантов а. Николаю Ч. ], может есть выложенный у нас текст, я не вчитывался. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 05:44, 7 сентября 2025 (UTC) По всем вышеперечисленным: прошу не торопиться с удалением. Постараюсь (не обещаю быстро, но постараюсь) найти сканы молитвословов в ОД (один уже есть на Викискладе) и заменить эти тексты основанными на сканах. — [[Участник:Lozman|Lozman]] ([[Обсуждение участника:Lozman|talk]]) 18:55, 7 сентября 2025 (UTC) :Некоторые сканы молитвословов можно [https://rusneb.ru/search/?by=document_publishyearsort&order=asc&q=%D0%BC%D0%BE%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B2%D0%BE%D1%81%D0%BB%D0%BE%D0%B2&c%5B7%5D=5&c%5B15%5D=32&c%5B17%5D=14&c%5B19%5D=31&c%5B21%5D=23&c%5B23%5D=5&c%5B25%5D=4&c%5B27%5D=28&c%5B29%5D=32&c%5B30%5D=3&c%5B31%5D=14&c%5B32%5D=30&c%5B33%5D=31&c%5B34%5D=25&c%5B35%5D=23&c%5B36%5D=7&c%5B37%5D=5&c%5B38%5D=13&c%5B39%5D=4&c%5B40%5D=22&c%5B41%5D=28&c%5B42%5D=32&access%5B0%5D=open& скачать в Национальной электронной библиотеке] --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 12:31, 12 сентября 2025 (UTC) == [[:Шаблон:Скан]] == [[Викитека:Форум#Неочевидность оформления ссылкок на файлы шаблоном Скан]]. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:09, 29 апреля 2024 (UTC) : Я начал пользоваться этим шаблоном, т.к. не нашел ничего лучшего. [[Служебная:Ссылки_сюда/Шаблон:Скан|Использований немного]], можно и переделать под [[Шаблон:Источник]] близкий по смыслу Было: * {{Скан|Право женщин на море (Седов)|1908. Право женщин на море.pdf|Право женщин на море}} (1908) * [[Путешествие на Колыму в 1909 г. (Седов)|Путешествие на Колыму в 1909 г.]] // Записки по гидрографии, т. XLI, вып. 2—3, Петроград, 1917. * {{скан|Путешествие в Колыму и на Новую Землю в 1909—10 гг. (Седов)|Путешествия в Колыму и на Новую Землю в 1909—1910 гг. (Седов, 1917).pdf|Путешествие в Колыму и на Новую Землю в 1909—10 гг.}}, П., 1917. <!-- [[Индекс:Путешествия в Колыму и на Новую Землю в 1909—1910 гг. (Седов, 1917).pdf]] --> * {{скан|Экспедиция по исследованию губы Крестовой на Новой Земле в 1910 г. (Седов)|Экспедиция по исследованию губы Крестовой на Новой Земле в 1910 г.pdf|Экспедиция по исследованию губы Крестовой на Новой Земле в 1910 г.}} / Записки по гидрографии, т. XLIII, 1919. * {{скан|Как я открою Северный полюс (Седов)|1912. Как я открою Северный полюс.pdf|Как я открою Северный полюс}} // Синий журнал. — 1912. — № 13. — С. 6—7. Станет: * {{Источник|1908. Право женщин на море.pdf|&nbsp;}} [[Право женщин на море (Седов)|Право женщин на море]] (1908) * [[Путешествие на Колыму в 1909 г. (Седов)|Путешествие на Колыму в 1909 г.]] // Записки по гидрографии, т. XLI, вып. 2—3, Петроград, 1917. * {{Источник|Путешествия в Колыму и на Новую Землю в 1909—1910 гг. (Седов, 1917).pdf|&nbsp;}} [[Путешествие в Колыму и на Новую Землю в 1909—10 гг. (Седов)|Путешествие в Колыму и на Новую Землю в 1909—10 гг.]], П., 1917. * {{Источник|Экспедиция по исследованию губы Крестовой на Новой Земле в 1910 г.pdf|&nbsp;}} [[Экспедиция по исследованию губы Крестовой на Новой Земле в 1910 г.]] / Записки по гидрографии, т. XLIII, 1919. * {{Источник|1912. Как я открою Северный полюс.pdf|&nbsp;}} [[Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс]] // Синий журнал. — 1912. — № 13. — С. 6—7. Разница только в оформлении и коде, так что несущественно --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 10:25, 30 апреля 2024 (UTC) * Есть ли идеи касательно того, что шаблон конфликтует с шаблоном «{{t|2О}}, позволяющим сделать иконку „Ѣ“ для ссылки на страницу в ДО. Значок ставится впереди ссылки.»? В этих примерах страницы в ДО. <small>''{ перенесено на [[Викитека:Форум]] ''}</small> [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 21:07, 1 мая 2024 (UTC) ::Конфликта с {{t|2О}} особо нет. Можно комбинировать шаблоны хоть спереди, хоть сзади --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 14:13, 4 мая 2024 (UTC) : Есть ещё шаблон {{tl|Data}}, но он делает только ссылку на файл (а два других упомянутых здесь шаблона умеют делать ссылку на индекс при его наличии). Хорошо бы определиться какой вариант оформления является предпочтительным и зафиксировать в справке, чтобы было единообразное оформление --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 06:29, 20 мая 2024 (UTC) * {{Источник|1912. Как я открою Северный полюс.pdf|&nbsp;}} {{2О|Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс}} * {{скан||1912. Как я открою Северный полюс.pdf|}} {{2О|Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс}} * {{Data|1912. Как я открою Северный полюс.pdf|PDF}} {{2О|Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс}} * {{2О|Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс}} {{Источник|1912. Как я открою Северный полюс.pdf|&nbsp;}} * {{2О|Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс}} {{Источник|1912. Как я открою Северный полюс.pdf}} * {{2О|Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс}} {{скан||1912. Как я открою Северный полюс.pdf|}} * {{2О|Как я открою Северный полюс (Седов)|Как я открою Северный полюс}} {{Data|1912. Как я открою Северный полюс.pdf|PDF}} :* Мне нравится когда значки после ссылки, этим не смещают ссылки в списках. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:15, 20 мая 2024 (UTC) :* Ссылку на скан желательно подписать, мелкий значок совершенно не понятен, и не понятно что он кликабельный. Значок Викисклада более яркий и узнаваемый. Хотя значок книги чуть более связан с темой, но это не помогает, ибо он блеклый и незаметный. На смартфоне/планшете его не видно, сливается с фоном, только нижняя его часть заметна как непонятная закорючка длинной 1 мм. Значки шаблона {{t|data}} яркие и узнаваемые <small>(это стандартные иконки [https://www.adobe.com/ru/legal/permissions/icons-web-logos.html#pdfs Acrobat PDF], Djvu, иконка картинки, и по умолчанию Викисклада; определяются 2-м параметром шаблона, но можно добавить автоопределение по расширению файла)</small>. Но опять же не понятно что эти малюсенькие значки длинной 1 мм - ссылки. Ссылка с текстом "PDF" была бы возможно лучше, хоть не всегда сканы в формате PDF, но это можно игнорировать. Ну или "скан", хотя это слово наверно не всем понятно, это мы к нему привыкли.--[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:15, 20 мая 2024 (UTC) :* В шаблоне "источник" длинющую надпись по умолчанию "скан, размещённый на Викискладе" надо укоротить хотя бы до "скан на Викискладе", если нет других идей, или лучше просто до "скан", поскольку по умолчанию все тут в проектах Викимедиа, дополнительные внешние ссылки на сканы, вроде "PDF на сайте РГБ" на практике подписываются. Когда есть индекс, шаблон указывает на него, поэтому надпись "скан, размещённый на Викискладе" становится ложна, предлагаю при наличии индекса изменить, например, на "Индекс и скан". --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:15, 20 мая 2024 (UTC) ::* Условие для смены надписи при наличии индекса я уже добавил раньше. Например, {{источник|Жар-Птица (Бальмонт) 1907.pdf}}. Сокращение надписей приветствую --[[Участник:Butko|Butko]] ([[Обсуждение участника:Butko|обсуждение]]) 11:31, 21 мая 2024 (UTC) :* Шаблоны "источник"/"скан"/"data” надо объединить. Может под названием "скан". Поскольку другие подменяют понятия, слово "источник" (текста) значит и сайт и книгу на руках, но никак не скан; слово "data" непонятно о чем. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 11:15, 20 мая 2024 (UTC) == [[:Шаблон:PD-Layout]] == Странный шаблон, подменяющий начало и оформление таблицы включаемого шаблона. [https://ru.wikisource.org/wiki/Служебная:Ссылки_сюда?target=Шаблон:PD-Layout&namespace=10 Используется] только для [[:Шаблон:PD-author-RusEmpire]], можно было бы вставить его непосредственно туда. Но номинированный шаблон когда-то предполагалось использовать для расширения Викисклада [[c:Commons:Machine-readable data]], как показало время, оно нигде не используется и только вредит, см. [[Обсуждение шаблона:License#Странные параметры]]. [[wikt:хрень]]? Кроме того, это нужно заменить на CSS, в случае оставления шаблона. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 12:51, 21 августа 2023 (UTC) == [[Губернатор (Андреев)/Весь текст]] == Дубль [[Губернатор (Андреев)]]. Аналогично [[Викитека:К удалению/Архив/2019#Восемьдесят тысяч вёрст под водой (Жюль Верн/Вовчок)/Один файл/ДО|80 тысяч верст под водой]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:27, 15 марта 2023 (UTC) * Сюда же остальные подобные дубли: [[Хозяйка (Достоевский)/Весь текст]], [[Красный смех (Андреев)/Весь текст]], [[Эрос у Платона (Лосев)/Весь текст]], [[Рассказ о Сергее Петровиче (Андреев)/Весь текст]], [[Бесприданница (Островский)/Весь текст]], [[Жизнь Василия Фивейского (Андреев)/Весь текст]], [[Яр (Есенин)/Весь текст]], [[Двойник (Достоевский)/Весь текст]], [[Беспокойный адмирал (Станюкович)/Весь текст]], [[Бойцы (Мамин-Сибиряк)/Весь текст]], [[Бедные люди (Достоевский)/Весь текст]], [[Что делать? (Чернышевский)/Весь текст]], [[Бешеные деньги (Островский)/Весь текст]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:33, 15 марта 2023 (UTC) ** Мне кажется, страницы с полным текстом на одной странице лучше и удобней. И по формату, и по удобству чтения на гаджетах. (Тем более, что почти 100% читалок не поддерживают интернет, или работают с интернет и с сайтом Викитеки неприемлемо глючно.)<br>Можно заменить «Весь текст» на включения из подстраниц, или наоборот, в них включать фрагменты с полного текста. С помощью функции <code><nowiki>#lst</nowiki></code>. Вроде: <code><nowiki>{{#lst:Губернатор (Андреев)/I|имя_секции}}</nowiki></code>. ([[mw:Extension:Labeled Section Transclusion/ru]]) [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 05:06, 16 марта 2023 (UTC) *** Если оставлять «весь текст» в случае небольших произведений, то тогда предлагаю удалить отдельные страницы-главы, с переносом «всего текста» на место оглавления и с простановкой навигации (по типу как [[В чём моя вера? (Толстой)|тут]] или [[Салическая правда|тут]]). Что-то одно надо выбрать, дублирование текста из одного и того же источника — такое себе. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 05:33, 16 марта 2023 (UTC) **** Согласен. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:01, 16 марта 2023 (UTC) == [[:Шаблон:Выступ]] == Дубль шаблона {{t|Висячий отступ}}. Последний имеет более широкий функционал, позволяя продожать абзацы с отсупом на следующих страницах. (Из-за данного недостатка имеются проблемы участников, см. текущий [[ВТ:Ф#Путешествие по Северу России в 1791 году|запрос на форуме]].) Также {{t|Висячий отступ}} создаёт корректную html-разметку, обёртывая абзац текста в тег <code><nowiki><p></nowiki></code>, в то время как номинированный обёртывает в <code><nowiki><div></nowiki></code>. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:32, 25 мая 2022 (UTC) == [[:Категория:Импорт/lib.ru]] == Эта тема для быстрого удаления страниц, импортированных ботом ([[ВТ:Проект:Импорт текстов/Lib.ru]]). С сайта-донора загружено много мусора: тексты нарушающие АП, дублирующие существующие страницы, не на русском языке и др. База данных с текстами очень большая. не всё удалось автоматически обработать и очистить.<br> Предлагаю не открывать темы для каждой страницы, их крайне много, а просто указывать страницы или их группы списком.<br> Или ставить [[:Категория:К быстрому удалению/lib.ru/Нарушение АП]] на страницу, это может быть быстрее. --[[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 23:52, 18 апреля 2022 (UTC) <small>/ ... [[Викитека:К удалению/Архив/2023#Категория:Импорт/lib.ru|архивированные номинации]], [[Викитека:К удалению/Архив/2022#Категория:Импорт/lib.ru|архивированные номинации (2022)]] ... /</small> * [[Мистицизм и канонизация Розанова (Троцкий)]] — дубль [[Литература и революция (Троцкий)]] (один из разделов текста). [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 17:59, 11 февраля 2023 (UTC) ** Там надо разобраться. Статья имеет собственное название, в примечании указано, что издавалось отдельной статьёй (''Петроградская правда. 1922. 21 сент. Печатается по кн.: Троцкий Л. Д. Литература и революция. '') [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:19, 11 февраля 2023 (UTC) * [[Так говорил Заратустра (Ницше)/Версия 2]] дубль [[Так говорил Заратустра (Ницше; Антоновский)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:45, 10 мая 2023 (UTC) * [[Рассказ о Сергее Петровиче (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Рассказ о Сергее Петровиче (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:02, 29 августа 2023 (UTC) * [[Полёт (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Полёт (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:23, 31 августа 2023 (UTC) * [[Петька на даче (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Петька на даче (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:25, 31 августа 2023 (UTC) * [[Памятник (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Памятник (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:26, 31 августа 2023 (UTC) * [[Жизнь Василия Фивейского (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Жизнь Василия Фивейского (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:27, 31 августа 2023 (UTC) * [[Жили-были (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Жили-были (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:29, 31 августа 2023 (UTC) * [[Ложь (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Ложь (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:30, 31 августа 2023 (UTC) * [[Друг (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Друг (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:31, 31 августа 2023 (UTC) * [[Защита (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Защита (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:34, 31 августа 2023 (UTC) * [[Из жизни штабс-капитана Каблукова (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Из жизни штабс-капитана Каблукова (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:35, 31 августа 2023 (UTC) * [[Из жизни шт.-капит. Каблукова (Андреев)]] дубль [[Из жизни штабс-капитана Каблукова (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:35, 31 августа 2023 (UTC) * [[К звёздам (Андреев)/Версия 2]] дубль [[К звёздам (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:36, 31 августа 2023 (UTC) * [[Дневник Сатаны (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Дневник Сатаны (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:37, 31 августа 2023 (UTC) * [[Ангелочек (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Ангелочек (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:38, 31 августа 2023 (UTC) * [[Баргамот и Гараська (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Баргамот и Гараська (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:39, 31 августа 2023 (UTC) * [[Весенние обещания (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Весенние обещания (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:40, 31 августа 2023 (UTC) * [[Великан (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Великан (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:41, 31 августа 2023 (UTC) * [[Валя (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Валя (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:43, 31 августа 2023 (UTC) * [[Гостинец (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Гостинец (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:45, 31 августа 2023 (UTC) * [[Вор (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Вор (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:46, 31 августа 2023 (UTC) * [[Весной (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Весной (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:47, 31 августа 2023 (UTC) * [[В темную даль (Андреев)/Версия 2]] дубль [[В тёмную даль (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:49, 31 августа 2023 (UTC) * [[В подвале (Андреев)/Версия 2]] дубль [[В подвале (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:50, 31 августа 2023 (UTC) * [[В Сабурове (Андреев)/Версия 2]] дубль [[В Сабурове (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:51, 31 августа 2023 (UTC) * [[Большой шлем (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Большой шлем (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:52, 31 августа 2023 (UTC) * [[В тумане (Андреев)/Версия 2]] дубль [[В тумане (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:53, 31 августа 2023 (UTC) * [[Бен-Товит (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Бен-Товит (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:53, 31 августа 2023 (UTC) * [[Алеша-дурачок (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Алеша-дурачок (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:54, 31 августа 2023 (UTC) * [[Книга (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Книга (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:55, 31 августа 2023 (UTC) * [[Иностранец (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Иностранец (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:56, 31 августа 2023 (UTC) * [[Жизнь человека (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Жизнь человека (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:57, 31 августа 2023 (UTC) * [[Город (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Город (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 20:57, 31 августа 2023 (UTC) * [[Рассказ о семи повешенных (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Рассказ о семи повешенных (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:01, 31 августа 2023 (UTC) * [[Случай (Андреев)/Версия 2]] версия [[Случай (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:03, 31 августа 2023 (UTC) * [[Первый гонорар (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Первый гонорар (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:04, 31 августа 2023 (UTC) * [[Праздник (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Праздник (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:04, 31 августа 2023 (UTC) * [[Рогоносцы (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Рогоносцы (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:05, 31 августа 2023 (UTC) * [[Молодежь (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Молодежь (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:06, 31 августа 2023 (UTC) * [[Молчание (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Молчание (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:07, 31 августа 2023 (UTC) * [[Мельком (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Мельком (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:07, 31 августа 2023 (UTC) * [[Марсельеза (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Марсельеза (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:08, 31 августа 2023 (UTC) * [[На станции (Андреев)/Версия 2]] дубль [[На станции (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:08, 31 августа 2023 (UTC) * [[Мысль (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Мысль (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:10, 31 августа 2023 (UTC) * [[Нет прощения (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Нет прощения (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:11, 31 августа 2023 (UTC) * [[Кусака (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Кусака (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:12, 31 августа 2023 (UTC) * [[Красный смех (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Красный смех (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:13, 31 августа 2023 (UTC) * [[На реке (Андреев)/Версия 2]] дубль [[На реке (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:14, 31 августа 2023 (UTC) * [[Из рассказа, который никогда не будет окончен (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Из рассказа, который никогда не будет окончен (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:14, 31 августа 2023 (UTC) * [[Набат (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Набат (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:15, 31 августа 2023 (UTC) * [[Христиане (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Христиане (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:19, 31 августа 2023 (UTC) * [[Предстояла кража (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Предстояла кража (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 18:56, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Стена (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Стена (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 18:57, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Чёрные маски (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Чёрные маски (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 18:58, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Что видела галка (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Что видела галка (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:00, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Утенок (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Утёнок (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:01, 5 сентября 2023 (UTC) * [[У окна (Андреев)/Версия 2]] дубль [[У окна (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:02, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Смех (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Смех (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:04, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Прекрасна жизнь для воскресших (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Прекрасна жизнь для воскресших (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:05, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Губернатор (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Губернатор (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:06, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Возврат (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Возврат (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:12, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Елеазар (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Елеазар (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:13, 5 сентября 2023 (UTC) * [[Царь Голод (Андреев)/Версия 2]] дубль [[Царь Голод (Андреев)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 19:20, 5 сентября 2023 (UTC) ** Больша́я часть новых версий текстов мне кажется лучше старых. Например: [[Жизнь Василия Фивейского (Андреев)/Версия 2]] и<br>[[Жизнь Василия Фивейского (Андреев)]], — на старой давно умерший источник, хуже вёрстка. На [[Жили-были (Андреев)]] зачем- то понапиханы <code><nowiki><div class="indent"></nowiki></code> в каждую главу, а ссылка — на тот же сайт lib.ru. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 17:57, 6 сентября 2023 (UTC) *** Если так, то тогда надо удалить старые страницы с переименованием новых. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 18:04, 6 сентября 2023 (UTC) ** На сайте-источнике похоже обновили часть этих тестов по другому изданию. — В [[Первый гонорар (Андреев)/Версия 2]] сломанная вёрстка с тегом ''pre'', где источником указано «М.:<br>„Недра“, 1980». А по ссылке-источнику http://az.lib.ru/a/andreew_l_n/text_0110.shtml сейчас там в нормальной верстке текст из «Москва: Художественная литература, 1990».<br>Тексты содержат подробные комментарии редактора о произведениях. Если никого не заинтересует перенос оттуда какой-то информацию, то чуть позже удалим новые дубли. [[Участник:Vladis13|Vladis13]] ([[Обсуждение участника:Vladis13|обсуждение]]) 18:05, 6 сентября 2023 (UTC) * [[Крыша мира (Мстиславский)/Версия 2]] дубль [[Крыша мира (Мстиславский)]]. Предисловие — АП [[w:Подольный, Роман Григорьевич|Подольного]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 21:43, 12 октября 2023 (UTC) * [[Ц. П. Балталон: краткая справка (Балталон)]] — статья из Российская педагогическая энциклопедия. — М: «Большая Российская Энциклопедия». Под ред. В. Г. Панова. Том 1, 1993, с. 69-70. [[Участник:Henry Merrivale|Henry Merrivale]] ([[Обсуждение участника:Henry Merrivale|обсуждение]]) 17:38, 9 декабря 2023 (UTC) * [[О Парке чудес (Беляев)]] — автор: Л. К. Циолковская (1881—1957) [[Участник:Henry Merrivale|Henry Merrivale]] ([[Обсуждение участника:Henry Merrivale|обсуждение]]) 14:09, 15 января 2024 (UTC). * [[В киргизских степях (Беляев)/Версия 2]] — дубль [[В киргизских степях (Беляев)]]. [[Участник:Henry Merrivale|Henry Merrivale]] ([[Обсуждение участника:Henry Merrivale|обсуждение]]) 09:09, 16 января 2024 (UTC). * [[Пути научной фантастики (Беляев)]] — автор: [[w:Владко, Владимир Николаевич|Владко, В. Н.]] (1900—1974). [[Участник:Henry Merrivale|Henry Merrivale]] ([[Обсуждение участника:Henry Merrivale|обсуждение]]) 10:27, 16 января 2024 (UTC). * [[Еще о типах марсиан (Беляев)/Версия 2]] — дубль [[Ещё о типах марсиан (Беляев)]]. [[Участник:Henry Merrivale|Henry Merrivale]] ([[Обсуждение участника:Henry Merrivale|обсуждение]]) 11:14, 16 января 2024 (UTC). * [[Переписка с К. Э. Циолковским (Беляев)]] — Нарушение АП: автор Эдуард Кудрявцев был жив в 2005 (статья опубликована в [https://magazines.gorky.media/neva/2005/4/perepiska-pisatelya-fantasta-a-r-belyaeva-s-k-e-cziolkovskim.htmlжурнале Нева, номер 4, 2005]. [[Участник:Henry Merrivale|Henry Merrivale]] ([[Обсуждение участника:Henry Merrivale|обсуждение]]) 09:18, 17 января 2024 (UTC) * [[Роковые яйца (Булгаков)/Версия 2]] дубль [[Роковые яйца (Булгаков)]]. [[Участник:Ratte|Ratte]] ([[Обсуждение участника:Ratte|обсуждение]]) 17:57, 26 января 2024 (UTC) 4s8svvajgtsmqg6b5ls8wf8oehi97a6 Категория:Блокада Ленинграда 14 5374 5730205 5676348 2026-07-14T12:15:47Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730205 wikitext text/x-wiki [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] pp9ixx4xyrmtuezjx9scs7awt1te71x Постановление ГКО № 506с от 18.08.41 0 6857 5730297 4857029 2026-07-14T12:51:26Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730297 wikitext text/x-wiki {{Документ | ОРГАН = ГКО | ОРГАН2 = | СТРАНА = СССР | ВИД = Постановление | НАЗВАНИЕ = [О призыве в КА 40 тыс. шахтеров Донбасса и укомплектовании ими четырех стрелковых дивизий] | ДАТА = 18.08.1941 | № = 506 | ИСТОЧНИК = РГАСПИ, Ф 644, Оп. 1, Д. 7, Л. 70. / [http://www.soldat.ru/doc/gko/text/0506.html http://www.soldat.ru/doc/gko/text/0506.html] | КАЧЕСТВО = 3 | ВИКИПЕДИЯ = | СТИЛЬ = indent | КАТЕГОРИЯ = | НЕТ КАВЫЧЕК = + | НЕТ ДАТЫ = | УТРАТИЛ СИЛУ = | ГРИФ = С | ПОДЧЁРКИВАТЬ НАЗВАНИЕ = | ПОДЧЁРКИВАТЬ ДАТУ = + | ПОДЧЁРКИВАТЬ НОМЕР = + }} 1. Разрешить НКО призвать в ряды Красной Армии 40000 рабочих шахтеров Донбасса. Мобилизованными шахтерами в первую очередь укомплектовать: : 383 сд - дислокация г.Сталино. : 395 сд - дислокация г.Ворошиловград. : 411 сд - дислокация г.Харьков. : 393 сд - дислокация г.Славянск. 2. Призыв военнообязанных по категориям согласовать с т.Хрущевым и Наркомугля т.Вахрушевым. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ГОСУДАРСТВЕННОГО КОМИТЕТА ОБОРОНЫ И. СТАЛИН ---- Выписки посланы: т. т. Щаденко, Хрущеву, Шапошникову, Сталинскому, Ворошиловградскому и Харьковскому обкомам КП(б)У — все, т. Вахрушеву — 1 (1 стр.) 2 </div> == См. также == * [[Постановление ГКО № 10 от 4.07.41|Постановление ГКО № 10 от 4.07.41 «О добровольной мобилизации трудящихся Москвы и Московской области в дивизии народного ополчения»]]; * [[ПостановлениеГКО № 40сс от 6.07.41|Постановление ГКО № 40сс от 6.07.41 «О формировании танковых дивизий»]]; * [[Постановление ГКО № 41сс от 6.07.41|Постановление ГКО № 41сс от 6.07.41 «О формировании новых войсковых частей»]]; * [[Постановление ГКО № 48с от 8.07.41|Постановление ГКО № 48с от 8.07.41 «О формировании дополнительных стрелковых дивизий»]]; * [[Постановление ГКО № 98сс от 11.07.41|Постановление ГКО № 98сс от 11.07.41 «О формировании особой танковой бригады из специалистов-танкистов заводов Наркомсредмаша»]]; * [[Постановление ГКО № 146сс от 14.07.41|Постановление ГКО № 146сс от 13.07.41 «О формировании горнострелковых дивизий и бронепоездов в Северо-Кавказском военном округе»]]; * [[Постановление ГКО № 207сс от 19.07.41|Постановление ГКО № 207сс от 19.07.41 «О формировании новых дивизий»]]; * [[Постановление ГКО № 216сс от 20.07.41|Постановление ГКО № 216сс от 20.07.41 «О формировании Азовской военно-морской флотилии»]]; * [[Постановление ГКО № 218сс от 20.07.41|Постановление ГКО № 218сс от 20.07.41 «О сформировании в Закавказском военном округе за счет ресурсов округа одной стрелковой дивизии»]]; * [[Постановление ГКО № 225сс от 20.07.41|Постановление ГКО № 225сс от 20.07.41 «О сформировании 7 кавалерийских дивизий в районах Северного Кавказа и Средней Азии»]]; * [[Постановление ГКО № 249сс от 23.07.41|Постановление ГКО № 249сс от 23.07.41 г. [О вооружении, обмундировании и использовании дивизий народного ополчения на Можайской линии обороны]]]; * [[Постановление ГКО № 392сс от 4.08.41|Постановление ГКО № 392сс от 4.08.41 г. «О сформировании одного гвардейского минометного полка М-13»]]; * [[Постановление ГКО № 452сс от 10.08.41|Постановление ГКО № 452сс от 10.08.41 г. «О мобилизации военнообязанных 1904-1890 годов рождения и призывников 1922-1923 годов рождения»]]; * [[Постановление ГКО № 459сс от 11.08.41|Постановление ГКО № 459сс от 11.08.41 г. «О формировании стрелковых и кавалерийских дивизий»]]; * [[Постановление ГКО № 488сс от 15.08.41|Постановление ГКО № 488сс от 15.08.41 г. «О мобилизации военнообязанных 1904-1895 годов рождения и призывников 1922-23 гг. рождения»]]; * [[Постановление ГКО № 533сс от 20.08.41|Постановление ГКО № 533сс от 20.08.41 г. [О мобилизации военнообязанных с 35 до 45 лет и новобранцев 1922 и 1923 годов рождения на территории Запорожской обл]]]; * [[Постановление ГКО № 534сс от 20.08.41|Постановление ГКО № 534сс от 20.08.41 г. «О формировании Ивановской 332 сд и Брянской 331 сд из лучших рабочих и колхозников»]]; * [[Постановление ГКО № 585сс от 26.08.41|Постановление ГКО № 585сс от 26.08.41 [О призыве военнообязанных с 1904 по 1895 год рождения и призывников 1922 и 1923 годов рождения на территории Сумской и Полтавской обл.]]]; [[Категория:Документы, касающиеся Донецка]] [[Категория:Луганск]] [[Категория:Харьков]] [[Категория:Славянск]] [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:РГАСПИ: Фонд 644. Государственный комитет обороны СССР (ГКО)]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] f7eoo1amuq9d6gcdv5f36r8zs08wfjp Как филин поймал летучую мышь (А. К. Толстой) 0 14150 5730472 4795584 2026-07-14T23:42:42Z Lozman 607 5730472 wikitext text/x-wiki {{Отексте | КАЧЕСТВО = 75% | НАЗВАНИЕ = Как филин поймал летучую мышь… | АВТОР = [[Алексей Константинович Толстой]] (1817-1875) | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1841<ref>Впервые — в составе повести «[[Упырь (А. К. Толстой)|Упырь]]».</ref> | ОГЛАВЛЕНИЕ = 1 | СОДЕРЖАНИЕ = [[Алексей Константинович Толстой#Стихотворения 1840-х годов|Стихотворения 1840-х]] | ИСТОЧНИК = {{А. К. Толстой:СС-1981|1|1}} | ДРУГОЕ = | ЛИЦЕНЗИЯ = 100 | СТИЛЬ = v }} {{poem-title|}} <poem> Как филин поймал летучую мышь, Когтями сжал ее кости, Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов К соседу сбирается в гости. Хоть много цепей и замков у ворот, Ворота хозяйка гостям отопрет. «Что ж, Марфа, веди нас, где спит твой старик? Зачем ты так побледнела? Под замком кипит и клубится Дунай, Ночь скроет кровавое дело. Не бойся, из гроба мертвец не встает, Что будет, то будет,— веди нас вперед!» Под замком бежит и клубится Дунай, Бегут облака полосою; Уж кончено дело, зарезан старик, Амвросий пирует с толпою. В кровавые воды глядится луна, С Амвросьем пирует злодейка жена. Под замком бежит и клубится Дунай, Над замком пламя пожара. Амвросий своим удальцам говорит: «Всех резать — от мала до стара! Не сетуй, хозяйка, и будь веселей, Сама ж ты впустила веселых гостей!» Сверкая, клубясь, отражает Дунай Весь замок, пожаром объятый; Амвросий своим удальцам говорит: «Пора уж домой нам, ребята! Не сетуй, хозяйка, и будь веселей, Сама ж ты впустила веселых гостей!» Над Марфой проклятие мужа гремит, Он проклял ее, умирая: «Чтоб сгинула ты и чтоб сгинул твой род, Сто раз я тебя проклинаю! Пусть вечно иссякнет меж вами любовь, Пусть бабушка внучкину высосет кровь! И род твой проклятье мое да гнетет, И места ему да не станет Дотоль, пока замуж портрет не пойдет, Невеста из гроба не встанет И, череп разбивши, не ляжет в крови Последняя жертва преступной любви!» Как филин поймал летучую мышь, Когтями сжал ее кости, Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов К соседу нахлынули в гости. Не сетуй, хозяйка, и будь веселей, Сама ж ты впустила веселых гостей! ''<1841>'' </poem> {{примечания|title=}} [[Категория:Поэзия Алексея Константиновича Толстого]] [[Категория:Русская поэзия]] [[Категория:Стихотворения]] [[Категория:Поэзия 1841 года]] jrhpf4e2pvbwvj9xbfmih1v06p8lllr Шаблон:PD-USGov 10 18322 5730350 1437525 2026-07-14T16:37:05Z Vladis13 49438 5730350 wikitext text/x-wiki {{license |image = PD-icon.svg |text = {{#switch:{{NAMESPACE}}|Author=''Some'' works by this author are|Этот материал}} находится в '''[[Викитека:Общественное достояние|общественном достоянии]]''', так как является работой Федерального правительства США. }}<includeonly>{{{category|{{#switch:{{NAMESPACE}}|Author=|[[Категория:PD-USGov|{{PAGENAME}}]]}}}}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] </noinclude> 8we5ljwrqbt9vr0vywp6m9r27phlo4a Упырь (А. К. Толстой) 0 30345 5730473 5332288 2026-07-15T00:09:39Z Lozman 607 оформление 5730473 wikitext text/x-wiki {{Отексте | КАЧЕСТВО = 3 | АВТОР=[[Алексей Константинович Толстой]] (1817-1875) | НАЗВАНИЕ=Упырь | ДАТАСОЗДАНИЯ=1841 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ= | ИСТОЧНИК= | ДРУГОЕ= | ВИКИПЕДИЯ= | ЛИЦЕНЗИЯ=100 | СТИЛЬ=v | ПРЕДЫДУЩИЙ=[[Князь Серебряный (А. К. Толстой)|Князь Серебряный]] | СЛЕДУЮЩИЙ=[[Семья вурдалака (А. К. Толстой)|Семья вурдалака]] | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = Упырь }} Бал был очень многолюден. После шумного вальса Руневский отвёл свою даму на её место и стал прохаживаться по комнатам, посматривая на различные группы гостей. Ему бросился в глаза человек, по-видимому, ещё молодой, но бледный и почти совершенно седой. Он стоял, прислонясь к камину, и с таким вниманием смотрел в один угол залы, что не заметил, как пола его фрака дотронулась до огня и начала куриться. Руневский, возбуждённый странным видом незнакомца, воспользовался этим случаем, чтоб завести с ним разговор. —&nbsp;Вы, верно, кого-нибудь ищете,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— а между тем ваше платье скоро начнёт гореть. Незнакомец оглянулся, отошёл от камина и, пристально посмотрев на Руневского, отвечал: —&nbsp;Нет, я никого не ищу; мне только странно, что на сегодняшнем бале я вижу ''упырей''! —&nbsp;Упырей?&nbsp;— повторил Руневский,&nbsp;— как упырей? —&nbsp;Упырей,&nbsp;— отвечал очень хладнокровно незнакомец.&nbsp;— Вы их, Бог знает почему, называете ''вампирами'', но я могу вас уверить, что им настоящее русское название: ''упырь''; а так как они происхождения чисто славянского, хотя встречаются во всей Европе и даже в Азии, то и неосновательно придерживаться имени, исковерканного венгерскими монахами, которые вздумали было всё переворачивать на латинский лад и из упыря сделали ''вампира''. ''Вампир, вампир!''&nbsp;— повторил он с презрением,&nbsp;— это всё равно что если бы мы, русские, говорили вместо привидения&nbsp;— ''фантом'' или ''ревенант''! —&nbsp;Но однако,&nbsp;— спросил Руневский,&nbsp;— каким бы образом попали сюда вампиры или упыри? Вместо ответа незнакомец протянул руку и указал на пожилую даму, которая разговаривала с другою дамою и приветливо поглядывала на молодую девушку, сидевшую возле неё. Разговор, очевидно, касался до девушки, ибо она время от времени улыбалась и слегка краснела. —&nbsp;Знаете ли вы эту старуху?&nbsp;— спросил он Руневского. —&nbsp;Это бригадирша Сугробина,&nbsp;— отвечал тот.&nbsp;— Я её лично не знаю, но мне говорили, что она очень богата и что у неё недалеко от Москвы есть прекрасная дача совсем не в бригадирском вкусе. —&nbsp;Да, она точно была Сугробина несколько лет тому назад, но теперь она не что иное, как самый гнусный упырь, который только ждёт случая, чтобы насытиться человеческою кровью. Смотрите, как она глядит на эту бедную девушку; это её родная внучка. Послушайте, что говорит старуха: она её расхваливает и уговаривает приехать недели на две к ней на дачу, на ту самую дачу, про которую вы говорите; но я вас уверяю, что не пройдёт трёх дней, как бедняжка умрёт. Доктора скажут, что это горячка или воспаление в лёгких; но вы им не верьте! Руневский слушал и не верил ушам своим. —&nbsp;Вы сомневаетесь?&nbsp;— продолжал тот.&nbsp;— Никто, однако, лучше меня не может доказать, что Сугробина упырь, ибо я был на её похоронах. Если бы меня тогда послушались, то ей бы вбили осиновый кол между плеч для предосторожности; ну, да что прикажете? Наследники были в отсутствии, а чужим какое дело? В эту минуту подошёл к старухе какой-то оригинал в коричневом фраке, в парике, с большим Владимирским крестом на шее и с знаком отличия за сорок пять лет беспорочной службы. Он держал обеими руками золотую табакерку и ещё издали протягивал её бригадирше. —&nbsp;И это упырь?&nbsp;— спросил Руневский. —&nbsp;Без сомнения,&nbsp;— отвечал незнакомец.&nbsp;— Это статский советник Теляев; он большой приятель Сугробиной и умер двумя неделями прежде её. Приблизившись к бригадирше, Теляев улыбнулся и шаркнул ногой. Старуха также улыбнулась и опустила пальцы в табакерку статского советника. —&nbsp;С донником, мой батюшка?&nbsp;— спросила она. —&nbsp;С донником, сударыня,&nbsp;— отвечал сладким голосом Теляев. —&nbsp;Слышите?&nbsp;— сказал незнакомец Руневскому.&nbsp;— Это слово в слово их ежедневный разговор, когда они ещё были живы. Теляев всякий раз, встречаясь с Сугробиной, подносил ей табакерку, из которой она брала щепотку, спросив наперёд, с донником ли табак? Тогда Теляев отвечал, что с донником, и садился возле неё. —&nbsp;Скажите мне,&nbsp;— спросил Руневский,&nbsp;— каким образом вы узнаете, кто упырь и кто нет? —&nbsp;Это совсем немудрено. Что касается до этих двух, то я не могу в них ошибаться, потому что знал их ещё прежде смерти, и (мимоходом буди сказано) немало удивился, встретив их между людьми, которым они довольно известны. Надобно признаться, что на это нужна удивительная дерзость. Но вы спрашиваете, каким образом узнавать упырей? Заметьте только, как они, встречаясь друг с другом, щёлкают языком. Это по-настоящему не щёлканье, а звук, похожий на тот, который производят губами, когда сосут апельсин. Это их условный знак, и так они друг друга узнают и приветствуют. Тут к Руневскому подошёл один щёголь и напомнил ему, что он его vis-a-vis. Все пары уже стояли на месте, и так как у Руневского ещё не было дамы, то он поспешил пригласить ту молодую девушку, которой незнакомец пророчил скорую смерть, ежели она согласится ехать к бабушке на дачу. Во время танца он имел случай рассмотреть её с примечанием. Она была лет семнадцати; черты лица её, уже сами по себе прекрасные, имели какое-то необыкновенно трогательное выражение. Можно было подумать, что тихая грусть составляет её постоянный характер; но когда Руневский, разговаривая с нею, касался смешной стороны какого-нибудь предмета, выражение это исчезало, а на место его появлялась самая весёлая улыбка. Все ответы её были остроумны, все замечания разительны и оригинальны. Она смеялась и шутила без всякого злословия и так чистосердечно, что даже те, которые служили целью её шуткам, не могли бы рассердиться, если б они их слышали. Видно было, что она не гоняется за мыслями и не изыскивает выражений, но что первые рождаются внезапно, а вторые приходят сами собою. Иногда она забывалась, и тогда опять облако грусти помрачало её чело. Переход от весёлого выраженья к печальному и от печального к весёлому составлял странную противоположность. Когда стройный и лёгкий стан её мелькал между танцующими, Руневскому казалось, что он видит не существо земное, но одно из тех воздушных созданий, которые, как уверяют поэты, в месячные ночи порхают по цветам, не сгибая их под своей тяжестью. Никогда никакая девушка не производила на Руневского такого сильного впечатления; он тотчас после танца попросил, чтоб его представили её матери. Вышло, что дама, разговаривавшая с Сугробиной, была не мать её, а какая-то тётка, которую звали Зориной и у которой она воспитывалась. Руневский узнал после, что девушка уже давно сирота. Сколько он мог заметить, тётка её не любила; бабушка её ласкала и называла своим сокровищем, но трудно было угадать, от чистого ли сердца происходили её ласки? Сверх этих двух родственниц у неё никого не было на свете. Одинокое положение бедной девушки ещё более возбудило участие Руневского, но, к сожалению его, он не мог продолжать с ней разговора. Толстая тётка, после нескольких пошлых вопросов, представила его своей дочери, жеманной барышне, которая тотчас им завладела. —&nbsp;Вы много смеялись с моей кузиной,&nbsp;— сказала она ему.&nbsp;— Кузина любит смеяться, когда бывает в духе. Я чаю, всем от неё досталось? —&nbsp;Мы мало говорили о присутствующих,&nbsp;— отвечал Руневский.&nbsp;— Разговор наш более касался французского театра. —&nbsp;Право? Но признайтесь, что наш театр не заслуживает даже, чтоб его бранили. Я всегда страх как скучаю, когда туда езжу, но я это делаю для кузины; маменька по-французски не понимает, и для неё равно, есть ли театр или нет, а бабушка и слышать про него не хочет. Вы ещё не знаете бабушки; это в полном смысле слова&nbsp;— бригадирша. Поверите ли, она сожалеет, что мы более не пудримся? Софья Карповна (так называли барышню), посмеявшись насчёт бабушки и желая ослепить Руневского своею колкостью, перешла и к прочим гостям. Более всех от неё доставалось одному маленькому офицеру с чёрными усами, который очень высоко прыгал, танцуя французскую кадриль. —&nbsp;Посмотрите, пожалуйста, на эту фигуру,&nbsp;— говорила она Руневскому.&nbsp;— Можно ли видеть что-нибудь смешнее её и можно ли для неё придумать фамилию приличнее той, которой она гордится: её зовут Фрышкин! Это самый несносный человек в Москве, и, что всего досаднее, он себя считает красавцем и думает, что все в него влюблены. Смотрите, смотрите, как его эполеты хлопают о плечи! Мне кажется, он скоро проломает паркет! Софья Карповна продолжала злословить всех и каждого, а Фрышкин между тем, приняв сердитый вид и закручивая усы, прыгал самым отчаянным образом. Руневский, глядя на него, не мог удержаться от смеха. Софья Карповна, ободрённая его весёлостью, удвоила своё злословие насчёт бедного Фрышкина. Наконец Руневскому удалось избавиться от докучливой собеседницы. Он подошёл к её толстой матери, попросил позволения её навещать и завёл разговор с бригадиршей. —&nbsp;Смотри ж, мой батюшка,&nbsp;— сказала ему ласково старуха,&nbsp;— к Зориной-то ходи, к Федосье Акимовне, да и меня, грешную, не забывай. Ведь не всё ж с молодёжью-то балагурить! В наше время не то было, что теперь: тогда молодые люди меньше франтили да больше слушали стариков; куцых-то фраков не носили, а не хуже вашего одевались. Ну, не в укор тебе сказать, а на что ты похож, мой батюшка, с своими хвостиками-то? Птица не птица, человек не человек! Да и обхождение-то было другое; учтивее люди были, нечего сказать! А офицеры-то не ломались на балах, вот как этот Фрышкин, а дрались-то не хуже ваших. Вот как покойный мой Игнатий Савельич, бывало, начнёт рассказывать, как они под турку-то ходили, так индо слушать страшно. Мы, говорит, стоим себе на Дунае, говорит, с графом Петром Александровичем, а на той стороне турка стоит; наших-то немного, да и все почти новички, а ихних-то тьма-тьмущая. Вот от матушки-государыни повеленье пришло к графу: перейди, дискать, через Дунай да разбей басурмана! Нечего делать, не хотелось графу, а послушался, перешёл через Дунай, с ним и мой Игнатий Савельич. В наше время не рассуждали, мой батюшка: куда велят идти, туда и шли. Вот стали осаждать крепость-то басурманскую, что зовут Силистрией, да силы не хватило; начал отступать граф Пётр Александрович, а они-то, некрести, и заслонили ему дорогу. Прищемили его между трёх армий; тут бы ему и живот кончить, да и моему Игнатию Савельичу с ним, если б немец-то, Вейсман, не выручил. Напал он на тех, что переправу-то стерегли, да и разбил в пух супостата, даром что немец. Тут же и Игнатий Савельич был, и ногу ему прострелили басурманы, а Вейсмана-то убили совсем. Что ж, мой батюшка? Граф-то переправился на свою сторону, да тотчас и начал готовиться опять к бою с некрестями! Не уступлю, дискать; знай наших! Вот каковы, мой батюшка, в старину люди-то были, не вашим чета, даром что куцых-то фраков не носили, не в укор тебе буди сказано! Старуха ещё много говорила про старину, про Игнатья Савельича и про Румянцева. —&nbsp;Вот приехал бы ты ко мне на дачу,&nbsp;— сказала она ему под конец,&nbsp;— я бы тебе показала портрет и графа Петра Александровича, и князя Григория Александровича, и моего Игнатья Савельича. Живу я не так, как живали прежде, не то теперь время; а гостям всегда рада. Кто меня вспомнит, тот и завернёт ко мне в Берёзовую Рощу, а мне-то оно и любо. Семён Семёнович,&nbsp;— прибавила она, указывая на Теляева,&nbsp;— меня также не забывает и через несколько дней обещался ко мне приехать. Вот и моя Дашенька у меня погостит; она доброе дитя и не оставит своей старой бабушки; не правда ли, Даша? Даша молча улыбнулась, а Семён Семёнович поклонился Руневскому и, вынув из кармана золотую табакерку, обтёр её рукавом и поднёс ему обеими руками, сделав притом шаг назад, вместо того чтоб сделать его вперёд. —&nbsp;Рад служить, рад служить, матушка Марфа Сергеевна,&nbsp;— сказал он сладким голосом бригадирше,&nbsp;— и даже… если бы… в случае… то есть…&nbsp;— Туг Семён Семёнович щёлкнул точно так, как описывал незнакомец, и Руневский невольно вздрогнул. Он вспомнил о странном человеке, с которым разговаривал в начале вечера, и, увидев его на том же месте, возле камина, обратился к Сугробиной и спросил её: не знает ли она, кто он? Старуха вынула из мешка очки, протёрла их платком, надела на нос и, поглядев на незнакомца, отвечала Руневскому: —&nbsp;Знаю, мой батюшка, знаю; это господин Рыбаренко. Он родом малороссиянин и из хорошей фамилии, только он, бедняжка, уж три года, как помешался в уме. А всё это от модного воспитания. Ведь кажется, ещё молоко на губах не обсохло, а надо было поехать в чужие краи! Пошатался там года с два, да и приехал с умом наизнанку.&nbsp;— Сказав это, она своротила разговор на кампании Игнатья Савельича. Вся тайна обращения г. Рыбаренки объяснилась теперь в глазах Руневского. Он был сумасшедший, бригадирша Сугробина добрая старушка, а Семён Семёнович Теляев не что иное, как оригинал, который щёлкал только потому, что заикался или что у него недоставало зубов. Прошло несколько дней после бала, и Руневский короче познакомился с тётушкой Даши. Сколько Даша ему нравилась, столько же он чувствовал отвращения к Федосье Акимовне Зориной. Она была женщина лет сорока пяти, замечательно толстая, очень неприятной наружности и с большими притязаниями на щёгольство и на светское обращение. Недоброжелательство её к племяннице, которое, несмотря на свои старания, она часто не могла скрыть, Руневский приписал тому, что собственная её дочь, Софья Карповна, не имела ни Дашиной красоты, ни молодости. Софья Карповна, казалось, сама это чувствовала и старалась всячески отомстить своей сопернице. Она была так хитра, что никогда открыто её не злословила, но пользовалась всеми случаями, когда могла неприметно послать об ней невыгодное мнение; между тем Софья Карповна притворялась её искреннею приятельницею и с жаром извиняла её мнимые недостатки. Руневский заметил с самого начала, что ей очень хочется его пленить, и сколько это ни было ему неприятно, но он почёл за нужное не показывать, до какой степени она ему противна, и старался обходиться с нею как можно учтивее. Общество, посещавшее дом Зориной, состояло из людей, которых не встречали в высших кругах и из коих большая часть, по примеру хозяйки дома, проводила время в сплетнях и злословии. Среди всех этих лиц Даша являлась как светлая птичка, залетевшая из цветущей стороны в тёмный и неопрятный курятник. Но, хотя она не могла не чувствовать пред ними своего превосходства, ей и в мысль не приходило чуждаться или пренебрегать людьми, коих привычки и воспитание так мало согласовались с тем родом жизни, для которого она была рождена. Руневский удивлялся её терпению, когда из снисхождения к старикам она слушала их длинные рассказы, не занимающие её нисколько; он удивлялся её постоянной приветливости к этим барыням и барышням, из коих большая часть не могла её терпеть. Не раз также он был свидетелем, как она, со всею приличною скромности, иногда одним только взглядом, удерживала молодых франтов в границах должной почтительности, когда в разговорах с нею им хотелось забыться. Мало-помалу Даша привыкла к Руневскому. Она уже не старалась скрыть своей радости при его посещениях; казалось, внутреннее чувство говорило ей, что она может положиться на него, как на верного друга. Доверенность её с каждым днём возрастала; она уже поверяла ему иногда свои маленькие печали и наконец однажды призналась, как она несчастлива в доме своей тётки. —&nbsp;Я знаю,&nbsp;— говорила она,&nbsp;— что они меня не любят и что я им в тягость; вы не поверите, как это меня мучит. Хотя я с другими смеюсь и бываю весела, но зато как часто, наедине, я горько плачу! —&nbsp;А ваша бабушка?&nbsp;— спросил Руневский. —&nbsp;О, бабушка совсем другое дело! Она меня любит, всегда меня ласкает и не иначе со мной обходится, когда мы одни, как и при чужих. Кроме бабушки и ещё старой маменькиной гувернантки, я думаю, нет никого, кто бы меня любил! Эту гувернантку зовут Клеопатрой Платоновной; она меня знала ещё ребёнком, и только с ней я и могу разговаривать про маменьку. Я так рада, что увижу её у бабушки на даче; не правда ли, вы также туда приедете? —&nbsp;Непременно приеду, если это вам не будет неприятно. —&nbsp;О, напротив! Не знаю почему, хотя я с вами знакома только несколько дней, но мне кажется, будто бы я вас знаю уж так давно, так давно, что я и не припомню, когда мы в первый раз виделись. Может быть, это оттого, что вы мне напоминаете двоюродного брата, которого я люблю как родного и который теперь на Кавказе. Однажды Руневский застал Дашу с заплаканными глазами. Боясь её ещё более расстроить, он притворился, будто ничего не примечает, и начал разговаривать об обыкновенных предметах. Даша хотела отвечать, но слёзы брызнули из её глаз, она не могла выговорить ни слова, закрыла лицо платком и выбежала из комнаты. Чрез несколько времени вошла Софья Карповна и стала извинять Дашу в странности её поступка. —&nbsp;Мне самой стыдно за сестрицу,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— но это такой ребёнок, что малейшая безделица может привесть её в слёзы. Сегодня ей очень хотелось ехать в театр, но, к несчастию, никак не могли достать ложи, и это её так расстроило, что она ещё долго не утешится. Впрочем, ежели бы вы знали все её хорошие качества, вы бы ей охотно простили эти маленькие слабости. Я думаю, нет на свете существа добрее её. Кого она любит, тот хоть сделай преступление, она найдёт средство его извинить и уверить всех, что он прав. Зато уж об ком она дурного мнения, того она не оставит в покое и всем расскажет, что она об нём думает. Таким образом, Софья Карповна, расхваливал бедную Дашу, успела намекнуть Руневскому, что она малодушна, пристрастна и несправедлива. Но слова её не сделали на него никакого впечатления. Он в них видел одну только зависть и вскоре удостоверился, что не ошибся в своём предположении. —&nbsp;Вам, вероятно, показалось странным,&nbsp;— сказала ему на другой день Даша,&nbsp;— что и от вас ушла, когда вы со мной говорили; но, право, я не могла сделать иначе. Я нечаянно нашла письмо от моей бедной маменьки. Теперь уж девять лет, как она скончалась; я была ещё ребёнком, когда его получила, и оно мне так живо напомнило время моего детства, что я не могла удержаться от слёз, когда при вас об нем подумала. Ах, как я тогда была счастлива! Как я радовалась, когда получила это письмо! Мы тогда были в деревне, маменька писала из Москвы и обещалась скоро приехать. Она в самом деле приехала на другой день и застала меня в саду. Я помню, как я вырвалась из рук нянюшки и бросилась к маменьке на шею. Даша остановилась и несколько времени молчала, как бы забывшись. —&nbsp;Вскоре потом,&nbsp;— продолжала она,&nbsp;— маменька вдруг, без всякой причины, сделалась больна, стала худеть и чахнуть и через неделю скончалась. Добрая бабушка до самой последней минуты от неё не отходила. Она по целым ночам сидела у её кровати и за ней ухаживала. Я помню, как в последний день её платье было покрыто маменькиной кровью. Это на меня сделало ужасное впечатление, но мне сказали, что маменька умерла от чахотки и кровохарканья. Вскоре я переехала к тётушке, и тогда всё переменилось! Руневский слушал Дашу с большим участием. Он старался превозмочь своё смущение; но слёзы показались на его глазах, и, не будучи в состоянии удержать долее порыва своего сердца, он схватил её руку и сжал её крепко. —&nbsp;Позвольте мне быть вашим другом,&nbsp;— вскричал он,&nbsp;— положитесь на меня! Я не могу вам заменить той, которую вы потеряли, но, клянусь честью, буду вам верным защитником, доколе останусь жив! Он прижал её руку к горячим устам, она приклонила голову к его плечу и тихонько заплакала. Чьи-то шаги послышались в ближней комнате. Даша легонько оттолкнула Руневского и сказала ему тихим, но твёрдым голосом: —&nbsp;Оставьте меня; я, может быть, дурно сделала, что предалась своему чувству, но я не могу себе представить, что вы чужой; внутренний голос мне говорит, что вы достойны моей доверенности. —&nbsp;Даша, любезная Даша!&nbsp;— Вскричал Руневский,&nbsp;— ещё одно слово! Скажите мне, что вы меня любите, и я буду самый счастливый смертный! —&nbsp;Можете ли вы в этом сомневаться?&nbsp;— отвечала она спокойно и вышла из комнаты, оставя его поражённым этим ответом и в недоумении, поняла ли она точный смысл его слов? В тридцати вёрстах от Москвы находится село Берёзовая Роща. Ещё издали виден большой каменный дом, выстроенный по-старинному и осенённый высокими липами, главным украшением пространного сада, который расположен на покатом пригорке, в регулярном французском вкусе. Никто, видя этот дом и не зная его истории, не мог бы подумать, что он принадлежит той самой бригадирше, которая рассказывает про походы Игнатия Савельича и нюхает русский табак с донником. Здание было вместе легко и величественно; можно было с первого взгляда угадать, что его строил архитектор италиянский, ибо оно во многом напоминало прекрасные виллы в Ломбардии или в окрестностях Рима. В России, к сожалению, мало таких домов; но они вообще отличаются своею красотою как настоящие образцы хорошего вкуса прошедшего века, а дом Сугробиной можно бесспорно назвать первым в этом роде. В один тёплый июльский вечер окна казались освещёнными ярче обыкновенного, и даже, что редко случалось, в третьем этаже видны были блуждающие огни, переходящие из одной комнаты в другую. В это время на дороге показалась коляска, которая, поравнявшись с дачею, въехала через длинную аллею на господский двор и остановилась перед подъездом дома. К ней подбежал казачок в изорванном платье и помог выйти Руневскому. Когда Руневский вошёл в комнату, он увидел множество гостей, из которых иные играли в вист, а другие разговаривали между собою. К числу первых принадлежала сама хозяйка, и против неё сидел Семён Семёнович Теляев. В одном углу комнаты накрыт был стол с огромным самоваром, и за ним заседала пожилая дама, та самая Клеопатра Платоновна, о которой Руневскому говорила Даша. Она казалась одних лет с бригадиршей, но бледное лицо её выражало глубокую горесть, как будто бы её тяготила страшная тайна. При входе Руневского бригадирша ласково его приветствовала. —&nbsp;Спасибо тебе, мой батюшка,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— что ты не забыл меня, старуху. А я уж начинала думать, что ты совсем не приедешь; садись-ка возле нас, да выпей-ка чайку, да расскажи нам, что у нас нового в городе? Семён Семёнович сделал Руневскому очень оригинальный поклон, коего характер невозможно выразить словами, и, вынув из кармана свою табакерку, сказал ему сладким голосом: —&nbsp;Не прикажете ли? Настоящий русский, с донником. Я французского не употребляю; этот гораздо здоровее, да и к тому ж… в рассуждении насморка… Громкий удар языком окончил эту фразу, и щёлканье старого чиновника обратилось в неопределённое сосанье. —&nbsp;Покорно благодарю,&nbsp;— отвечал Руневский,&nbsp;— я табаку не нюхаю. Но бригадирша бросила недовольный взгляд на Теляева и, обратившись к соседке, сказала ей вполголоса: —&nbsp;Что за неприятная привычка у Семена Семёновича вечно щёлкать. Уж я бы на его месте вставила себе фальшивый зуб да говорила бы, как другие. Руневский очень рассеянно слушал и бригадиршу, и Семена Семёновича. Взоры его искали Даши, и он увидел её в кругу других девушек возле чайного стола. Она приняла его с обыкновенной своей приветливостью и со спокойствием, которое могло бы показаться равнодушием. Что касается до Руневского, ему было трудно скрыть своё смущение, и неловкость, с которой он отвечал на её слова, можно было принять за замешательство. Вскоре, однако, он оправился; его представили некоторым дамам, и он стал с ними разговаривать как будто ни в чём не бывало. Всё в доме бригадирши ему казалось необычайным. Богатое убранство высоких комнат, освещённых сальными свечами; картины италиянской школы, покрытые пылью и паутиной; столы из флорентийского мозаика, на которых валялись недовязанные чулки, ореховая скорлупа и грязные карты,&nbsp;— всё это, вместе с простонародными приёмами гостей, со старосветскими разговорами хозяйки и со щёлканьем Семена Семёновича, составляло самую странную смесь. Когда приняли самовар, девушки захотели во что-нибудь гадать и предложили Руневскому сесть за их стол. —&nbsp;Давайте гадать,&nbsp;— Сказала Даша.&nbsp;— Вот какая-то книга; каждая из нас должна по очереди её раскрыть наудачу, а другая назвать любую строчку с правой или с левой стороны. Содержание будет для нас пророчеством. Например, я начинаю; господин Руневский, назовите строчку. —&nbsp;Седьмая на левой стороне, считая снизу. Даша прочитала: —&nbsp;''Пусть бабушка внучкину высосет кровь.'' —&nbsp;Ах, боже мой!&nbsp;— вскричали девушки, смеясь,&nbsp;— что это значит? Прочитайте это сначала, чтобы можно было понять! Даша передала книгу Руневскому. Это был какой-то манускрипт, и он начал читать следующее: <poem> Как филин поймал летучую мышь, Когтями сжал её кости, Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов К соседу сбирается в гости. Хоть много цепей и замков у ворот, Ворота хозяйка гостям отопрёт. «Что ж, Марфа, веди нас, где спит твой старик? Зачем ты так побледнела? Под замком кипит и клубится Дунай, Ночь скроет кровавое дело. Не бойся, из гроба мертвец не встаёт, Что будет, то будет,&nbsp;— веди нас вперёд!» Под замком бежит и клубится Дунай, Бегут облака полосою; Уж кончено дело, зарезан старик, Амвросий пирует с толпою. В кровавые воды глядится луна, С Амвросьем пирует злодейка-жена. Под замком бежит и клубится Дунай, Над замком пламя пожара. Амвросий своим удальцам говорит: «Всех резать от мала до стара! Не сетуй, хозяйка, и будь веселей! Сама ж ты впустила весёлых гостей!» Сверкая, клубясь, отражает Дунай Весь замок, пожаром объятый; Амвросий своим удальцам говорит: «Пора уж домой нам, ребята! Не сетуй, хозяйка, и будь веселей, Сама ж ты впустила весёлых гостей!» Над Марфой проклятие мужа гремит, Он проклял её, умирая: ''«Чтоб сгинула ты и чтоб сгинул твой род,'' ''Сто раз я тебя проклинаю!'' ''Пусть вечно иссякнет меж вами любовь,'' ''Пусть бабушка внучкину высосет кровь!'' ''И род твой проклятье моё да гнетёт,'' ''И места ему да не станет'' ''Дотоль, пока замуж портрет не пойдёт,'' ''Невеста из гроба не встанет,'' ''И, череп разбивши, не ляжет в крови'' ''Последняя жертва преступной любви!»'' Как филин поймал летучую мышь, Когтями сжал её кости, Как рыцарь Амвросий с толпой удальцов К соседу нахлынули в гости. Не сетуй, хозяйка, и будь веселей, Сама ж ты впустила весёлых гостей! </poem> Руневский замолчал, и ему опять пришли в голову слова того человека, которого он видел несколько времени тому на бале и который в свете слыл сумасшедшим. Пока он читал, Сугробина, сидя за карточным столом, со вниманием слушала и сказала ему, когда он кончил: —&nbsp;Что ты, мой батюшка, там за страсти читаешь? Уж не вздумал ли ты пугать нас, отец мой? —&nbsp;Бабушка,&nbsp;— отвечала Даша,&nbsp;— я сама не знаю, что это за книга. Сегодня в моей комнате передвигали большой шкап, и она упала с самого верху. Семён Семёнович Теляев мигнул бригадирше и, повернувшись на стуле, сказал: —&nbsp;Это должна быть какая-нибудь аллегория, что-нибудь такое метафорическое, гм! фантазия!.. —&nbsp;То-то, фантазия!&nbsp;— проворчала старуха.&nbsp;— В наше время фантазий-то не писали, да никто бы их и читать не захотел! Вот что вздумали!&nbsp;— продолжала она с недовольным видом.&nbsp;— Придёт же в голову писать стихи про летучих мышей! Я их смерть боюсь, да и филинов тоже. Нечего сказать, не трус был и мой Игнатий Савельич, как под турку-то ходил, а мышей и крыс терпеть не мог; такая у него уж натура была; а всё это с тех пор, как им в Молдавии крысы житья не давали. И провизию-то, мой батюшка, и амуницию&nbsp;— всё поели. Бывало, заснёшь, говорит, в палатке-то, ан крысы придут да за самую косу теребят. Тогда-то косы ещё носили, мой батюшка, не то что теперь, взъероша волосы, ходят. Даша шутила над предсказанием, а Руневский старался прогнать странные мысли, теснившиеся в его голове, и ему удалось себя уверить, что соответственность читанных им стихов с словами г. Рыбаренки не что иное, как случай. Они продолжали гадать, а старики между тем кончили вист и встали из-за столов. К крайней досаде Руневского, ему ни разу не удалось поговорить с Дашей так, чтобы их не слыхали другие. Его мучила неизвестность; он знал, что Даша на него смотрит как на друга, но не был уверен в её любви и не хотел просить руки её, не получив на то позволения от её самой. В продолжение вечера Теляев несколько раз принимался щёлкать, с значительным видом посматривая на Руневского. Около одиннадцати часов гости начали расходиться. Руневский простился с хозяйкою, и Клеопатра Платоновна, позвав одного лакея, коего пунцовый нос ясно обнаруживал пристрастие к крепким напиткам, приказала отвести гостя в приготовленную для него квартиру. —&nbsp;В зелёных комнатах?&nbsp;— спросил питомец Бахуса. —&nbsp;Разумеется, в зелёных!&nbsp;— отвечала Клеопатра Платоновна.&nbsp;— Разве ты забыл, что в других нет места? —&nbsp;Да, да,&nbsp;— проворчал лакей,&nbsp;— в других нет места. Однако с тех пор как скончалась Прасковья Андреевна, в этих никто ещё не жил! Разговор этот напомнил Руневскому несколько сказок о старинных замках, обитаемых привидениями. В этих сказках обыкновенно путешественник, застигнутый ночью на дороге, останавливается у одинокой корчмы и требует ночлега; но хозяин ему объявляет, что корчма уже полна проезжими, но что в замке, коего башни торчат из-за густого леса, он найдёт покойную квартиру, если только он человек нетрусливого десятка. Путешественник соглашается, и целую ночь привидения не дают ему заснуть. Вообще, когда Руневский вступил в дом Сугробиной, странное чувство им овладело, как будто что-то необыкновенное должно с ним случиться в этом доме. Он приписал это влиянию слов Рыбаренки и особенному расположению духа. —&nbsp;Впрочем, мне всё равно,&nbsp;— продолжал лакей,&nbsp;— в зелёных так в зелёных! —&nbsp;Ну, ну, возьми свечку и не умничай! Лакей взял свечку и повёл Руневского во второй этаж. Прошедши несколько ступенек, он оглянулся и, увидев, что Клеопатра Платоновна ушла, стал громко сам с собой разговаривать: —&nbsp;Не умничай! Да разве я умничаю? Какое мне дело до их комнат? Разве с меня мало передней? Гм, не умничай! Вот кабы я был генеральша, так я бы, разумеется, их не запирал, велел бы освятить, да и принимал бы в них гостей или сам жил. А то на что они? Какой от них прок? —&nbsp;А что это за комнаты?&nbsp;— спросил Руневский. —&nbsp;Что за комнаты? Позвольте, я вам сейчас растолкую. Блаженной памяти Прасковья Андреевна,&nbsp;— сказал он набожным голосом, остановясь среди лестницы и подымая глаза кверху,&nbsp;— дай Господь ей царство небесное… —&nbsp;После, после расскажешь!&nbsp;— сказал Руневский,&nbsp;— прежде проводи меня. Он вошёл в просторную комнату с высоким камином, в котором уже успели разложить огонь. Предосторожность эта, казалось, была взята не столько против холода, как для того, чтобы очистить спёртый воздух и дать старинному покою более жилой вид. Руневского поразил женский портрет, висевший над диваном, близ небольшой затворённой двери. То была девушка лет семнадцати, в платье на фижмах с короткими рукавами, обшитыми кружевом, напудренная и с розовым букетом на груди. Если бы не старинное одеяние, он бы непременно принял этот портрет за Дашин. Тут были все её черты, её взгляд, её выражение. —&nbsp;Чей это портрет?&nbsp;— спросил он лакея. —&nbsp;Это она-то и есть, покойница Прасковья Андреевна. Господа говорят, что они похожи на Дарью Васильевну-с; но, признательно сказать, я тут сходства большого не вижу: у этой волосы напудренные-с, а у Дарьи Васильевны они тёмно-русого цвета. К тому же Дарья Васильевна так не одеваются, это старинный манер! Руневский не счёл за нужное опровергать логические рассуждения своего чичероне, но ему очень хотелось знать, кто была Прасковья Андреевна, и он спросил об ней у лакея. —&nbsp;Прасковья Андреевна,&nbsp;— отвечал тот,&nbsp;— была сестрица бабушки теперешней генеральши-с. Они, извольте видеть, были ещё невесты какого-то… как бишь его!.. ну, провал его возьми!.. Приехал он из чужих краёв, скряга был такой престрашный!.. Я-то его не помню, а так понаслышке знаю, Бог с ним! Он-то, изволите видеть, и дом этот выстроил, а наши господа уже после всю дачу купили. Вот для него да для Прасковьи Андреевны приготовили эти покои, что мы называем зелёными, отделали их получше, обили полы коврами, а стены обвешали картинами и зеркалами. Вот уже всё было готово, как за день перед свадьбою жених вдруг пропал. Прасковья Андреевна тужили, тужили, да с горя и скончались. А матушка, вишь, их, это выходит бабушка нашей генеральши, купили дом у наследников, да и оставили комнаты, приготовленные для их дочери, точь-в-точь как они были при их жизни. Прочие покои несколько раз переделывали да обновляли, а до этих никто не смел и дотронуться. Вот и наша генеральша их до сих пор запирали, да, вишь, много наехало гостей, так негде было бы вашей милости ночевать. —&nbsp;Но ты, кажется, говорил, что на месте генеральши велел бы освятить эти комнаты? —&nbsp;Да, оно бы, сударь, и не мешало; куда лет шестьдесят никто крещёный не входил, там мудрено ли другим хозяевам поселиться? Руневский попросил красноносого лакея, чтобы он теперь его оставил; но тот, казалось, был не очень расположен исполнить эту просьбу. Ему всё хотелось рассказывать и рассуждать. —&nbsp;Вот тут,&nbsp;— говорил он, указывая на затворённую дверь возле дивана,&nbsp;— есть ещё целый ряд покоев, в которых никто никогда не жил. Если б их отделать по-нынешнему да вынесть из них старую мебель, так они были бы ещё лучше тех, где живёт барыня. Ну, да что прикажете, сами господа не догадаются, а у нашего брата совета не спросят! Чтобы от него скорее избавиться, Руновский всунул ему в руку целковый и сказал, что ему теперь хочется спать и что он желает остаться один. —&nbsp;Чувствительнейше благодарим,&nbsp;— отвечал лакей,&nbsp;— желаю вашей милости спокойной ночи. Ежели вам что-нибудь, сударь, понадобится, извольте только позвонить, и я сейчас явлюсь к вашей милости. Ваш камердинер не то, что здешний человек, им дом неизвестен, а мы, слава Богу, впотьмах не споткнёмся. Он удалился, и Руневский ещё слышал, как он, уходя с его человеком, толковал ему, сколь бы выгодно было, если бы бригадирша не запирала зелёных комнат. Оставшись один, он заметил углубление в стене и в нём богатую кровать с штофными занавесами и высоким балдахином; но либо из почтения к памяти той, для кого она была назначена, либо оттого, что её считали беспокойною, ему приготовили постель на диване, возле маленькой затворённой двери. Сбираясь лечь, Руневский бросил ещё взгляд на портрет, столь живо напоминавший ему черты, врезанные в его сердце. «Вот,&nbsp;— подумал он,&nbsp;— картина, которая по всем законам фантастического мира должна ночью оживиться и повесть меня в какое-нибудь подземелье, чтобы показать мне неотпетые свои кости!» Но сходство с Дашей дало другое направление его мыслям. Потушив свечку, он старался заснуть, но никак не мог. Мысль о Даше не давала ему покою; он долго ворочался с боку на бок и наконец погрузился в какой-то полусон, ще, как в тумане, вертелись перед ним старая бригадирша, г. Рыбаренко, рыцарь Амвросий и Семён Семёнович Теляев. Тяжёлый стон, вырвавшийся как будто из стеснённой сильным отчаяньем груди, его внезапно пробудил. Он открыл глаза и при свете огня, ещё не погасшего в камине, увидел подле себя Дашу. Вид её очень его удивил, но его ещё более поразило её одеяние. На ней было совершенно такое платье, как на портрете Прасковьи Андреевны; розовый букет был приколот к её груди, и в руке она держала старинное опахало. —&nbsp;Вы ли это?&nbsp;— вскричал Руневский,&nbsp;— об эту пору, в этом наряде! —&nbsp;Мой друг,&nbsp;— отвечала она,&nbsp;— если я вам мешаю, я уйду прочь. —&nbsp;Останьтесь, останьтесь!&nbsp;— возразил он.&nbsp;— Скажите, что вас сюда привело и чем я могу вам служить? Она опять застонала, и стон этот был так странен и выразителен, что он пронзил ему сердце. —&nbsp;Ах,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— мне немного времени остаётся с вами говорить; я скоро должна возвратиться туда, откуда пришла; а там так жарко! Она опустилась на кресла подле дивана, где лежал Руневский, и стала обмахивать себя опахалом. —&nbsp;Где жарко? откуда вы пришли?&nbsp;— спросил Руневский. —&nbsp;Не спрашивайте меня,&nbsp;— отвечала она, вздрогнув при его вопросе,&nbsp;— не говорите со мной об этом! Я так рада, что вас вижу,&nbsp;— прибавила она с улыбкой.&nbsp;— Вы долго здесь пробудете? —&nbsp;Как можно дольше! —&nbsp;И всегда будете здесь ночевать? —&nbsp;Я думаю. Но зачем вы меня об этом спрашиваете? —&nbsp;Для того чтобы мне можно было говорить с вами наедине. Я всякую ночь сюда прихожу, но в первый раз вас здесь вижу. —&nbsp;Это не мудрено, я только сегодня приехал. —&nbsp;Руневский,&nbsp;— сказала она, помолчав,&nbsp;— окажите мне услугу. В углу, возле дивана, на этажерке есть коробочка; в ней вы найдёте золотое кольцо; возьмите его и завтра обручитесь с моим портретом. —&nbsp;Боже мой!&nbsp;— воскликнул Руневский,&nbsp;— чего вы от меня требуете! Она в третий раз застонала ещё жалобнее, нежели прежде. —&nbsp;Ради Бога,&nbsp;— закричал он, не в силах удержаться от внутреннего содрогания,&nbsp;— ради Бога, не шутите надо мной! Скажите мне, что вас сюда привело? Зачем вы так нарядились? Сделайте милость, поверьте мне свою тайну! Он схватил её руку, но сжал только холодные костяные пальцы и почувствовал, что держит руку остова. —&nbsp;Даша, Даша!&nbsp;— закричал он в исступлении,&nbsp;— что это значит? —&nbsp;Я не Даша,&nbsp;— отвечало насмешливым голосом привидение,&nbsp;— отчего вы приняли меня за Дашу? Руневский чуть не упал в обморок; но в эту минуту послышался сильный стук в дверь, и знакомый его лакей вошёл со свечою в руках. —&nbsp;Чего изволите, сударь?&nbsp;— спросил он. —&nbsp;Я тебя не звал. —&nbsp;Да вы изволили позвонить. Вот и снурок ещё болтается! Руневский в самом деле увидел снурок от колокольчика, которого прежде не заметил, и в то же время понял причину своего испуга. То, что он принял за Дашу, был портрет Прасковьи Андреевны; когда он её хотел взять за руку, он схватил жёсткую кисть снурка, и ему показалось, что он держит костяные пальцы скелета. Но он с нею разговаривал, она ему отвечала; он принуждён был внутренне сознаться, что истолкование его не совсем естественно, и решил, что всё виденное им&nbsp;— один из тех снов, которым на русском языке нет, кажется, приличного слова, но которые французы называют cauchemar. Сны эти обыкновенно продолжаются и после пробуждения и часто, но не всегда, бывает сопряжены с давлением в груди. Отличительная их черта&nbsp;— ясность и совершенное сходство с действительностию. Руневский отослал лакея и готовился уснуть, как вдруг лакей опять явился в дверях. Пионы на его носу уступили место смертельной бледности; он дрожал всем телом. —&nbsp;Что с тобой случилось?&nbsp;— спросил Руневский. —&nbsp;Воля ваша,&nbsp;— отвечал он,&nbsp;— я не могу ночевать в этом этаже и ни за что не войду опять в свою комнату! —&nbsp;Да говори же, что в твоей комнате? —&nbsp;Что в моей комнате? А то, что в ней сидит портрет Прасковьи Андреевны! —&nbsp;Что ты говоришь! Это тебе показалось, оттого что ты пьян! —&nbsp;Нет, нет, сударь, помилуйте! Я только что хотел войти, как увидел, что она там, сердечная; прости меня, Боже! Она сидела ко мне спиной, и я бы умер со страха, если б она оглянулась, да, к счастию, я успел тихонько уйти, и она меня не заметила. В эту минуту вошёл слуга Руневского. —&nbsp;Александр Андреевич,&nbsp;— сказал он дрожащим голосом,&nbsp;— здесь что-то нехорошо! На вопрос Руневского он продолжал: —&nbsp;Мы было поговорили с Яковом Антипычем да и легли спать, как Яков Антипыч мне говорят: ваш барин звонит! Я, признаться, засыпал, да к тому ж Яков Антипыч не совсем были в пропорции, так я и думаю себе, что им так показалось; перевернулся на другой бок, да и захрапел. Чуть только захрапел, слышу&nbsp;— кто-то шарк, шарк, да как будто каблучками постукивает. Я открыл глаза, да уж не знаю, увидел ли что или нет, а так холодом и обдало; вскочил и пустился бежать по коридору, теперь уж как прикажете, а позвольте мне ночевать где-нибудь в другом месте, хоть на дворе! Руневский решился исследовать эту загадку. Надев халат, он взял в руку свечу и отправился туда, где, по словам Якова, была Прасковья Андреевна. Яков и слуга Руневского следовали за ним и дрожали от страха. Дошедши до полурастворённой двери, Руневский остановился. Всех его сил едва достало, чтобы выдержать зрелище, представившееся его глазам. То самое привидение, которое он видел у себя в комнате, сидело тут на старинных креслах и казалось погружено в размышления. Черты лица его были бледны и прекрасны, ибо то были черты Даши, но оно подняло руку&nbsp;— и рука её была костяная! Привидение долго на неё смотрело, горестно покачало головой и застонало. Стон этот проник в самую глубину души Руневского. Он, сам себя не помня, отворил дверь и увидел, что в комнате никого нет. То, что казалось ему привидением, была не что иное, как пёстрая ливрея, повешенная через спинку кресел и которую издали можно было принять за сидящую женщину. Руневский не понимал, как он до такой степени мог обмануться. Но товарищи его всё ещё не решались войти в комнату. —&nbsp;Позвольте мне ночевать поближе к вам,&nbsp;— сказал лакей,&nbsp;— оно всё-таки лучше; да и к тому ж, если вы меня потребуете, я буду у вас под рукою. Извольте только крикнуть: Яков! —&nbsp;Позвольте уж и мне остаться с Яковом Антипычем, а то неравно… Руневский воротился в свою спальню, а слуга его и лакей расположились за дверьми в коридоре. Остаток ночи Руневский провёл спокойно; но когда проснулся, он не мог забыть своего приключения. Сколько он ни заговаривал об зелёных комнатах, но всегда бригадирша или Клеопатра Платоновна находили средство своротить разговор на другой предмет. Всё, что он мог узнать, было то же, что ему рассказывал Яков: тётушка Сугробиной, будучи ещё очень молода, должна была выйти за богатого иностранца, но за день перед свадьбою жених исчез, а бедная невеста занемогла от горести и вскоре умерла. Многие даже в то время уверяли, что она отравила себя ядом. Комнаты, назначенные для неё, остались в том же виде, как были первоначально, и никто до приезда Руневского не смел в них входить. Когда он удивлялся сходству старинного портрета с Дашей, Сугробина ему говорила: —&nbsp;И немудрено, мой батюшка; ведь Прасковья-то Андреевна мне родная тётка, а я родная бабушка Даши. Так что ж тут необыкновенного, если они одна на другую похожи? А что с Прасковьей-то с Андреевной несчастье случилось, так и этому нечего удивляться. Вышла бы за нашего, за русского, так и теперь бы ещё жива была, а то полюбился ей бродяга какой-то! Нечего сказать, и в наше время иногда затмение на людей находило; только не прогневайся, мой батюшка, а всё-таки умнее люди были теперешних! Семён Семёнович Теляев ничего не говорил, а только потчевал Руневского табаком и щёлкал и сосал попеременно. В этот день Руневский нашёл случай объясниться с Дашей и открыл своё сердце старой бригадирше. Она сначала очень удивилась, но нельзя было заметить, чтобы его предложение ей было неприятно. Напротив того, она поцеловала его в лоб и сказала ему, что, с её стороны, она не желает для своей внучки жениха лучше Руневского. —&nbsp;А что касается до Даши,&nbsp;— прибавила она,&nbsp;— то я давно заметила, что ты ей понравился. Да, мой батюшка, даром что старуха, а довольно знаю вашу братью молодёжь! Впрочем, в наше время дочерей-то не спрашивали; кого выберет отец или мать, за того они и выходили, а право, женитьбы-то счастливее были! Да и воспитание было другое, не хуже вашего. И в наше время, отец мой, науками-то не брезгали, да фанаберии-то глупой девкам в голову не вбивали; оттого и выходили они поскромнее ваших попрыгуний-то. Вот и я, мой батюшка, даром что сама по-французски не говорю, а взяла же гувернантку для Дашиной матери, и учители-то к ней ходили, и танцмейстер был. Всему научилась, нечего сказать, а всё-таки скромной и послушной девушкой осталась. Да и сама-то я за Игнатья Савельича по воле отцовской вышла, а уж полюбила-то его как! Не наплачусь, бывало, как в поход ему идти придётся, да нечего делать, сам, бывало, рассердится, как плакать-то начну. Что ты, говорит, Марфа Сергеевна, расхныкалась-то? На то я и бригадир, чтоб верой и правдой матушке-государыне служить! Не за печкой же сидеть мне, пока его сиятельство граф Пётр Александрович будет с турками воевать! Ворочусь&nbsp;— хорошо! не ворочусь&nbsp;— так уж, по крайней мере долг свой исполню по-солдатски! А мундир-то какой красивый на нём был! весь светло-зелёный, шитый золотом, воротник алый, сапоги как зеркало!.. Да что я, старуха, заболталась про старину-то! Не до того тебе, мой батюшка, не до того; поезжай-ка в Москву да попроси Дашиной руки у тётки её, у Зориной, Федосьи Акимовны; от неё Даша зависит, она опекунша. А когда Зорина-то согласится, тогда уж приезжай сюда женихом да поживи с нами. Надобно ж тебе покороче познакомиться с твоей будущей бабушкой! Старуха ещё много говорила, но Руневский уж её не слушал. Он бросился в коляску и поскакал в Москву. Уже было поздно, когда Руневский приехал домой, и он почёл за нужное отложить до другого утра свой визит к Дашиной тётушке. Между тем сон его убегал, и он, пользуясь лунной ночью, пошёл ходить по городу без всякой цели, единственно чтоб успокоить волнение своего сердца. Улицы были уже почти пусты, лишь изредка раздавались на тротуарах поспешные шаги, или сонно стучали о мостовую дрожки извозчиков. Вскоре и эти звуки утихли, и Руневский остался один посреди огромного города и самой глубокой тишины. Прошед всю Моховую, он повернул в Кремлёвский сад и хотел идти ещё далее, как на одной скамье увидел человека, погружённого в размышления. Когда он поравнялся со скамью, незнакомец поднял голову, месяц осветил его лицо, и Руневский узнал г. Рыбаренко. В другое время встреча с сумасшедшим не могла бы ему быть приятна, но в этот вечер, как будто нарочно, он всё думал о Рыбаренке. Напрасно он сам себе повторял, что все слова этого человека не что иное, как бред расстроенного рассудка; что-то ему говорило, что Рыбаренко не совсем сумасшедший, что он, может быть, не без причины облекает здравый смысл своих речей в странные формы, которые для непосвящённого должны казаться дикими и несвязными, но коими он, Руневский, не должен пренебрегать. Его даже мучила совесть за то, что он оставил Дашу одну в таком месте, где ей угрожала опасность. Увидев его, Рыбаренко встал и протянул к нему руку. —&nbsp;У нас, видно, одни вкусы,&nbsp;— сказал он, улыбаясь.&nbsp;— Тем лучше! Сядем вместе и поболтаем о чём-нибудь. Руневский молча опустился на скамью, и несколько времени оба сидели, не говоря ни слова. Наконец Рыбаренко прервал молчание. —&nbsp;Признайтесь,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— что, когда мы познакомились на бале, вы приняли меня за сумасшедшего? —&nbsp;Не могу скрыть от вас,&nbsp;— отвечал Руневский,&nbsp;— что вы мне показались очень странными. Ваши слова, ваши замечания… —&nbsp;Да, да; я думаю, что я вам показался странным. Меня рассердили проклятые упыри. Да, впрочем, и было за что сердиться, я никогда не видывал такого бесстыдства. Что, вы после никого из них не встречали? —&nbsp;Я был на даче бригадирши Сугробиной и видел там тех, которых вы называли упырями. —&nbsp;На даче у Сугробиной?&nbsp;— повторил Рыбаренко.&nbsp;— Скажите, поехала ли к ней её внучка? —&nbsp;Она теперь у неё, я видел её недавно. —&nbsp;Как, и она ещё жива? —&nbsp;Конечно, жива. Не прогневайтесь, почтенный друг, во мне кажется, что вы сильно наклепали на бедную бригадиршу. Она предобрая старушка и любит свою внучку от чистого сердца. Рыбаренко, казалось, не слыхал последних слов Руневского. Он приставил палец к губам с видом человека, ошибшегося в своём расчёте. —&nbsp;Странно,&nbsp;— сказал он наконец,&nbsp;— упыри обыкновенно так долго не мешкают. И Теляев там? —&nbsp;Там. —&nbsp;Это меня ещё более удивляет. Теляев принадлежит к самой лютой породе упырей, и он ещё гораздо кровожаднее Сугробиной. Но это так недолго продолжится, и если вы принимаете участие в бедной девушке, я вам советую взять свои меры как можно скорей. —&nbsp;Воля ваша,&nbsp;— отвечал Руневский,&nbsp;— я никак не могу думать, чтоб вы говорили сериозно. Ни старая бригадирша, ни Теляев мне не кажутся упырями. —&nbsp;Как,&nbsp;— возразил Рыбаренко,&nbsp;— вы в них ничего не приметили необыкновенного? Вы не слыхали, как Семён Семёнович щёлкает? —&nbsp;Слышал; но, по мне, это ещё не есть достаточная причина, чтоб обвинять человека, почтенного летами, служащего уже более сорока пяти лет беспорочно и пользующегося общим уважением. —&nbsp;О, как вы мало знаете Теляева! Но положим, что он щёлкает без всякого намерения, неужели вас ничто не поразило во всём быту бригадирши. Неужели, проведши ночь у неё в доме, вы не почувствовали ни одного содрогания, ни одного из тех минутных недугов, которые напоминают нам, что мы находимся вблизи существ, нам антипатических и принадлежащих другому миру? —&nbsp;Что касается до такого рода ощущений, то я не могу сказать, чтобы их не имел; но я всё приписал своему воображению и думаю, что почувствовал их у Сугробиной, как мог бы почувствовать и во всяком другом месте. К тому ж характер и приёмы бригадирши, столь противоположные с архитектурой и убранством её дома, без сомнения, много содействуют к особенному расположению духа тех, которые её посещают. Рыбаренко улыбнулся. —&nbsp;Вы заметили архитектуру её дома?&nbsp;— сказал он.&nbsp;— Прекрасный фасад! совершенно в италиянском вкусе! Только будьте уверены, что не одно устройство дома на вас подействовало. Послушайте,&nbsp;— продолжал он, схватив руку Руневского,&nbsp;— будьте откровенны, скажите мне как другу, не случилось ли с вами чего-нибудь особенного на даче у старой Сугробиной? Руневский вспомнил о зелёных комнатах, и так как Рыбаренко внушал ему невольную доверенность, то он не почёл за нужное что-либо от него скрывать и всё ему рассказал так точно, как оно было. Рыбаренко слушал его со вниманием и сказал ему, когда он кончил: —&nbsp;Напрасно вы приписываете воображению то, что действительно с вами случилось. История покойной Прасковьи Андреевны мне известна. Если хотите, я вам когда-нибудь её расскажу; впрочем, самые любопытные подробности могла бы вам сообщить Клеопатра Платоновна, если б она только захотела. Но, ради Бога, не говорите легкомысленно о вашем приключении; оно имеет довольно сходства и более связи, нежели вы теперь можете подозревать, с одним обстоятельством моей жизни, которое я должен вам сообщить, чтобы вас предостеречь. Рыбаренко несколько времени помолчал, как бы желая собраться с мыслями, и, прислонившись к липе, возле которой стояла скамья, начал следующим образом: —&nbsp;Три года тому назад предпринял я путешествие в Италию для восстановления расстроенного здоровья, в особенности чтобы лечиться виноградным соком. Прибыв в город Комо, на известном озере, куда обыкновенно посылают больных для этого рода лечения, услышал я, что на площади piazza Volta есть дом, уже около ста лет никем не обитаемый и известный под названием ''чёртова дома'' (la casa del diavolo). Почти всякий день, идучи из предместья Borgo Vico, где была моя квартира, в аlеrgo del Angelo, чтобы навещать одного приятеля, я проходил мимо этого дома, но, не зная об нём ничего особенного, никогда не обращал на него внимания. Теперь, услышав странное его название и несколько любопытных о нём преданий, вовсе одно на другое не похожих, я нарочно пошёл на piazza Volta и с особенным примечанием начал его осматривать. Наружность не обещала ничего необыкновенного: окна нижнего этажа с толстыми железными решётками, ставни везде затворены, стены обклеены объявлениями о молитвах по умершим, а ворота заперты и ужасно запачканы. В стороне была лавка цирюльника, и мне пришло в голову туда зайти, чтобы спросить, нельзя ли осмотреть внутренность ''чёртова дома''? Входя, увидел я аббата, развалившегося в креслах и обвязанного грязным полотенцем. Толстый цирюльник, засучив рукава, тщательно и проворно мылил ему бороду и даже, в жару действия, нередко мазал его по носу и по ушам, что, однако, аббат сносил с большим терпением. На вопрос мой цирюльник отвечал, что дом всегда заперт и что едва ли хозяин дозволит для кого-либо отпереть его. Не знаю почему, цирюльник принял меня за англичанина и, делая руками пояснительные знаки, рассказал очень красноречиво, что уже несколько из моих соотечественников старались получить позволение войты в этот дом, но что попытки их оставались тщетными, ибо дон Пьетро д'Урджина им всегда отвечал наотрез, что дом его не трактир и не картинная галерея. Пока цирюльник говорил, аббат слушал его со вниманием, и я не раз заметил, как под толстым слоем мыльной пены странная улыбка показывалась на его губах. Когда цирюльник, окончив свою работу, обтёр ему бороду полотенцем, он встал, и мы вместе вышли из лавки. —&nbsp;Могу вас уверить, синьор,&nbsp;— сказал он, обращаясь ко мне,&nbsp;— что вы напрасно так беспокоитесь и что ''чёртов дом'' нисколько не заслуживает вашего внимания. Это совершенно пустое строение, и всё, что вы могли о нём слышать, не что иное, как выдумка самого дон Пьетро. —&nbsp;Помилуйте,&nbsp;— возразил я,&nbsp;— зачем бы хозяину клепать на свой дом, когда он, при таком стечении иностранцев, мог бы отдавать его внаймы и получать большой доход? —&nbsp;На это есть более причин, чем вы думаете,&nbsp;— отвечал аббат. —&nbsp;Как,&nbsp;— спросил я с удивлением, вспомнив известный анекдот про Тюренна,&nbsp;— неужели он делает фальшивую монету? —&nbsp;Нет,&nbsp;— возразил аббат,&nbsp;— дон Пьетро&nbsp;— большой чудак, но честный человек. Говорят про него, что он торгует запрещёнными товарами и что даже он в сношениях с известным контрабандистом Титта Каннелли; но я этому не верю. —&nbsp;Кто такой Титта Каннелли?&nbsp;— спросил я. —&nbsp;Титта Каннелли был лодочником на нашем озере, но раз на рынке он поспорил с товарищем и убил его на месте. Совершив преступление, он убежал в горы и сделался начальником контрабандистов. Говорят, будто ввозимые им из Швейцарии товары он складывает в одной вилле, принадлежащей дон Пьетро; ещё говорят, что, кроме товаров, он в той же вилле сохраняет большие суммы денег, приобретённые им вовсе не торговлею; но, повторяю вам, я не верю этим слухам. —&nbsp;Скажите же, ради Бога, что за человек ваш дон Пьетро и что значит вся эта история про ''чёртов дом''? —&nbsp;Это значит, что дон Пьетро, чтобы скрыть одно событие, случившееся в его семействе, и отвлечь внимание от настоящего места, где случилось это событие, распустил о городском доме своём множество слухов, один нелепее другого. Народ с жадностью бросился на эти рассказы, возбуждающие его любопытство, и забыл о приключении, которое первоначально дало им повод. Надобно вам знать, что хозяину ''чёртова дома'' с лишком восемьдесят лет. Отец его, который также назывался дон Пьетро д'Урджина, не пользовался уважением своих сограждан. В неурожайные годы, когда половина жителей умирала с голоду, он, имея огромные запасы хлеба, продавал его по необыкновенно высокой цене, несмотря на несметные свои богатства. В один из таких годов, не знаю для чего, предпринял он путешествие в ваше отечество. Я давно заметил,&nbsp;— продолжал аббат,&nbsp;— что вы не англичанин, а русский, несмотря на то, что синьор Финарди, мой цирюльник, уверен в противном. Итак, в один из самых несчастных годов старый дон Пьетро отправился в Россию, поручив все дела своему сыну, теперешнему дон Пьетро. Между тем настала весна, новые урожаи обещали обильную жатву, и цена на хлеб значительно спала. Пришла осень, жатва кончилась, и хлеб стал нипочём. Сын дон Пьетро, которому отец, уезжая, оставил строгие наставления, сначала так дорожился, что не много сбывал своего товара; потом ему не стали уже давать цены, назначенной его отцом, и, наконец, перестали к нему приходить вовсе. В нашем краю, слава богу, неурожаи очень редки, и потому весь барыш, на который надеялся старый Урджина, обратился в ничто. Сын его несколько раз к нему писал, но перемена в цене произошла так быстро, что он не успел получить от отца разрешения её убавить. Многие уверяют, что покойный дон Пьетро был скуп до невероятности, но я скорее думаю, что он был большой злодей и притом такой же чудак, как и его сын. Письма сего последнего заставили его поспешно покинуть Россию и воротиться в Комо. Если бы дон Пьетро был так скуп, как говорят, то он бы или продал свой хлеб по существующей цене, или оставил его в магазинах; но он распустил в городе слух, что раздаст его бедным, а вместо того приказал весь запас вывалить в озеро. Когда же в назначенный день бедный народ собрался перед его домом, то он, высунувшись из окошка, закричал толпе, что хлеб её на дне озера и что кто умеет нырять, может там достать его. Такой поступок ещё более унизил его в глазах жителей Комо, и они дали ему прозвание злого, il cattivo. В городе давно уже ходил слух, что он продал душу чёрту и что чёрт вручил ему каменную доску с кабалистическими знаками, которая до тех пор должна доставлять ему все наслаждения земные, пока не разобьётся. С уничтожением её магической силы чёрт, по договору получил право взять душу дон Пьетро. Тогда дон Пьетро жил в загородном доме, недалеко от villa d'Este. В одно утро приор монастыря св. Севастиана, стоя у окошка и смотря на дорогу, увидел человека на чёрной лошади, который остановился у окна и ему сказал: «Знай, что я чёрт и еду за Пьетро д'Урджина, чтобы отвести его в ад. Расскажи это всей братии!» Через несколько времени приор увидел того же человека, возвращающегося с дон Пьетро, лежащим поперёк седла. Он скакал во весь опор, покрыв жертву свою чёрным плащом. Сильный ветер раздувал этот плащ, и приор мог заметить, что старик был в халате и в ночном колпаке: чёрт, посетивший его неожиданно, застал его в постеле и не дал ему времени одеться. Вот что говорит предание. Дело в том, что дон Пьетро, вскоре по возвращении своём из России, пропал без вести. Сын его, чтоб прекратить неприятные толки, объявил, что он скоропостижно умер, и велел для формы похоронить пустой гроб. После погребения, пришедши в спальню отца, он увидел на стене картину al fresco, которой никогда прежде не знал. То была женщина, играющая на гитаре. Несмотря на красоту лица, в глазах её было что-то столь неприятное и даже страшное, что он немедленно приказал её закрасить. Через несколько времени увидели ту же фигуру на другом месте; её опять закрасили; но не прошло двух дней, как она ещё явилась там же, где была в первый раз. Молодой Урджина так был этим поражён, что навсегда покинул свою виллу, приказав сперва заколотить двери и окна. С тех пор лодочники, проезжавшие мимо неё ночью, несколько раз слышали в ней звук гитары и два поющие голоса, один старого дон Пьетро, другой неизвестно чей; но последний был так ужасен, что лодочники не долго останавливались под окнами. —&nbsp;Вы видите, синьор,&nbsp;— продолжал аббат,&nbsp;— что хотя и есть нечто необыкновенное в истории дон Пьетро, но оно всё относится к загородному дому, на берегу озера, недалеко от villa d'Esti, по ту сторону Capriccio, а не к тому строению, которое вам так хотелось видеть. —&nbsp;Скажите мне,&nbsp;— спросил я,&nbsp;— что, слышны ли ещё в вилле дон Пьетро голоса и звук гитары? —&nbsp;Не знаю,&nbsp;— отвечал аббат.&nbsp;— Но если это вас интересует,&nbsp;— прибавил он с улыбкой,&nbsp;— то кто вам мешает, когда сделается темно, пойти под окна виллы или, что ещё лучше, провести в ней ночь? Этого-то мне и хотелось. —&nbsp;Но как туда войти?&nbsp;— спросил я.&nbsp;— Ведь вы говорите, что сын дон Пьетро велел заколотить двери и окна? Аббат призадумался. —&nbsp;Правда,&nbsp;— сказал он наконец.&nbsp;— Но если не ошибаюсь, то можно, влезши на утёс, к которому прислонен дом, спуститься в незаколоченное слуховое окно. Разговаривая таким образом, мы, сами того не замечая, прошли весь Bordo Vico и очутились на шоссе, ведущей вдоль озера к villa d'Este. Аббат остановился перед одним palazzo, которого фасад казался выстроен по рисункам славного Палладия. Величественная красота здания меня поразила, и я не мог понять, как, живучи столько времени в Комо, я ничего не слыхал о таком прекрасном дворце. —&nbsp;Вот вилла дон Пьетро,&nbsp;— сказал аббат,&nbsp;— вот утёс, а вот то окно, в которое вы можете влезть, если вам угодно. В голосе аббата было что-то насмешливое, и мне показалось, что он сомневается в моей смелости. Но я твёрдо решился во что бы то ни стало проникнуть в тайну, сильно возбудившую моё любопытство. В этот день мне не сиделось дома. Я рыскал по городу без цели, заходил в готический собор и без удовольствия смотрел на прекрасные картины Bernardino Luini. Я спотыкался на корзины с фигами и виноградом и раз даже опрокинул целый лоток горячих каштанов. Надобно вам знать, что в Комо каштаны жарят на улицах; обычай этот существует и в других италиянских городах, но нигде я не видел столько жаровен и сковород, как здесь. Добрые ломбардцы на меня не сердились, но только смеялись от всего сердца и даже провожали благодарениями, когда за причинённый им убыток я им бросал несколько ''цванцигеров''. Вечером было собрание villa Salazar. Большая часть общества состояла из наших соотечественников, прочие почти все были австрийские офицеры или италиянцы, приехавшие из Милана посетить прелестные окрестности Комо. Когда я рассказал своё намерение провести следующую ночь в villa Urgina, надо мной сначала начали смеяться, потом мысль моя показалась оригинальною, а напоследок вызвалось множество охотников разделить со мной опасности моего предприятия. Замечательно, что не только я, но и никто из жителей Милана не знал о существовании этой виллы. —&nbsp;Позвольте, господа,&nbsp;— сказал я,&nbsp;— если мы все пойдём туда ночевать, то экспедиция наша потеряет всю свою прелесть, и я уверен, что чёрт не захочет петь в присутствии такого общества знатоков; но я согласен взять с собой двух товарищей, которых назначит судьба. Предложение было принято, и жребий пал на двух моих приятелей, из коих один был русский и назывался Владимиром, другой италиянец, по имени Антонио. Владимир был мой искренний друг и товарищ моего детства. Он, так же как и я, приехал в Комо лечиться виноградом и вместе со мной должен был, по окончании лечения, ехать во Флоренцию и провести там зиму. Антонио был наш общий приятель, и хотя мы познакомились с ним только в Комо, но образ наших мыслей и вообще нравы наши так были сходны, что мы невольно сблизились. Мы поклялись вечно любить друг друга и не забывать до самой смерти. Антонио уже исполнил свою клятву. Но я напрасно предаюсь печальным воспоминаниям и преждевременно намекаю на трагический оборот, который приняла наша необдуманная шалость. Любезный друг! Вы молоды и имеете пылкий характер. Послушайте человека, узнавшего на опыте, что значит пренебрегать вещами, коих мы не в состоянии понять и которые, слава Богу, отделены от нас тёмной, непроницаемой завесой. Горе тому, кто покусится её поднять! Ужас, отчаянье, сумасшествие будут наградою его любопытства. Да, любезный друг, я тоже молод, но волосы мои седы, глаза мои впалы, я в цвете лет сделался стариком&nbsp;— я приподнял край покрывала, я заглянул в таинственный мир. Я так же, как и вы, тогда не верил ничему, что люди условились называть сверхъестественным; но, несмотря на то, нередко в груди моей раздавались странные отголоски, противоречившие моему убеждению. Я любил к ним прислушиваться, потому что мне нравилась противоположность мира, тогда передо мною открывшегося, с холодною прозою мира настоящего; но я смотрел на картины, которые развивались передо мною, как зритель смотрит на интересную драму. Живая игра актёров его увлекает, но между тем он знает, что кулисы бумажные и что герой, покинув сцену, снимет шлем и наденет колпак. Поэтому, когда я затеял ночевать в villa Urgina, я не ожидал никаких приключений, но только хотел возбудить в себе то чувство чудесного, которого искал так жадно. О, сколь жестоко я обманулся! Но если моё несчастие послужит уроком для других, то это мне будет утешением и пребывание моё в доме дон Пьетро принесёт хотя какую-нибудь пользу. На другой день, едва лишь смерклось, Владимир, Антонио и я уже шли на ночлег в таинственный palazzo. Малейшие обстоятельства этого вечера врезались в моей памяти, и хотя с тех пор прошло три года, но я так живо помню все подробности нашего разговора и наших неосторожных шуток, в которых мы так скоро раскаялись, что мне кажется, будто всё это происходило не далее, как вчера. Проходя мимо villa Remondi, Антонио остановился. В правом флигеле слышно было несколько женских голосов, поющих какую-то весёлую песнь. Мелодия её до сих пор раздаётся в моих ушах! —&nbsp;Подождём,&nbsp;— сказал Антонио,&nbsp;— теперь ещё рано, мы успеем вовремя туда прийти. Сказав это, он хотел подойти к окну, чтобы лучше слышать, но, нагнувшись вперёд, споткнулся на камень и упал на землю, разбив окно головой. На шум его падения выбежала молодая девушка со свечою. То была дочь сторожа villa Remondi. Лицо Антонио было покрыто кровью. Девушка казалась очень испуганною; она бегала, суетилась, принесла рукомойник с водою и, восклицая беспрестанно: «O dio! poverino! maladetta strada!»&nbsp;— омыла ему лицо. —&nbsp;Это дурной знак!&nbsp;— сказал, улыбаясь, Антонио, как скоро он оправился от своего падения. —&nbsp;Да,&nbsp;— отвечал я,&nbsp;— не лучше ли нам воротиться и отложить до другого раза нашу шалость. —&nbsp;О нет, нет!&nbsp;— возразил он,&nbsp;— это совершенно ничего, и я не хочу чтобы вы после смеялись надо мной и думали, что мы, жители Юга, нежнее вас, русских! Мы пошли далее. Минут через десять нас догнала та самая девушка, которая из villa Remondi вышла на помощь к Антонио. Она и теперь к нему обратилась и долго с ним говорила вполголоса. Я заметил, что она с трудом удерживалась от слёз. —&nbsp;Что она тебе сказала?&nbsp;— спросил его Владимир, когда девушка удалилась. —&nbsp;Бедная Пепина,&nbsp;— отвечал Антонио,&nbsp;— просит меня, чтобы я через отца моего выхлопотал прощение её брату. Она говорит, что уже несколько раз ко мне приходила, но никогда меня не заставала дома. —&nbsp;А кто её брат?&nbsp;— спросил я. —&nbsp;Какой-то контрабандист, по имени Титта. —&nbsp;А как фамилия этой девушки? —&nbsp;Каннелли. Но что тебе до этого? —&nbsp;Титта Каннелли!&nbsp;— воскликнул я и вспомнил аббата и рассказ его про старого Урджина. Воспоминание это очень неприятно на меня подействовало. Всё, что я тогда считал выдумками, бреднями или плутовством каких-нибудь мошенников, теперь в воображении моём приняло характер страшной истины, и я бы непременно воротился, если б мне не было стыдно. Я сказал своим товарищам, что уже прежде слыхал о Титта Каннелли, и мы продолжали идти. Вскоре в стороне показался свет лампады. Она освещала одну из тех часовен, которых так много в северной Италии и которые служат хранилищем человеческих костей. Я всегда имел отвращение от этого рода часовен, где в симметрическом порядке и как будто в насмешку расставлены и развешаны узорами печальные останки умерших. Но в этот вечер я почувствовал невольный страх, когда мимоходом заглянул за железную решётку. Я ничего, однако, не сказал, и мы молча дошли до виллы Urgina. Нам было очень легко влезть на утёс и оттуда посредством верёвки спуститься в слуховое окно. Там мы зажгли одну из принесённых с собою свеч и, нашедши проход из-под крыши в верхний этаж, очутились в просторной зале, убранной по-старинному. Несколько картин, представлявших мифологические предметы, развешаны были на стенах, мебели обтянуты шёлковою тканью, а пол составлен из разноцветного мрамора. Мы прошли пять или шесть подобных покоев; в одном из них увидели маленькую лестницу и спустились по ней в большую комнату со старинной кроватью под золочёным балдахином. На столе, возле кровати, была гитара, на полу лежали дребезги от каменной доски. Я поднял один из этих обломков и увидел на нём странные, непонятные знаки. —&nbsp;Это должна быть спальня старого дон Пьетро,&nbsp;— сказал Антонио, приблизив свечу к стене.&nbsp;— Вот та фигура, о которой тебе говорил аббат! В самом деле, между дверью, ведущей на узкую лестницу, и кроватью виден был фреск, представляющий женщину необыкновенной красоты, играющую на гитаре. —&nbsp;Как она похожа на Пепину,&nbsp;— сказал Владимир,&nbsp;— я бы это принял за её портрет! —&nbsp;Да,&nbsp;— отвечал Антонио,&nbsp;— черты лица довольно схожи, но у Пепины совсем другое выражение. У этой в глазах что-то такое зверское, несмотря на её красоту. Заметь, как она косится на пустую кровать; знаешь ли что, мне, при взгляде на неё, делается страшно! Я ничего не говорил, но вполне разделял чувство Антонио. Комната возле спальни была большая круглая зала с колоннами, а примыкавшие к ней с разных сторон покои были все прекрасно убраны и обтянуты гобеленами, почти как на даче у Сугробиной, только ещё богаче. Везде отсвечивали большие зеркала, мраморные столы, золочёные карнизы и дорогие материи. Гобелены представляли сюжеты из мифологии и из Ариостова Orlando. Здесь Парис сидел в недоумении, которой из трёх богинь вручить золотое яблоко, а там Ангелика с Медором обнимались под тенистым деревом, не замечая грозного рыцаря, выглядывающего на них из-за кустов. Пока мы осматривали старинные ткани, оживлённые красноватым отблеском свечи, остальные части комнаты терялись в неопределённом мраке, и когда я нечаянно поднял голову, то мне показалось, что фигуры на потолке шевелятся и что фантастические формы их отделяются от потолка и, сливаясь с темнотою, исчезают в глубине залы. —&nbsp;Я думаю, мы теперь можем лечь спать,&nbsp;— сказал Владимир,&nbsp;— но чтобы уже всё сделать по порядку, то вот мой совет: ляжем в трёх разных комнатах и завтра поутру расскажем друг другу, что с нами случится в продолжение ночи. Мы согласились. Мне, как предводителю экспедиции, дали спальню дон Пьетро; Владимир и Антонио расположились в двух отдалённых комнатах, и вскоре во всём доме воцарилась глубокая тишина. Здесь г. Рыбаренко остановился и, обращаясь к Руневскому, сказал: —&nbsp;Я вас, может быть, утомляю, любезный друг, теперь уже поздно, не хочется ли вам спать? —&nbsp;Нисколько,&nbsp;— отвечал Руневский,&nbsp;— вы меня обяжете, если будете продолжать. Рыбаренко немного помолчал и продолжал следующим образом: —&nbsp;Оставшись один, я разделся, осмотрел свои пистолеты, лёг в старинную кровать; под богатый балдахин, накрыл себя штофным одеялом и готовился потушить свечу, как дверь медленно отворилась и вошёл Владимир. Он поставил свечу свою на маленький комод возле кровати и, подошедши ко мне, сказал: —&nbsp;Я целый день не нашёл случая поговорить с тобой о наших делах. Антонио уже спит; мы можем немного поболтать, и я опять уйду дожидаться приключений. Я тебе ещё не сказывал, что получил письмо от матушки. Она пишет, что обстоятельства её непременно требуют моего присутствия. Поэтому я не думаю, что проведу с тобою зиму во Флоренции. Известие это меня крайне огорчило. Владимир тоже казался невесел. Он сел ко мне на постель, прочитал мне письмо, и мы долго разговаривали о его семейных делах и о наших взаимных намерениях. Пока он говорил, меня несколько раз в нём поражало что-то странное, но я не мог дать себе отчёта, в чём именно оно состояло. Наконец он встал и сказал мне растроганным голосом: —&nbsp;Меня мучит какое-то предчувствие; кто знает, увидимся ли мы завтра? Обними меня, мой друг… может быть, в последний раз! —&nbsp;Что с тобой!&nbsp;— сказал я, засмеявшись,&nbsp;— с которых пор ты веришь предчувствиям? —&nbsp;Обними меня!&nbsp;— продолжал Владимир, необыкновенным образом возвыся голос. Черты лица его переменились, глаза налились кровью и горели, как уголья. Он простёр ко мне руки и хотел меня обнять. —&nbsp;Поди, поди, Владимир,&nbsp;— сказал я, скрывая своё удивление,&nbsp;— дай Бог тебе уснуть и забыть свои предчувствия! Он что-то проворчал сквозь зубы и вышел. Мне показалось, что он странным образом смеётся; но я не был уверен, его ли я слышу голос или чужой. Между тем глаза мои мало-помалу сомкнулись, и я заснул. Не знаю, что я увидел во сне, но, вероятно, это было что-нибудь страшное, ибо я вскоре с испугом проснулся и начал протирать глаза. В ушах моих раздавались аккорды гитары, и я сначала думал, что звуки эти не что иное, как продолжение моего сновидения; но кто опишет мой ужас, когда между моею кроватью и стеною я увидел женщину&nbsp;— фреск, вперившую в меня какой-то страшный, нечеловеческий взгляд. В одной руке держала она гитару, другою трогала струны. Ужас мною овладел, я схватил со стола пистолет и только что хотел в неё выстрелить, как она уронила гитару и упала на колени. Я узнал Пепину. —&nbsp;Пощадите меня, синьор,&nbsp;— кричала бедная девушка,&nbsp;— я ничего не хотела у вас украсть; будьте милосерды, не убивайте меня! Мне очень было стыдно, что я в глазах её обнаружил свой страх, и я всячески старался её успокоить, спросив её, однако, зачем она ко мне пришла и чего от меня хочет? —&nbsp;Ах,&nbsp;— отвечала Пепина,&nbsp;— после того как я догнала синьора Антонио и с ним говорила, я тихонько пошла за вами и видела, что вы влезли в окно. Но я знала другой вход, ибо этот дом служит иногда убежищем брату моему Титта, об котором вы, верно, слыхали. Я из любопытства пошла за вами и когда хотела воротиться, то увидела, что в торопливости захлопнула за собою потаённую дверь и что мне невозможно выйти. Я пришла к вам в комнату и, не смея вас разбудить, стала играть на гитаре, чтобы вы проснулись. Ах, не сердитесь на меня; любовь к моему брату заставила меня вас беспокоить. Я знаю, что вы друг синьора Антонио, так спасите, если можете, моего брата! Я вам клянусь всем, что дорого моему сердцу, он давно хочет сделаться честным человеком; но если его будут преследовать, как дикого зверя, он поневоле останется разбойником, убийствами отяготит свою душу и погубит себя навсегда! О, достаньте ему прощение, умоляю вас, на коленях умоляю вас, сжальтесь над его раскаяньем, сжальтесь над его бедною сестрою! И, говоря это, она обнимала мои колена, и крупные слёзы катились по её щекам. Огненного цвета лента, опоясывавшая её голову, развязалась, и волосы, извиваясь как змеи, упали на её плечи. Она так была прекрасна, что в эту минуту я забыл о своём страхе, о вилле Urgina и об её преданиях. Я вскочил с кровати, и уста наши соединились в долгий поцелуй. Знакомый голос в ближней зале нас пробудил. —&nbsp;С кем ты там, Пепина?&nbsp;— сказал кто-то, отворяя дверь. —&nbsp;Ах, это мой брат!&nbsp;— вскричала девушка и, вырвавшись из моих объятий, убежала прочь. В комнату вошёл человек в плаще и в шляпе с чёрным пером. Увидя меня, он остановился, и каково было моё удивление, когда, вглядевшись в черты его лица, я в нём узнал моего аббата! —&nbsp;А, это вы, signor Russo!&nbsp;— сказал он, затыкая за пояс большой пистолет, которым готовился меня приветствовать.&nbsp;— Добро пожаловать! Не удивляйтесь перемене моего одеяния. Вы меня видели аббатом, в другой раз вы меня увидите ветурином или трубочистом. Увы, я до тех пор должен скрываться, пока не получу прощения от правительства! Сказав это, Титта Каннелли глубоко вздохнул; потом, приняв весёлый вид, подошёл ко мне и ударил меня по плечу. —&nbsp;Я вас нарочно,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— зазвал в виллу друга моего дон Пьетро для небольшого дельца. Я нуждаюсь в деньгах, а у меня здесь спрятано множество дорогих вещей, между прочим целый ящик колец, ожерелий, серёг и браслет. За всё я с вас возьму только семьдесят семь наполеонов.&nbsp;— Он нагнулся под мою кровать, вытащил оттуда большой ящик, и я увидел кучу золотых уборов, один прекраснее другого. Несколько фермуаров были украшены самыми редкими каменьями, и всё работано с таким вкусом, как я никогда ещё не видывал. Цена, которую он требовал, мне показалась очень необыкновенною, и хотя она очевидно доказывала, что эти вещи достались ему даром, но теперь было не время входить в разбирательство; к тому ж Пепинин брат, стоя между моим оружием и мною, так красноречиво играл своим пистолетом, что я почёл за нужное тотчас согласиться и, раскрыв свой кошелёк, нашёл в нём ровно семьдесят семь наполеонов, которые отдал разбойнику. —&nbsp;Благодарю вас,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— вы сделали доброе дело! Теперь мне только остаётся предупредить вас, что, если вы вздумаете открыть полиции, откуда вы получили эти вещи, я вам непременно размозжу голову. Желаю вам покойной ночи. Он мне дружески пожал руку и исчез так скоро, что я не мог видеть, куда он скрылся. Я только слышал, как в стене повернулись потаённые петли, и потом всё погрузилось в молчание. Взоры мои нечаянно упали на изображение на стене, и я невольно вздрогнул. Мне опять показалась, что это была не Пепина, а нарисованная женщина, которая несколько минут тому назад выступила из стены и которую я целовал. Я стал сожалеть, что в то время не догадался посмотреть на стену, чтобы увидеть, там ли она или нет. Но я превозмог свою боязнь и принялся шарить в ящике. Между разными цепочками, флакончиками и прочими вещицами нашёл я одну склянку рококо, величиною с большое яблоко и оправленную в золото с необыкновенным вкусом. Работа была так нежна, что я, боясь, чтобы склянка не исцарапалась в ящике, тщательно завернул её в платок и поставил подле себя на стол. Потом, закрыв ящик, я опять лёг и вскоре заснул. Во сне я всю ночь видел Пепину и женщину-фреск, и часто, среди самых приятных картин моего воображения, я вскакивал в страхе и опять засыпал. Меня также беспокоило какое-то болезненное чувство в шее. Я думал, что простудился на сквозном ветру. Когда я проснулся, солнце уже было высоко, и я, наскоро одевшись, спешил отыскать своих товарищей. Антонио лежал в бреду. Он, как сумасшедший, махал руками и беспрестанно кричал: —&nbsp;Оставьте меня! Разве я виноват, что Венера&nbsp;— прекраснейшая из богинь? Парис человек со вкусом, и я его непременно сделаю совестным судьёю в Пекине, как скоро въеду в своё Китайское государство на крылатом грифоне! Я употреблял все силы, чтобы привесть его в себя, как вдруг дверь отворилась, и Владимир, бледный, расстроенный, вбежал в комнату. —&nbsp;Как,&nbsp;— вскричал он радостно, увидев Антонио,&nbsp;— он жив? я его не убил? Покажи, покажи, куда я его ранил? Он бросился осматривать Антонио; но раны нигде не было видно. —&nbsp;Вот видишь,&nbsp;— сказал Антонио,&nbsp;— я тебе говорил, что бог Пан так же искусно играет на свирели, как и стреляет из пистолета. Владимир не переставал щупать Антонио и наконец, удостоверившись, что он жив и не ранен, вскричал с восторгом: —&nbsp;Слава Богу, я его не убил, это был только дурной сон! —&nbsp;Друзья мои,&nbsp;— говорил я,&nbsp;— ради Бога, объяснитесь, я ничего не могу понять! Наконец мне и Владимиру удалось привести Антонио в память; но он так был слаб, что я ничего не хотел у него спрашивать, а попросил Владимира, чтобы он нам рассказал, что с ним случилось ночью. —&nbsp;Вошедши в свою комнату,&nbsp;— сказал Владимир,&nbsp;— я воткнул свечу в один из ветвистых подсвечников, которые, как огромные пауки, держались на золотой раме зеркала, и тщательно осмотрел свои пистолеты. Мне удалось отворить заколоченную ставню, и с неизъяснямым удовольствием я стал дышать чистым воздухом ночи. Всё вокруг меня было тихо. Луна была уже высоко, а воздух так прозрачен, что я мог различать все изгибы самых отдалённых гор, между которыми башня замка Baradello величественно подымала голову. Я погрузился в размышления и уже около получаса смотрел на озеро и на горы, как лёгкий шорох за моими плечами заставил меня оглянуться. Свеча очень нагорела, и я сначала ничего не мог различить, но, вглядевшись хорошенько в темноту, я увидел в дверях большую белую фигуру. «Кто там?»&nbsp;— закричал я. Фигура испустила жалобный вопль я, как будто на невидимых колёсах, приблизилась ко мне. Я никогда не видал лица страшнее этого. Привидение подняло обе руки, как бы желая завернуть меня в своё покрывало. Я не знаю, что я почувствовал в эту минуту, но в руке моей был пистолет, раздался выстрел, и призрак упал на землю, закричав: «Владимир! что ты делаешь? я Антонио!» Я бросился его подымать, но пуля пролетела ему сквозь грудь, кровь била фонтаном из раны, он хрипел, как умирающий. «Владимир,&nbsp;— сказал он слабым голосом,&nbsp;— я хотел испытать твою храбрость, ты меня убил; прости мне, как я тебе прощаю!» Я начал кричать, ты прибежал на мой крик; мы оба перенесли Антонио в его комнату. —&nbsp;Что ты говоришь?&nbsp;— прервал я Владимира,&nbsp;— я всю ночь не выходил из спальни. После того как ты мне прочитал письмо твоей матери и от меня ушёл, я остался в постели и ничего не знаю про Антонио. К тому ж ты видишь, что он жив и здоров, стало быть, ты всё это видел во сне! —&nbsp;Ты сам говоришь во сне!&nbsp;— отвечал с досадою Владимир,&nbsp;— никогда я к тебе не приходил и не читал тебе никакого письма от матушки! Тут Антонио встал со стула и к нам подошёл. —&nbsp;О чём вы спорите?&nbsp;— сказал он.&nbsp;— Вы видите, что я жив. Клянусь честью, что я никогда и не думал стращать Владимира. Впрочем, мне и не до того было. Когда я остался один, я, так же как Владимир, сначала осмотрел свои пистолеты. Потом я лёг на диван, и глаза мои невольно устремились на расписанный потолок и высокие карнизы, украшенные золотыми арабесками. Звери и птицы странным образом сплетались с цветами, фруктами и разного рода узорами. Мне показалось, что узоры эти шевелятся, и, чтобы не дать воли своему воображению, я встал и начал прохаживаться по зале. Вдруг что-то сорвалось с карниза и упало на пол. Хотя в зале так было темно, что я ничего не увидел, но я рассудил по звуку, что упавшее тело было мягкое, ибо оно совсем не произвело стуку, а только глухой шум. Через несколько времени я услышал за собою шаги, как будто животного. Я оглянулся и увидел золотого грифона величиною с годовалого телёнка. Он смотрел на меня умными глазами и повёртывал своим орлиным носом. Крылья его были подняты, и концы их свёрнуты в кольца. Вид его меня удивил, но не испугал. Однако, чтобы от него избавиться, я на него закричал и притопнул ногою. Грифон поднял одну лапу, опустил голову и, пошевелив ушами, сказал мне человеческим голосом: «Напрасно вы беспокоитесь, синьор Антонио; я вам не сделаю никакого вреда. Меня нарочно прислал за вами хозяин, чтобы я вас отвёз в Грецию. Наши богини опять поспорили за яблоко. Юноша уверяет, что Парис только потому отдал его Венере, что она обещала ему Елену. Минерва тоже говорит, что Парис покривил душой, и обе они обратились с жалобою к старику; а старик им сказал: пусть вас рассудит синьор Антонио. Теперь, если вам угодно, садитесь на меня верхом, я вас мигом привезу в Грецию». Мысль эта мне так показалась забавна, что я уже подымал ногу, чтобы сесть на грифона, но он меня остановил. «Каждая земля,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— имеет свои обычаи. Все над вами будут смеяться, если вы приедете в Грецию в сюртуке».&nbsp;— «А как же мне ехать?»&nbsp;— спросил я. «Не иначе, как в национальном костюме: разденьтесь донага и обдрапируйтесь плащом. Все боги и даже богини точно так одеты». Я послушался грифона и сел к нему на спину. Он пустился бежать рысью, и мы долго ехали по разным коридорам, через длинные ряды комнат, спускались и подымались по лестницам и наконец прибыли в огромную залу, освещённую розовым светом. Потолок залы был расписан и представлял небо с летающими птицами и купидонами, а в конце её возвышался золотой трон, и на нём сидел Юпитер. «Это наш хозяин, дон Пьетро д'Урджина!»&nbsp;— сказал мне грифон. У ног трона протекала прозрачная река, и в ней купалось множество нимф и наяд, одна прекраснее другой. Реку эту, как я узнал после, называли Ладоном. На берегу её росло очень много тростнику, у которого сидел аббат и играл на свирели. «Это кто такой?»&nbsp;— спросил я у грифона. «Это бог Пан»,&nbsp;— отвечал он. «Зачем же он в сюртуке?»&nbsp;— спросил я опять. «Затем, что он принадлежит к духовному сословию, и ему бы неприлично было ходить голым».&nbsp;— «Но как же он может сидеть на берегу реки, в которой купаются нимфы?»&nbsp;— «Это для того, чтобы умерщвлять свою плоть; вы видите, что он от них отворачивается».&nbsp;— «А для чего у него за поясом пистолеты?»&nbsp;— «Ох,&nbsp;— отвечал с досадою грифон,&nbsp;— вы слишком любопытны; почему я это знаю!» Мне показалось странным видеть в комнате реку, и я заглянул за китайские ширмы, из-за которых она вытекала. За ширмами сидел старик в напудренном парике и, по-видимому, дремал. Подошед к нему на цыпочках, я увидел, что река бежала из урны, на которую он опирался. Я начал его рассматривать с большим любопытством; но грифон подбежал ко мне, дёрнул меня за плащ и сказал мне на ухо: «Что ты делаешь, безрассудный? Ты разбудишь Ладона, и тогда непременно сделается наводнение. Ступай прочь, или мы все погибнем!» Я отошёл. Мало-помалу зала наполнилась народом. Нимфы, дриады, ореады прогуливались между фавнами, сатирами и пастухами. Наяды вышли из воды и, накинув на себя лёгкие покрывала, стали также с ними прохаживаться. Боги не ходили, а чинно сидели с богинями возле Юпитерова трона и смотрели на гуляющих. Между последними заметил я одного человека в домино и в маске, который ни на кого не обращал внимания, но которому все давали место. «Это кто?»&nbsp;— спросил я у грифона. Грифон очевидно смешался. «Это так, кто-нибудь!&nbsp;— отвечал он, поправляя носом свои перья,&nbsp;— не обращайте на него внимания!» Но в эту минуту к нам подлетел красивый попугай и, сев ко мне на плечо, проговорил гнусливым голосом: «Дуррак, дуррак! ты не знаешь, кто этот человек? Это наш настоящий хозяин, и мы его почитаем более, нежели дон Пьетро!» Грифон с сердцем посмотрел на попугая и значительно мигнул ему одним глазом, но тот уже слетел с моего плеча и исчез в потолке между купидонами и облаками. Вскоре в собрании сделалась суматоха. Толпа расступилась, и я увидел молодого человека в фригийской шапке, с связанными руками, которого вели две нимфы. «Парис!&nbsp;— сказал ему Юпитер или дон Пьетро д'Урджина (как называл его грифон),&nbsp;— Парис! говорят, что ты золотое яблоко несправедливо присудил Венере. Смотри, ведь я шутить не люблю. Ты у меня как раз полетишь вверх ногами!»&nbsp;— «О могущий громовержец!&nbsp;— отвечал Парис,&nbsp;— клянусь Стиксом, я судил по чистой совести. Впрочем, вот синьор Антонио; он, я знаю, человек со вкусом. Вели ему произвесть следствие; и если он не точно так решит, как я, то я согласен полететь вверх ногами!»&nbsp;— «Хорошо!&nbsp;— сказал Юпитер,&nbsp;— быть по-твоему!» Тут меня посадили под лавровое дерево и дали мне в руки золотое яблоко. Когда ко мне подошли три богини, свирель аббата зазвучала сладостнее прежнего, тростник реки Ладона тихонько закачался, множество блестящих птичек вылетели из его средины, и песни их были так жалобны, так приятны и странны, что я не знал; плакать ли мне или смеяться от удовольствия. Между тем старик за ширмами, вероятно, пробуждённый песнями птичек и гармоническим шумом тростника, начал кашлять и произнёс слабым голосом и как будто впросонках: «О Сиринга! о дочь моя!» Я совсем забылся, но грифон очень больно ущипнул меня за руку и сердито сказал мне: «Скорей за дело, синьор Антонио! Богини вас ждут; решайте, пока старик не проснулся!» Я превозмог сладостное волнение, увлёкшее меня далеко от виллы Urgina в неведомый мир цветов и звуков, и, собравшись с мыслями, устремил глаза на трёх богинь. Они сбросили с себя покрывала. О мои друзья! как вам описать, что я тогда почувствовал! Какими словами дать вам понятие об остром летучем огне, который в одно мгновение пробежал по всем моим жилам! Все мои чувства смутились, все понятия перемешались, я забыл о вас, о родных, о самом себе, обо всей своей прошедшей жизни; я был уверен, что я сам Парис и что мне предоставлено великое решение, от которого пала Троя. В Юноне я узнал Пепину, но она была сто раз прекраснее, нежели когда она вышла ко мне на помощь из виллы Remondi. Она держала в руках гитару и тихонько трогала струны. Она так была обворожительна, что я уже протягивал руку, чтобы вручить ей яблоко, но, бросив взгляд на Венеру, внезапно переменил намерение. Венера, сложив небрежно руки и приклонив голову к плечу, смотрела на меня с упрёком. Взоры наши встретились, она покраснела и хотела отвернуться, но в этом движении столько было прелести, что я, не колеблясь, подал ей яблоко. Парис восторжествовал; но человек в домино и в маске подошёл к Венере и, вынув из-под полы большой бич, начал немилосердно её хлыстать, приговаривая при каждом ударе: «Вот тебе, вот тебе; вперёд знай свою очередь и не кокетничай, когда тебя не спрашивают; сегодня не твой день, а Юнонин; не могла ты подождать? вот же тебе за то, вот тебе, вот тебе!» Венера плакала и рыдала, но незнакомец не переставал её бить и, обратившись к Юпитеру, сказал: «Когда я с ней расправлюсь, то и до тебя дойдёт очередь, проклятый старикашка!» Тогда Юпитер и все боги соскочили с своих мест и бросились незнакомцу в ноги, жалобно вопия: «Умилосердись, наш повелитель! В другой раз мы будем исправнее!» Между тем Юнона или Пепина (я до сих пор не знаю, кто она была) подошла ко мне и сказала мне с очаровательной улыбкой: «Не думай, мой милый друг, чтобы я была на тебя сердита за то, что ты не мне присудил яблоко. Верно, так было написано в неисповедимой книге судьбы! Но чтобы ты видел, сколь я уважаю твоё беспристрастие, позволь мне дать тебе поцелуй». Она обняла меня прелестными руками и жадно прижала свои розовые губы к моей шее. В ту же минуту я почувствовал в ней сильную боль, которая, однако, тотчас прошла. Пепина так ко мне ласкалась, так нежно меня обнимала, что я бы вторично забылся, если бы крики Венеры не отвлекли от неё моего внимания. Человек в домино, запустив руку в её волосы, продолжал её сечь самым бесчеловечным образом. Жестокость его меня взорвала. «Скоро ли ты перестанешь!»&nbsp;— закричал я в негодовании и бросился на него. Но из-под чёрной маски сверкнули на меня невыразимым блеском маленькие белые глаза, и взгляд этот меня пронзил как электрический удар. В одну секунду все боги, богини и нимфы исчезли. Я очутился в Китайской комнате, возле круглой залы. Меня окружила толпа фарфоровых кукол, фаянсовых мандаринов и глиняных китаек, которые с криком: «Да здравствует наш император, великий Антонио-Фу-Цинг-Танг!»&nbsp;— бросились меня щекотать. Напрасно я старался от них отделаться. Маленькие их ручонки влезали мне в нос и в уши, я хохотал как сумасшедший. Не знаю, как я от них избавился, но когда я очнулся, то вы оба, друзья мои, стояли подле меня. Стократ вас благодарю за то, что вы меня спасли! И Антонио начал нас обнимать и целовать, как ребёнок. Когда прошёл его восторг, то я, обратившись к нему и к Владимиру, сказал им очень сериозно: —&nbsp;Я вижу, друзья мои, что вы оба бредили нынешнюю ночь. Что касается до меня, то я удостоверился, что все чудесные слухи про этот palazzo не что иное, как выдумка контрабандиста Титта Каннелли. Я сам его видел и с ним говорил. Пойдём со мною, я вам покажу, что я у него купил. С сими словами я пошёл в свою спальню, Антонио и Владимир за мною последовали. Я открыл ящик, всунул в него руку и вытащил человеческие кости! Я их с ужасом отбросил и побежал к столу, на который накануне поставил склянку ''рококо''. Развернув платок, я остолбенел. В нём был череп ребёнка. Пустой кошелёк мой лежал подле него. —&nbsp;Это ты купил у твоего контрабандиста?&nbsp;— спросили меня в один голос Антонио и Владимир. Я не знал, что отвечать. Владимир подошёл к окну и воскликнул с удивлением: —&nbsp;Ах, Боже мой! где же озеро? Я также подошёл к окну. Передо мной была piazza Volta, и я увидел, что смотрю из окна ''чёртова дома''. —&nbsp;Как мы сюда попали?&nbsp;— спросил я, обращаясь к Антонио. Но Антонио не мог мне отвечать. Он был чрезвычайно бледен, силы его покинули, и он опустился в кресла. Тогда я только заметил, что у него на шее маленькая синяя ранка, как будто от пиявки, но немного более. Я тоже чувствовал слабость и, подошёл к зеркалу, увидел у себя на шее такую же ранку, как у Антонио. Владимир ничего не чувствовал, и ранки у него не было. На вопросы мои Владимир признался, что когда он выстрелил в белый призрак и потом узнал своего друга, то Антонио умолял его, чтобы он с ним в последний раз поцеловался; но Владимир никак не мог на это решиться, потому что его пугало что-то такое во взгляде Антонио. Мы ещё рассуждали о наших приключениях, как кто-то сильно стал стучаться в ворота. Мы увидели полицейского офицера с шестью солдатами. —&nbsp;Господа!&nbsp;— кричал он снаружи,&nbsp;— отворите ворота; вы арестованы от имени правительства! Но ворота были так крепко заколочены, что их принуждены были сломать. Когда офицер вошёл в комнату, мы его спросили, за что мы арестованы? —&nbsp;За то,&nbsp;— отвечал он,&nbsp;— что вы издеваетесь над покойниками и нынешнюю ночь перетаскали все кости из Комской часовни. Один аббат, проходивший мимо, видел, как вы ломали решётку, и сегодня утром на вас донёс. Мы тщетно протестовали, офицер непременно хотел, чтобы мы шли за ним. К счастью, я увидел комского подесту (известного археолога R…i), с которым был знаком, и призвал его на помощь. Узнав меня и Антонио, он очень перед нами извинялся и велел привесть аббата, сделавшего на нас донос; но его нигде не могли отыскать. Когда я рассказал подесте, что с нами случилось, он нисколько не удивился, но пригласил меня в городской архив. Антонио был так слаб, что не мог за нами следовать, а Владимир остался, чтобы проводить его домой. Когда мы вошли в архив, подеста раскрыл большой in folio и прочитал следующее: ''«Сего 1679 года сентября 20-го дня казнён публично на городской площади разбойник Giorambatista Cannelli, около двадцати лет с шайкою своею наполнявший ужасом окрестности Комо и Милана. Родом он из Комо, лет ему по собственному показанию 50. Пришедши на место казни, он не хотел приобщиться святых тайн и умер не как христианин, а как язычник».'' Сверх того, подеста (человек во всех отношениях заслуживающий уважение и который скорее бы дал себе отрезать руку, нежели бы согласился сказать неправду) открыл мне, что ''чёртов дом'' построен на том самом месте, где некогда находился языческий храм, посвящённый Гекате и ламиям. Многие пещеры и подземельные ходы этого храма, как гласит молва, и поныне сохранились. Они ведут глубоко в недра земли, и древние думали, что они имеют сообщение с тартаром. В народе ходит слух, что ламии, или эмпузы, которые, как вам известно, имели много сходства с нашими упырями, и поныне ещё бродят около посвящённого им места, принимая всевозможные виды, чтобы заманивать к себе неопытных людей и высасывать из них кровь. Странно ещё то, что Владимир через несколько дней в самом деле получил письмо от своей матери, в котором она его просила возвратиться в Россию. Рыбаренко замолчал и опять погрузился в размышления. —&nbsp;Что ж,&nbsp;— спросил его Руневский,&nbsp;— и вы не делали никаких розысканий о вашем приключении? —&nbsp;Делал,&nbsp;— отвечал Рыбаренко.&nbsp;— Сколько я ни уважал подесту, но истолкование его мне не казалось вероятным. —&nbsp;И что ж вы узнали? —&nbsp;Пепина ничего не понимала, когда её спрашивали о брате её Титта. Она говорила, что у неё никогда не бывало брата. На наши вопросы она отвечала, что она действительно вышла из виллы Remondi на помощь к Антонио, но что никогда она нас не догоняла и не просила Антонио, чтобы он выхлопотал прощение её брату. Никто также ничего не знал о прекрасном дворце дон Пьетро между виллою Remondi и виллою d'Este, и когда я нарочно пошёл его отыскивать, я ничего не нашёл. Происшествие это сделало на меня сильное впечатление. Я выехал из Комо, оставив Антонио больным. Чрез месяц я узнал в Риме, что он умер от изнеможения. Я сам так был слаб, как будто после сильной и продолжительной болезни; но наконец старания искусных врачей возвратили мне, хотя не совсем, потерянное здоровье. Прожив ещё год в Италии, я возвратился в Россию и вступил в круг своих прежних занятий. Я работал с усердием, и труды мои меня развлекали; но каждое воспоминание о пребывании моём в Комо приводило меня в содрогание. Поверите ли вы мне, что я и теперь часто не знаю, куда мне деваться от этого воспоминания! Оно повсюду меня преследует, как червь подтачивает мой рассудок, и бывают минуты, что я готов лишить себя жизни, чтобы только избавиться от его присутствия! Я бы ни за что не решился об этом говорить, если бы не думал, что рассказ мой вам послужит предостережением. Вы видите, что похождения мои несколько похожи на то, что с вами случилось на даче у старой бригадирши. Ради Бога, берегитесь, любезный друг, а особливо не вздумайте шутить над вашим приключением. Пока Рыбаренко говорил, заря уже начала освещать горизонт. Сотни башен, колоколен и позолоченных глав заиграли солнечными лучами. Свежий ветер повеял от востока, и громкий, полнозвучный удар в колокол раздался на Иване Великом. Ему отвечали, один после другого, все колокола соборов кремлёвских, потом всех московских церквей. Пространство наполнилось звуком, который, как будто на незримых волнах, колебался, разливаясь по воздуху. Москва превратилась в необъятную гармонику. В это время странное чувство происходило в груди Руневского. С благоговением внимал он священному звону колоколов, с любовию смотрел на блестящий мир, красующийся перед ним. Он видел в нём образ будущего счастья и чем более увлекался этою мыслью, тем более страшные видения, вызванные из мрака рассказами Рыбаренки, бледнели и исчезали. Рыбаренко также был погружён в размышления, но глубокая грусть омрачала его лицо. Он был смертельно бледен и не сводил глаз с Ивана Великого, как будто бы желал измерить его высоту. —&nbsp;Пойдём,&nbsp;— сказал он наконец Руневскому,&nbsp;— вам нужно отдохнуть! Они оба встали со скамьи, и Руневский, простившись с Рыбаренкой, отправился домой. Когда он вошёл в дом Дашиной тётушки, Федосьи Акимовны Зориной, то и она и дочь её, Софья Карповна, приняли его с большою приветливости. Но обхождение матери тотчас с ним переменилось, как скоро он объявил, зачем к ней приехал. —&nbsp;Как,&nbsp;— вскричала она,&nbsp;— что это значит? а Софья-то? Разве вы для того так долго ездили в мой дом, чтобы над нею смеяться? Позвольте вам сказать: после ваших посещений, после всех слухов, которыми наполнен город о вашей женитьбе, поведенье это мне кажется чрезвычайно странным! Как, милостивый государь? обнадёжив мою дочь, когда уже все её считают невестой, вы вдруг сватаетесь к другой и просите её руки&nbsp;— у кого же? у меня, у матери Софьи! Слова эти как гром поразили Руневского. Он только теперь догадался, что Зорина давно уже на него метила как на жениха для своей дочери, а вовсе не для племянницы, и в то же время понял её тактику. Пока ещё она питала надежду, все её действия были рассчитаны, чтобы удержать Руневского в кругу её общества, она старалась отгадывать и предупреждать все его желания; но теперь, при неожиданном требовании, она решилась прибегнуть к последнему средству и чрез трагическую сцену надеялась вынудить у него обещание. К несчастию своему, она ошиблась в расчёте, ибо Руневский весьма почтительно и холодно отвечал ей, что он никогда и не думал жениться на Софье Карповне, что он приехал просить руки Даши и надеется, что она не имеет причин ему отказать. Тогда Дашина тётушка позвала свою дочь и, задыхаясь от злости, рассказала ей, в чём дело. Софья Карповна не упала в обморок, но залилась слёзами, и с ней сделалась истерика. —&nbsp;Боже мой, Боже мой,&nbsp;— кричала она,&nbsp;— что я ему сделала? За что хочет он убить меня? Нет, я не снесу этого удара, лучше тысячу раз умереть! Я не могу, я не хочу теперь жить на свете! —&nbsp;Вот в какое положение вы привели бедную Софью,&nbsp;— сказала ему Зорина.&nbsp;— Но это не может так остаться! Софья Карповна так искусно играла свою роль, что Руневскому стало её жалко. Он хотел отвечать, но ни матери, ни Софьи Карповны уже не было в комнате. Подождав несколько времени, он отправился домой с твёрдым намерением не прежде возвратиться на дачу к бригадирше, как попытавшись ещё раз получить от Дашиной тётушки удовлетворительный ответ. Он сидел у себя задумавшись, когда ему пришли доложить, что ротмистр Зорин желает с ним говорить. Он приказал просить и увидел молодого человека, коего открытое и благородное лицо предупреждало в его пользу. Зорин был родной брат Софьи Карповны; но так как он только что приехал из Тифлиса, то Руневский никогда его не видал и не имел об нём никакого понятия. —&nbsp;Я пришёл с вами говорить о деле, касающемся до нас обоих,&nbsp;— сказал Зорин, учтиво поклонившись. —&nbsp;Прошу садиться,&nbsp;— сказал Руневский. —&nbsp;Два месяца тому назад вы познакомились с моею сестрою, начали ездить в дом к матушке, и скоро распространились слухи, что вы просите руки Софьи. —&nbsp;Не знаю, распространились ли эти слухи,&nbsp;— прервал его Руневский,&nbsp;— но могу вас уверить, что не я был тому причиной. —&nbsp;Сестра была уверена в вашей любви, и с самого начала обхождение ваше с нею оправдывало её предположения. Вам удалось внушить ей участие, и она вас полюбила. Вы даже с нею объяснились… —&nbsp;Никогда!&nbsp;— воскликнул Руневский. Глаза молодого Зорина засверкали от негодования. —&nbsp;Послушайте, милостивый государь,&nbsp;— вскричал он, выходя из пределов холодной учтивости, в которых сначала хотел остаться.&nbsp;— Вам, верно, неизвестно, что когда я ещё был на Кавказе, то Софья мне об вас писала; от неё я знаю, что вы обещали просить её руки, и вот её письма! —&nbsp;Если Софья Карповна в них это говорит,&nbsp;— отвечал Руневский, не дотрагиваясь до писем, которые Зорин бросил на стол,&nbsp;— то я сожалею, что должен опровергнуть её слова. Я повторяю вам, что не только никогда не хотел просить её руки, но и не давал ей малейшего повода думать, что я её люблю! —&nbsp;Итак, вы не намерены на ней жениться? —&nbsp;Нет. И доказательством тому, что я нарочно приехал в Москву просить у вашей матушки руки её племянницы. —&nbsp;Довольно. Я надеюсь, что вы не откажете мне в удовлетворении за оскорбление, которое нанесли моему семейству. —&nbsp;Я всегда к вашим услугам, но прежде прошу вас обдумать ваш поступок. Может быть, при хладнокровном размышлении, вы убедитесь, что я никогда и не помышлял наносить оскорблений вашему семейству. Молодой ротмистр бросил гордый взгляд на Руневского. —&nbsp;Завтра в пять часов я вас ожидаю на Владимирской дороге, на двадцатой версте от Москвы,&nbsp;— сказал он сухо. Руневский поклонился в знак согласия. Оставшись один, он начал заниматься приготовлениями к следующему утру. У него мало было знакомых в Москве; к тому ж почти все были на дачах; итак, не удивительно, что выбор его пал на Рыбаренку. На другой день, в три часа утра, он и Рыбаренко уже ехали по Владимирской дороге и на условленном месте нашли Зорина с его секундантом. Рыбаренко подошёл к Зорину и взял его за руку. —&nbsp;Владимир,&nbsp;— сказал он, сжав её крепко,&nbsp;— ты не прав в этом деле: помирись с Руневским! Зорин отвернулся. —&nbsp;Владимир,&nbsp;— продолжал Рыбаренко,&nbsp;— не шути с судьбою, вспомни виллу Урджина! —&nbsp;Полно, братец,&nbsp;— сказал Владимир, освобождая свою руку из рук Рыбаренки,&nbsp;— теперь не время говорить о пустяках! Они углубились в кустарник. Секундант Зорина был маленький офицер с длинными чёрными усами, которые он крутил беспрерывно. С самого начала лицо его показалось Руневскому знакомым; но когда, размеряя шаги для барьера, маленький офицер начал особенным родом подпрыгивать, Руневский тотчас узнал в нем Фрышкина, того самого, над которым Софья Карповна так смеялась на бале, где Руневский с ней познакомился. —&nbsp;Друзья мои,&nbsp;— сказал Рыбаренко, обращаясь к Владимиру и к Руневскому,&nbsp;— помиритесь, пока ещё можно; я чувствую, что один из вас не воротится домой! Но Фрышкин, приняв сердитый вид, подскочил к Рыбаренке. —&nbsp;Позвольте объяснить,&nbsp;— сказал он, уставив на него большие красные глаза,&nbsp;— здесь оскорбление нестерпимое-с… примирение невозможно-с… здесь обижено почтенное семейство-с, весьма почтенное-с… я до примирения не допущу-с… а если бы приятель мой Зорин и согласился; то я сам, Егор Фрышкин, буду стреляться вместо его-с! Оба противника уже стояли один против другого. Вокруг их царствовала страшная тишина, прерванная на одну секунду щёлканьем курков. Фрышкин не переставал горячиться; он был красен как рак. —&nbsp;Да,&nbsp;— кричал он,&nbsp;— я сам хочу стреляться с господином Руневским-с! Если приятель мой Зорин его не убьёт, так я его убью-с! Выстрел прервал его речь, и от головы Владимира отлетел клочок чёрных кудрей. Почти в ту же минуту раздался другой выстрел, и Руневский грянулся на землю с окровавленною грудью. Владимир и Рыбаренко бросились его подымать и перевязали его рану. Пуля пробила ему грудь; он был лишён чувств. —&nbsp;Это твоё видение в вилле Урджина!&nbsp;— сказал Рыбаренко на ухо Владимиру.&nbsp;— Ты убил друга. Руневского перенесли в коляску, и так как дом бригадирши был самый ближний и хозяйка всем известна как добрая и человеколюбивая старушка, то его отвезли к ней, несмотря на сопротивление Рыбаренки. Долго Руневский пролежал без памяти. Когда он начал приходить в себя, первое, что ему бросилось в глаза, был портрет Прасковьи Андреевны, висящий над диваном, на котором он лежал. В нише стояла старинная кровать с балдахином, а посреди стены виден был огромный камин. Руневский узнал свою прежнюю квартиру, но он никак не мог понять, каким образом в неё попал и отчего он так слаб. Он захотел встать, но сильная боль в груди удержала его на диване, и он стал вспоминать свои похождения до поединка. Он также вспомнил, как дрался с Зориным, но не знал, когда это было и сколько времени продолжался его обморок. Пока он размышлял о своём положении, вошёл незнакомый доктор, осмотрел его рану и, пощупав пульс, объявил, что у него лихорадка. Ночью несколько раз приходил Яков и давал ему лекарство. Таким образом прошло несколько дней, в продолжение коих он никого не видал, кроме доктора и Якова. С этим последним он иногда разговаривал о Дарье Александровне; но он мог от него только узнать, что Даша ещё находилась у своей бабушки и что она совершенно здорова. Доктор, посещая Руневского, говорил, что ему нужно как можно более спокойствия, и на вопрос его, скоро ли ему можно будет встать, отвечал, что он ещё должен пролежать, по крайней мере, неделю. Всё это ещё более усилило беспокойство и нетерпение Руневского, и лихорадка его, вместо того чтобы уменьшиться, значительно увеличилась. В одну ночь, когда сильный жар никак не давал ему заснуть, странный шум раздался близ него. Он стал прислушиваться, и ему показалось, что шум этот происходит в покоях, смежных с его комнатою. Вскоре он начал различать голоса бригадирши и Клеопатры Платоновны. —&nbsp;Подождите хоть один день, Марфа Сергеевна,&nbsp;— говорила Клеопатра Платоновна,&nbsp;— подождите хоть до утра! —&nbsp;Не могу, мать моя,&nbsp;— отвечала Сугробина.&nbsp;— Да и ожидать-то к чему? Немного раньше, немного позже, а всё тем же кончится. А ты, сударыня, уж всегда расхныкаешься, как девчонка какая. И в тот раз та же была история, как до Дашиной-то матери дело дошло. Какая бы я и бригадирша-то была, если б крови-то видеть не могла? —&nbsp;Вы не хотите?&nbsp;— вскричала Клеопатра Платоновна,&nbsp;— вы не хотите один раз отказаться от… —&nbsp;Рыцарь Амвросий!&nbsp;— закричала Сугробина. Руневский не мог удержаться, чтобы при этих словах не привстать и не приложить глаза к ключевой дыре. Среди комнаты стоял Семён Семёнович Теляев, одетый с ног до головы в железные латы. Перед ним на полу лежал какой-то предмет, закрытый красным сукном. —&nbsp;Чего тебе надобно, Марфа?&nbsp;— спросил он грубым голосом. —&nbsp;Пора, мой батюшка!&nbsp;— прошептала старуха. Тут Руневский заметил, что на бригадирше было платье яркого красного цвета, с вышитою на груди большою чёрною летучею мышью. На латах Теляева изображён был филин, и на шлеме его торчали филиновы крылья. Клеопатра Платоновна, коей черты обнаруживали ужасное внутреннее борение, подошла к стене и, сорвав с неё небольшую доску со странными, непонятными знаками, бросила её на пол и разбила вдребезги. Внезапно обои раздвинулись, и из потаённой двери вошёл в комнату высокий человек в чёрном домино и в маске, при виде коего Руневский тотчас догадался, что это тот самый, которого видел Антонио в вилле дон Пьетро д'Урджина. Сугробина и Теляев обмерли от страха, когда он вошёл. —&nbsp;Ты уж здесь?&nbsp;— сказала, дрожа, бригадирша. —&nbsp;Пора!&nbsp;— отвечал незнакомец. —&nbsp;Подожди хоть один день, подожди хоть до утра! Отец ты мой, кормилец, голубчик мой, благодетель! Старуха упала на колени; лицо её стало страшным образом кривляться. —&nbsp;Не хочу ждать!&nbsp;— отвечал незнакомец. —&nbsp;Ещё хоть часочек!&nbsp;— простонала бригадирша. Она уже не говорила ни слова, но губы ещё судорожно шевелились. —&nbsp;Три минуты!&nbsp;— отвечал тот.&nbsp;— Воспользуйся ими, если можешь, старая ведьма! Он подал знак Теляеву. Семён Семёнович нагнулся, поднял с полу красное сукно, и Руневский увидел Дашу, лежащую без чувств, со связанными руками. Он громко вскрикнул и рванулся соскочить с дивана, но на него сверкнули маленькие белые глаза чёрного домино и пригвоздили его на месте. Он ничего более не видал; в ушах его страшно шумело; он не мог сделать ни одного движения. Вдруг холодная рука провела по его лицу, и оцепенение исчезло. За ним стояло привидение Прасковьи Андреевны и обмахивало себя опахалом. —&nbsp;Хотите жениться на моём портрете?&nbsp;— сказало оно.&nbsp;— Я вам дам своё кольцо, и вы завтра его наденете моему портрету на палец. Не правда ли, вы это сделаете для меня? Прасковья Андреевна обхватила его костяными руками, и он упал на подушки, лишённый чувств. Долго был болен Руневский, и почти всё время он не переставал бредить. Иногда он приходил в себя, но тогда мрачное отчаянье блистало в его глазах. Он был уверен в смерти Даши; и хотя он ни в чём не был виноват, но проклинал себя за то, что не мог её спасти. Лекарства, которые ему подносили, он с бешенством кидал далеко от себя, срывал перевязи с своей раны и часто приходил в такое исступление, что Яков боялся к нему подойти. Однажды страшный пароксизм только что миновался, природа взяла верх над отчаяньем, и он неприметно погружался в благодетельный сон, как ему показалось, что он слышит голос Даши. Он раскрыл глаза, но в комнате не было никого, и он вскоре заснул крепким сном. Во сне он был перенесён в виллу Урджина. Рыбаренко водил его по длинным залам и показывал ему места, где с ним случились те необыкновенные происшествия, которые он ему рассказывал. «Сойдём вниз по этой лестнице,&nbsp;— говорил Рыбаренко,&nbsp;— я вам покажу ту залу, куда Антонио ездил на грифоне». Они начали спускаться, но лестнице не было конца. Между тем воздух становился всё жарче и жарче, и Руневский заметил, как сквозь щели стен по обеим сторонам лестницы время от времени мелькал красный огонь. «Я хочу воротиться»,&nbsp;— говорил Руневский, но Рыбаренко дал ему заметить, что, по мере того как они подвигались вперёд, лестница за ними заваливалась огромными утёсами. «Нам нельзя воротиться,&nbsp;— говорил он,&nbsp;— надобно идти далее!» И они продолжали сходить вниз. Наконец ступени кончились, и они очутились перед большою медною дверью. Толстый швейцар молча её отворил, и несколько слуг в блестящих ливреях проводили их через переднюю; один лакей спросил, как об них доложить, и Руневский увидел, что у него из рта выходит огонь. Они вошли в ярко освещённую комнату, в которой толпа народа кружилась под шумную музыку. Далее стояли карточные столы, и за одним из них сидела бригадирша и облизывала свои кровавые губы; но Теляева не было с нею; вместо его напротив старухи сидело чёрное домино. «Ох!&nbsp;— вздыхала она,&nbsp;— скучно стало с этой чучелой! Когда-то к нам будет Семён Семёнович!»&nbsp;— и длинная огненная струя выбежала из её рта. Руневский хотел обратиться к Рыбаренке, но его уже не было; он находился один посреди незнакомых лиц. Вдруг из той комнаты, где танцевали, вышла Даша и подошла к нему. «Руневский,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— зачем вы сюда пришли? Если они узнают, кто вы, то вам будет беда!» Руневскому сделалось страшно, он сам не знал отчего. «Следуйте за мной,&nbsp;— продолжала Даша,&nbsp;— я вас выведу отсюда, только не говорите ни слова, а то мы пропали». Он поспешно пошёл за нею, но она вдруг воротилась. «Постойте,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— я вам покажу наш оркестр!» Даша подвела его к одной двери и, отворив её, сказала: «Посмотрите, вот наши музыканты». Руневский увидел множество несчастных, скованных цепями и объятых огнём. Чёрные дьяволы с козлиными лицами хлопотливо раздували огонь и барабанили по их головам раскалёнными молотками. Вопли, проклятия и стук цепей сливались в один ужасный гул, который Руневский сначала принял за музыку. Увидев его, несчастные жертвы протянули к нему длинные руки и завыли: «К нам! ступай к нам!»&nbsp;— «Прочь, прочь!»&nbsp;— закричала Даша и повлекла Руневского за собою в тёмный узкий коридор, в конце которого горела только одна лампа. Он слышал, как в зале всё заколыхалось. «Где он? где он?&nbsp;— блеяли голоса,&nbsp;— ловите его, ловите его!»&nbsp;— «За мной, за мной!»&nbsp;— кричала Даша, и он, запыхаясь, бежал за нею, а позади их множество копыт стучало по коридору. Она отворила боковую дверь и,&nbsp;— втащив в неё Руневского, захлопнула за собою. «Теперь мы спасены!»&nbsp;— сказала Даша и обняла его холодными костяными руками. Руневский увидел, что это не Даша, а Прасковья Андреевна. Он громко закричал и проснулся. Возле его постели стояли Даша и Владимир. —&nbsp;Я рад,&nbsp;— сказал Владимир, пожав ему руку,&nbsp;— что вы проснулись; вас тяготил неприятный сон, но мы боялись вас разбудить, чтоб вы не испугались. Доктор говорит, что наша рана не опасна, и никто ему за это так не благодарен, как я. Я бы никогда себе не простил, если б вы умерли. Простите же меня; я признаюсь, что погорячился! —&nbsp;Любезный друг!&nbsp;— сказала Даша, улыбаясь,&nbsp;— не сердись на Владимира; он предобрый человек, только немножко вспыльчив. Ты его непременно полюбишь, когда с ним короче познакомишься! Руневский не знал, верить ли ему своим глазам или нет. Но Даша стояла перед ним, он слышал её голос, в первый раз она ему говорила ты. С тех пор как он был болен, воображение столько раз его морочило, что понятия его совершенно смешались, и он не мог различить обмана от истины. Владимир заметил его недоверчивость и продолжал: —&nbsp;С тех пор как вы лежите в постеле, много произошло перемен. Сестра моя вышла замуж за Фрышкина и уехала в Симбирск; старая бригадирша… но я вам слишком много рассказываю; когда вам будет лучше, вы всё узнаете! —&nbsp;Нет, нет,&nbsp;— сказала Даша,&nbsp;— ему никогда не будет лучше, если он останется в недоумении. Ему надобно знать всё. Бабушка,&nbsp;— продолжала она, обратившись со вздохом к Руневскому,&nbsp;— уже два месяца, как скончалась! —&nbsp;Сама Даша,&nbsp;— прибавил Владимир,&nbsp;— была опасно больна и поправилась только после смерти Сугробиной. Постарайтесь и вы поскорей выздороветь, чтобы нам можно было сыграть свадьбу! Видя, что Руневский смотрит на них, ничего не понимая, Даша улыбнулась. —&nbsp;Самое главное,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— мы и забыли ему сказать: тётушка согласна на наш брак и меня благословляет! Услыша эти слова, Руневский схватил Дашину руку, покрыл её поцелуями, обнял Владимира и спросил его, точно ли они дрались? —&nbsp;Я бы не думал,&nbsp;— отвечал, смеясь, Владимир,&nbsp;— что вы можете в этом сомневаться. —&nbsp;Но за что ж мы дрались?&nbsp;— спросил Руневский. —&nbsp;Признаюсь вам, я и сам не знаю, за что. Вы были совершенно правы, и сказать правду, я рад, что вы не женились на Софье. Скоро я сам увидел её неоткровенность и дурной нрав, особенно когда узнал, что из мщения к вам она пересказала Фрышкину, как вы над ним смеялись; но тогда уже было поздно, и вы лежали в постеле с простреленною грудью. Не люблю я Софьи; но, впрочем, Бог с нею! Желаю, чтобы она была счастлива с Фрышкиным, а мне до неё нет дела! —&nbsp;Как тебе не стыдно, Владимир,&nbsp;— сказала Даша,&nbsp;— ты забываешь, что она твоя сестра! —&nbsp;Сестра, сестра!&nbsp;— прервал её Владимир,&nbsp;— хороша сестра, по милости которой я чуть не убил даром человека и чуть не сделал несчастною тебя, которую люблю, уж верно, больше Софьи. Ещё месяца три протекли после этого утра. Руневский и Даша уже были обвенчаны. Они сидели вместе с Владимиром перед пылающим камином, и Даша, в красивом утреннем платье и в чепчике, разливала чай. Клеопатра Платоновна, уступившая ей эту должность, сидела молча у окошка и что-то работала. Взор Руневского нечаянно упал на портрет Прасковьи Андреевны. —&nbsp;До какой степени,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— воображение может овладеть человеческим рассудком! Если б я не был уверен, что во время моей болезни оно непростительным образом меня морочило, я бы поклялся в истине странных видений, связанных с этим портретом. —&nbsp;История Прасковьи Андреевны в самом деле много имеет странного,&nbsp;— сказал Владимир.&nbsp;— Я никогда не мог добиться, как она умерла и кто был этот жених, пропавший так внезапно. Я уверен, что Клеопатра Платоновна знает все эти подробности, но не хочет нам их открыть! Клеопатра Платоновна, до этих пор ни на кого не обращавшая внимания, подняла глаза, и лицо её приняло выражение ещё горестнее обыкновенного. —&nbsp;Если бы,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— смерть старой бригадирши не разрешала моей клятвы, а женитьба Руневского и Даши не разрушила страшной судьбы, обременявшей её семейство, вы бы никогда не узнали этой ужасной тайны. Но теперь обстоятельства переменились, и я могу удовлетворить вашему любопытству. Я подозреваю, об каких видениях говорит господин Руневский, и могу его уверить, что в этом случае он не должен обвинять своего воображения. Чтобы объяснить многие обстоятельства, для вас непонятные, я должна вам объявить, что Дашина бабушка, урождённая Островичева, происходит от древней венгерской фамилии, ныне уже угасшей, но известной в конце пятнадцатого столетия под именем Ostoroviczy. Герб её был: чёрная летучая мышь в красном поле. Говорят, что бароны Ostoroviczy хотели этим означать быстроту своих ночных набегов и готовность проливать кровь своих врагов. Враги эти назывались Tellara и, чтоб показать своё преимущество над прадедами бригадирши, приняли в герб свой филина, величайшего врага летучей мыши. Другие утверждают, что филин этот намекает на происхождение фамилии Tellara от рода Тамерлана, который также имел в гербу своём филина. Как бы то ни было, но обе фамилии вели беспрестанную войну одна с другою, и война эта долго бы не кончилась, если б измена и убийство не ускорили её развязки. Марфа Ostoroviczy, супруга последнего барона этого имени, женщина необыкновенной красоты, но жестокого сердца, пленилась наружностью и воинскою славой Амвросия Tellara, прозванного Амвросием с широким мечом. В одну ночь она впустила его в замок и с его помощью задушила мужа. Злодеяние её, однако, не осталось без наказания, ибо рыцарь Амвросий, видя замок Ostoroviczy в своей власти, последовал голосу врождённой ненависти и, потопив в Дунае всех приверженцев своего врага, предал его замок огню. Сама Марфа с трудом могла спастись. Все эти обстоятельства подробно рассказаны в древней хронике фамилии Ostoroviczy, которая находится здесь в библиотеке. Сказать вам, как и когда эта фамилия очутилась в России, я, право, не могу; но уверяю вас, что преступление Марфы было наказано почти на всех её потомках. Многие из них уже в России умерли насильственною смертью, другое сошли с ума, а наконец, тётушка бригадирши, та самая, коей вы видите пред собою портрет, будучи невестою ломбардского дворянина Пьетро д'Урджина… —&nbsp;Пьетро д'Урджина?&nbsp;— прервали Клеопатру Платоновну в один голос Руневский и Владимир. —&nbsp;Да,&nbsp;— отвечала она,&nbsp;— жених Прасковьи Андреевны назывался Дон Пьетро д'Урджина. Хотя это было давно, но я его хорошо помню. Он был человек уже не молодой и к тому ж вдовец; но большие чёрные глаза его так горели, как будто бы ему было не более лет двадцати. Прасковья Андреевна была молодая девушка, и учтивые приёмы ловкого иностранца легко её обворожили. Она страстно в него влюбилась. Мать её не имела той ненависти ко всему иностранному, которую покойная бригадирша, может быть, лишь для того так часто обнаруживала, чтобы тем лучше скрыть своё собственное происхождение. Она желала выдать дочь за дон Пьетро, ибо он был богат, приехал с большою свитой и жил как владетельный князь. К тому же он обещался навсегда поселиться в России и уступить ломбардские свои имения сыну, находившемуся тогда в городе Комо. Дон Пьетро привёз с собою множество отличных художников. Архитекторы его выстроили этот дом, живописцы и ваятели украсили его с истинно италиянским вкусом. Но, несмотря на необыкновенную роскошь дон Пьетро, многие замечали в нём черты самой отвратительной скупости. Когда он проигрывал в карты, лицо его видимо изменялось, он бледнел и дрожал; когда же он был в выигрыше, жадная улыбка показывалась на его устах и он с судорожным движением пальцев загребал добытое золото. Низкий его нрав, казалось, должен был переменить к нему расположение Прасковьи Андреевны и её матери, но он так хорошо умел притворяться перед ними обеими, что ни та, ни другая ничего не приметили, и день свадьбы был торжественно объявлен. Накануне он дал в своей новой даче блистательный ужин, и никогда его любезность не показывалась с таким блеском, как в этот вечер. Умный и живой разговор его занимал всё собрание, и все были в самом весёлом расположении духа, как хозяину дома подали письмо с иностранным клеймом. Прочитав содержание, он поспешно встал из-за стола и извинился перед обществом, говоря, что неожиданные дела непременно требуют его присутствия. В ту же ночь он уехал, и никто не знал, куда он скрылся. Невеста была в отчаянии. Мать её, употребив все средства, чтобы отыскать след жениха, начала приписывать поведение его одной уловке, чтобы отделаться от брака с её дочерью, тем более что дон Пьетро, несмотря на поспешность своего отъезда, успел оставить поверенному письменное наставление, как распорядиться с его домом и находящимися в нём вещами, из чего ясно можно было видеть, что дон Пьетро, если бы он только хотел, мог бы найти время уведомить Прасковью Андреевну о причине и назначении неожиданного своего путешествия. Прошло несколько месяцев, а о женихе всё ещё не было известия. Бедная невеста не переставала плакать и как похудела, что золотое кольцо, которое подарил ей дон Пьетро, само собой спало с её руки. Все уже потеряли надежду что-нибудь узнать о дон Пьетро, как мать Прасковьи Андреевны получила из Комо письмо, где её уведомляли, что жених вскоре по приезде своём из России скоропостижно умер. Письмо было от сына умершего. Но один дальний родственник невесты, только что приехавший из Неаполя, рассказывал, что в тот самый день, когда, по словам молодого Урджина, отец его скончался в Комо, он, родственник, сбираясь влезть на Везувий, видел в корчме местечка Torre del Greco двух путешественников, из коих один был в халате и в ночном колпаке, а другой в чёрном домино и маске. Оба путешественника спорили между собой: человеку в халате не хотелось идти далее, а человек в домино его торопил, говоря, что им ещё много дороги осталось до кратера и что на другой день праздник св. Антония. Наконец человек в домино схватил человека в халате и с исполинской силой потащил его за собой. Когда они скрылись, родственник спросил, кто эти чудаки? и ему отвечали, что один из них дон Пьетро д'Урджина, а другой какой-то англичанин, приехавший с ним нарочно, чтобы видеть извержение Везувия, и из странности никогда не снимающий с себя маски. Встреча эта, заключал родственник, ясно доказывает, что дон Пьетро не умер, а только отлучился на время из Комо в Неаполь. К несчастию, другие известия подтвердили справедливость письма молодого Урджина. Несколько очевидцев уверяли, что они присутствовали при погребении дон Пьетро, и божились, что сами видели, как гроб его опущен был в землю. Итак, не осталось сомнения в участи жениха Прасковьи Андреевны. Сын дон Пьетро, не желавший удалиться из Италии, поручил своему поверенному продать отцовскую дачу с публичного торга. Продажа состоялась довольно беспорядочно, и мать Прасковьи Андреевны купила Берёзовую Рощу за бесценок. Сколько Прасковья Андреевна сначала горевала и плакала, столько она теперь казалась спокойною. Её редко видали в покоях матери, но по целым дням она бродила в верхнем этаже из комнаты в комнату. Часто слуги, проходившие по коридору, слышали, как она сама с собой разговаривала. Любимое её занятие было&nbsp;— припоминать малейшие подробности своего знакомства с дон Пьетро, малейшие обстоятельства последнего вечера, который она с ним провела. Иногда она без всякой причины смеялась, иногда так жалобно стонала, что нельзя было её слышать без ужаса. В один вечер с ней сделались конвульсии, и не прошло двух часов, как она умерла в страшных мучениях. Все полагали, что она себя отравила, и, со всем почтением к памяти покойницы, нельзя не думать, что это предположение справедливо. Иначе что бы значили эти звуки, которые вскоре после её смерти начали раздаваться в её комнатах? Чему приписать эти шаги, вздохи и даже несвязные слова, которые я сама не раз слышала, когда в бурные осенние ночи беспрестанный стук окон не давал мне заснуть, а ветер свистел в трубы, как будто бы наигрывал какую-то жалобную песнь. Тогда волосы мои становились дыбом, зубы стучали один об другой, и я громко молилась за упокой бедной грешницы. —&nbsp;Но,&nbsp;— сказал Руневский, слушавший с возрастающим любопытством рассказ Клеопатры Платоновны,&nbsp;— можете ли вы нам сказать, какие именно слова произносила покойница? —&nbsp;Ах,&nbsp;— отвечала Клеопатра Платоновна,&nbsp;— в то время в словах её мне многое казалось странным. Смысл их всегда состоял в том, что ей до тех пор не будет покою, пока кто-нибудь не обручится с её портретом и не наденет ему на палец её собственного кольца. Слава Всевышнему, теперь желание её исполнилось, и ничто уже более не будет тревожить её праха. Кольцо, которым обручалась Даша, есть то самое, которое дон Пьетро подарил своей невесте; а разве Даша не живой портрет Прасковьи Андреевны? —&nbsp;Клеопатра Платоновна!&nbsp;— сказал Руневский после некоторого молчания,&nbsp;— вы не всё мне открыли. В этой истории о фамилии Ostoroviczy, от которой, как вы говорите, происходит покойная бригадирша, есть какая-то непостижимая тайна, окружающая меня с самого того времени, как я вступил в этот дом. Что делала Сугробина вместе с Теляевым в одну ночь, когда они оба перерядились, одна в красную мантию, другой в старинные латы? Всё это я считал сном или бредом моей горячки, но в вашем рассказе есть подробности, которые так хорошо соответствуют происшествиям той ужасной ночи, что их невозможно принять за игру воображения. Вы сами, Клеопатра Платоновна, присутствовали при каком-то страшном преступлении, от которого у меня осталось одно тёмное воспоминание, но коего главные участники были бригадирша и Семён Семёнович Теляев. Мне самому стыдно,&nbsp;— продолжал Руневский, видя, что все на него смотрят с удивлением,&nbsp;— мне самому стыдно, что я ещё думаю об этом. Рассудок мой говорит мне, что это бред, но это такой страшный бред, что я не могу не желать удостовериться в его ничтожности. —&nbsp;Что ж вы видели?&nbsp;— спросила Клеопатра Платоновна с беспокойством. —&nbsp;Я видел вас, видел Сугробину, Теляева и этого таинственного незнакомца в домино и в маске, который увлекал дон Пьетро д'Урджина в кратер Везувия и о котором мне уже рассказывал Рыбаренко. —&nbsp;Рыбаренко!&nbsp;— вскричал, смеясь, Владимир,&nbsp;— твой секундант! Ну, любезный Руневский, если он тебе рассказывал похождения свои в Комо, то я не удивляюсь, что это тебе вскружило голову. —&nbsp;Но ты сам и ещё этот Антонио, вы вместе с Рыбаренкой ночевали в ''чёртовом доме''? —&nbsp;Так точно, и все трое мы видели Бог знает что во сне, с тою только разницею, что Антонио и я скоро обо всём забыли, а бедный Рыбаренко через несколько дней сошёл с ума. Впрочем, ему, надобно отдать справедливость, было от чего помешаться. Я сам не понимаю, как уцелел. Если бы я только знал, кто подмешал нам опиума в этот пунш, который мы пили, прежде нежели пошли в ''чёртов дом'', он бы мне дорого заплатил за эту шутку. —&nbsp;Но Рыбаренко мне ни слова не говорил про пунш. —&nbsp;Оттого что он до сих пор не верит, что бред его был следствием пунша. Я ж в этом вполне уверен, ибо у меня от одного стакана закружилась голова, а Антонио начал шататься и даже упал на совершенно ровном месте. —&nbsp;Но ведь Антонио умер от последствий вашей шалости? —&nbsp;Правда, что он вскоре после неё умер, но правда и то, что он ещё прежде страдал неизлечимой хронической болезнию. —&nbsp;А кости, а череп ребёнка, а казнённый разбойник? —&nbsp;Не прогневайся, любезный Руневский, но в ответ на всё это я тебе скажу только, что Рыбаренко, которого я, впрочем, очень люблю, помешался в Комо со страха. Всё, что он видел во сне и наяву, всё это он смешал, перепутал и прикрасил по-своему. Потом он рассказал это тебе, а ты, будучи в горячке, всю его чепуху ещё более спутал и, сверх того, уверил себя в её истине. Руневский не довольствовался этим истолкованием. —&nbsp;Отчего же,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— история этого дон Пьетро, в дом которого вы забрались ночью, смешана с историею Прасковьи Андреевны, в которой, однако, мне кажется, никто из вас не сомневается. Владимир пожал плечами. —&nbsp;Всё, что я тут вижу,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— заключается в том, что дон Пьетро был жених Прасковьи Андреевны. Но из этого нисколько не следует, что он был унесён чёртом в Неаполь и что всё, что об нём снилось Рыбаренке, есть правда. —&nbsp;Но родственник Прасковьи Андреевны говорил о человеке в чёрном домино, Рыбаренко также говорил об этом человеке, и я сам готов побожиться, что видел его своими главами. Неужели бы три лица, не согласившись друг с другом, захотели сами себя обманывать? —&nbsp;На это я тебе скажу, что чёрное домино вещь такая обыкновенная, что о ней могли бы говорить не три, а тридцать человек, вовсе между собою не согласившись. Это всё равно, что плащ, карета, дерево или дом&nbsp;— предметы, которые несколько раз в день могут быть в устах каждого. Заметь, что согласие слов Рыбаренки с словами родственника состоит только в том, что они оба говорят о чёрном домино; но обстоятельства, в которых оно является у каждого из них, ничего не имеют между собою схожего. Что ж касается до твоего собственного видения, то воображение твоё просто воссоздало лицо, уже знакомое тебе по рассказам Рыбаренки. —&nbsp;Но я ничего не знал ни о фамилии Ostoroviczy, ни о фамилии Tellara, а между тем ясно видел на Сугробиной красное платье с летучей мышью, а на латах Теляева изображение филина. —&nbsp;А пророчество?&nbsp;— сказала Даша.&nbsp;— Ты разве забыл, что в первый день, когда ты сюда приехал, ты сам прочитал род баллады, в которой говорилось о Марфе и о рыцаре Амвросии, о филине и о летучей мыши. Только я не знаю, что может быть общего у Теляева с филином или с рыцарем Амвросием! —&nbsp;Эту балладу,&nbsp;— прибавила Клеопатра Платоновна,&nbsp;— извлёк Рыбаренко из старинной хроники, о которой я вам уже говорила, но после того, как вы её прочитали, Марфа Сергеевна мне приказала сжечь свою рукопись. —&nbsp;И после этого вы полагаете,&nbsp;— продолжал Руневский, обращать к Владимиру и к Даше,&nbsp;— что она была не упырь? —&nbsp;Как не упырь? —&nbsp;Что она не вампир? —&nbsp;Что ты, помилуй! отчего бабушке быть вампиром? —&nbsp;И Теляев не упырь? —&nbsp;Да что с тобой? С какой стати ты хочешь, чтобы все были упырями или вампирами? —&nbsp;Отчего ж он щёлкает? Даша и Владимир посмотрели друг на друга, и наконец Даша так чистосердечно захохотала, что она увлекла за собой и Владимира. Оба начали кататься со смеху, и когда одна переставала, другой начинал снова. Они смеялись так откровенно, что Руневский, сколько это ему ни казалось некстати, сам не мог удержаться от смеха. Одна Клеопатра Платоновна осталась по-прежнему печальною. Веселье Владимира и Даши, вероятно, ещё долго бы продолжалось, если б не вошёл Яков и не произнёс громогласно: «Семён Семёнович Теляев!» —&nbsp;Просить, просить!&nbsp;— сказала радостно Даша.&nbsp;— Упырь!&nbsp;— повторяла она, помирая со смеху,&nbsp;— Семён Семёнович упырь! Рыцарь Амвросий! Ха-ха-ха! В передней послышались шаги, и все замолчали. Дверь отворилась, и знакомая фигура старого чиновника представилась их очам. Коричневый парик, коричневый фрак, коричневые панталоны и никогда не изменяющаяся улыбка были отличительными чертами этой фигуры и тотчас бросались в глаза. —&nbsp;Здравия желаю, сударыня Дарья Александровна, моё почтение, Александр Андреевич!&nbsp;— сказал он сладким голосом, подходя к Даше и к Руновскому.&nbsp;— Душевно сожалею, что не мог ранее поздравить молодых супругов, но отлучка… семейные обстоятельства… Он начал неприятным образом щёлкать, всунул руку в карман и, вытащив из него золотую табакерку, поднёс её прежде Даше, а потом Руневскому, приговаривая: —&nbsp;С донником… настоящий русский… покойница Марфа Сергеевна другого не употребляли… —&nbsp;Посмотри,&nbsp;— шепнула Даша Руневскому,&nbsp;— вот откуда ты взял, что он рыцарь Амвросий! Она указывала на табакерку Семена Семёновича, и Руневский увидал, что на её крышке изображён ушастый филин. Приметив, что он смотрит на это изображение, Семён Семёнович странным образом на него взглянул и проговорил, повертывая головою: —&nbsp;Гм! Это так-с, фантазия… аллегория… говорят, что филин означает мудрость… Он опустился в кресла и продолжал с необыкновенно сладкой улыбкой: —&nbsp;Много нового-с! Карлисты претерпели значительные поражения. Вчера некто известный вам бросился с колокольни Ивана Великого, коллежский асессор Рыбаренко… —&nbsp;Как, Рыбаренко бросился с колокольни? —&nbsp;Как изволите говорить… вчера в пять часов… —&nbsp;И убился до смерти? —&nbsp;Как изволите говорить… —&nbsp;Но что его к этому побудило? —&nbsp;Не могу доложить… причины неизвестны… Но смею сказать, что напрасно… коллежский асессор!.. далеко ли до коллежского советника… там статский советник… действительный… Семён Семёнович впал в щёлканье; и во всё остальное время его визита Руневский ничего более не слыхал. —&nbsp;Бедный, бедный Рыбаренко!&nbsp;— сказал он, когда ушёл Теляев. Клеопатра Платоновна глубоко вздохнула. —&nbsp;Итак,&nbsp;— сказала она,&nbsp;— пророчество исполнилось вполне. Проклятие не будет более тяготить этот род! —&nbsp;Что вы говорите?&nbsp;— спросили Руневский и Владимир. —&nbsp;Рыбаренко,&nbsp;— отвечала она,&nbsp;— был незаконнорождённый сын бригадирши! —&nbsp;Рыбаренко? сын бригадирши? —&nbsp;Он сам этого не знал. В балладе, которую вы читали, он странным образом предсказал свою смерть. Но это предсказание не есть его выдумка; оно в самом деле существовало в фамилии Ostoroviczy. Весёлое выражение на лицах Даши и Владимира уступило место печальной задумчивости. Руневский погрузился также в размышления. —&nbsp;О чём ты думаешь, мой друг?&nbsp;— сказала наконец Даша, прерывая общее молчание. —&nbsp;Я думаю о Рыбаренке,&nbsp;— отвечал Руневский,&nbsp;— и ещё думаю о том, что видел во время своей болезни. Оно не выходит у меня из головы, но ты здесь, со мною, и, стало быть, это был бред! Сказав эти слова, он побледнел, ибо в то же время заметил на шее у Даши маленький шрам, как будто от недавно зажившей ранки. —&nbsp;Откуда у тебя этот шрам?&nbsp;— спросил он. —&nbsp;Не знаю, мой милый. Я была больна и, верно, обо что-нибудь укололась. Я сама удивилась, когда увидела свою подушку всю в крови. —&nbsp;А когда это было? Не помнишь ли ты? —&nbsp;В ту самую ночь, когда скончалась бабушка. Несколько минут перед её смертью. Это маленькое приключение было причиною, что я не могла с нею проститься: так я вдруг сделалась слаба! Клеопатра Платоновна в продолжение этого разговора что-то про себя шептала, и Руневскому показалось, что она тихонько молится. —&nbsp;Да,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— теперь я всё понимаю. Вы спасли Дашу… вы, Клеопатра Платоновна, разбили каменную доску… такую ж доску, какая была у дон Пьетро… Клеопатра Платоновна смотрела на Руневского умоляющими глазами. —&nbsp;Но нет,&nbsp;— сказал он,&nbsp;— я ошибаюсь, не будем более об этом говорить! Я уверен, что это был бред! Даша не совсем поняла смысл его слов, но она охотно замолчала. Клеопатра Платоновна бросила благодарный взгляд на Руневского и стёрла две крупные слезы со своих бледных ланит. —&nbsp;Ну, что ж мы все четверо повесили головы?&nbsp;— сказал Владимир.&nbsp;— Жаль бедного Рыбаренки, но помочь ему нельзя. Постойте, я вас сейчас развеселю: не правда ли, Теляев славный упырь? Никто не засмеялся, а Руневский дёрнул за снурок колокольчик и сказал вошедшему Якову: —&nbsp;Когда бы ни приехал Семён Семёнович, нас никогда для него нет дома. Слышишь ли? никогда! —&nbsp;Слушаю-с!&nbsp;— отвечал Яков. С этих пор Руневский не говорил более ни про старую бригадиршу, ни про Семена Семёновича. ''<1841>'' [[Категория:Проза Алексея Константиновича Толстого]] [[Категория:Русская проза]] [[Категория:Повести]] [[Категория:Литература 1841 года]] [[Категория:Вампиры]] rlab7vhj34htcepoeorbctmilcvblza Автор:Аркадий Петрович Гайдар 102 39940 5730303 5541426 2026-07-14T14:00:26Z Butko 139 added [[Category:Штатные авторы газеты «Комсомольская правда»]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730303 wikitext text/x-wiki {{Обавторе |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = Гайдар |ФАМИЛИЯ=Гайдар |ИМЕНА=Аркадий Петрович |ВАРИАНТЫИМЁН=Настоящая фамилия — ''Голиков'' |ОПИСАНИЕ=Советский писатель |ДРУГОЕ=Известен прежде всего как автор повестей и рассказов для детей |ДАТАРОЖДЕНИЯ={{ДатаРождения|22|1|1904|9}} |МЕСТОРОЖДЕНИЯ=г.&nbsp;[[:w:Льгов|Льгов]] Курской губернии |ДАТАСМЕРТИ={{ДатаСмерти|26|10|1941}} |МЕСТОСМЕРТИ=близ села Леплява Каневского района Черкасской области, Украина |ИЗОБРАЖЕНИЕ= }} == Творчество == === Повести, рассказы, сказки === * [[В дни поражений и побед]], (1925) * [[Р.В.С. (Гайдар)|Р. В. С.]], 1925 * [[Жизнь ни во что (Гайдар)|Жизнь ни во что (Лбовщина)]], 1926 * [[Лесные братья (Гайдар)|Лесные братья (Давыдовщина)]], 1927 * [[Пути-дороги (Гайдар)|Пути-дороги]], 07.1926 * [[Проклятая дочь (Гайдар)|Проклятая дочь]], 11.1926 * [[Тайна горы (Гайдар)|Тайна горы]], 1927 * [[Всадники неприступных гор (Гайдар)|Всадники неприступных гор]] * [[Бандитское гнездо (Гайдар)|Бандитское гнездо]], 1927 * [[Ночь в карауле (Гайдар)|Ночь в карауле]], 1927 * [[Лёвка Демченко (Гайдар)|Лёвка Демченко]], 1927 * [[Конец Лёвки Демченко (Гайдар)|Конец Лёвки Демченко]], 1927 * [[Гибель четвёртой роты (Гайдар)|Гибель четвёртой роты]], 1927 * [[Обрез (Гайдар)|Обрез]], 07.1927 * [[Перебежчики (Гайдар)|Перебежчики]], 1927 * [[Распущенность (Гайдар)|Распущенность]], 1927 * [[Серёжка Чубатов (Гайдар)|Серёжка Чубатов]], 1927 * [[На графских развалинах (Гайдар)|На графских развалинах]], 1929 * [[Школа (Гайдар)|Школа]], 1930 * [[Четвёртый блиндаж (Гайдар)|Четвёртый блиндаж]], (рассказ) 1931 * [[Обыкновенная биография (Гайдар)|Обыкновенная биография]], 1931 * [[Дальние страны (Гайдар)|Дальние страны]], 1931 * [[Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове (Гайдар)|Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове]], 04.1933 * [[Пусть светит (Гайдар)|Пусть светит]] (рассказ), 07.1933 * [[Военная тайна (Гайдар)|Военная тайна]], 1934 * [[Голубая чашка (Аркадий Гайдар)|Голубая чашка]], 01.1936 * Бумбараш (Талисман), 1937, опубл. в 1951 <!-- работа над повестью оставлена в 1937, осталась неоконченной. Впервые главы из повести были опубликованы в 1951. Не в ОД --> * [[Судьба барабанщика (Гайдар)|Судьба барабанщика]], 1939 * [[Чук и Гек (Аркадий Гайдар)|Чук и Гек]], 1939 * [[Дым в лесу (Гайдар)|Дым в лесу]], 1939 * [[Тимур и его команда (Гайдар)|Тимур и его команда]], 1940 * [[Маруся (Гайдар)|Маруся]], 1940 * [[Совесть (Гайдар)|Совесть]], 1940 * [[Поход (Гайдар)|Поход]], 1940 * [[Советская площадь (Гайдар)|Советская площадь]] 1940/41 * [[Комендант снежной крепости (Гайдар)|Комендант снежной крепости]], 01.1941 * [[Клятва Тимура (Гайдар)|Клятва Тимура]], 1941 * [[Горячий камень (Гайдар)|Горячий камень]], (рассказ) 1941 * [[Ребята. Обращение к тимуровцам Киева и всей Украины (Гайдар)|Ребята. Обращение к тимуровцам Киева и всей Украины]], 9.08.1941 * [[Мост (Гайдар)|Мост]], 08.1941 * [[У переднего края (Гайдар)|У переднего края]], 17.09.1941 * [[Ракеты и гранаты (Гайдар)|Ракеты и гранаты]], 4.10.1941 * [[Синие звёзды (Гайдар)|Синие звёзды]] === Очерки и фельетоны === * [[Памяти П. Цыбышева (Гайдар)|Памяти П. Цыбышева]], 15.03.1920 * [[Кама (Гайдар)|Кама]], 22.11.1925 * [[История о неуловимом билете (Гайдар)|История о неуловимом билете]], 27.11.1925 * [[Тысячу первый раз о том же (Гайдар)|Тысячу первый раз о том же]], 20.01.1926 * [[Альбомные стихи (Гайдар)|Альбомные стихи]], 13.02.1926 * [[От поезда до поезда (Гайдар)|От поезда до поезда]], 25.03.1926 * [[О корзинке, шляпе и нравственности (Гайдар)|О корзинке, шляпе и нравственности]], 18.04.1926 * [[Мысли о бюрократизме (Гайдар)|Мысли о бюрократизме]], 25.07.1926 * [[Шумит ночной Марсель (Гайдар)|Шумит ночной Марсель]], 27.07.1926 * [[Сказка о бедном старике и гордом бухгалтере (Гайдар)|Сказка о бедном старике и гордом бухгалтере]], 21.11.1926 * [[Цена жизни (Гайдар)|Цена жизни]], 04.12.1926 * [[Случай массового гипноза (Гайдар)|Случай массового гипноза]], 18.01.1927 * [[Шёл солдат с похода зашёл солдат в РИК (Гайдар)|Шёл солдат с похода зашёл солдат в РИК]], 10.02.1927 * [[3000 вольт (Гайдар)|3000 вольт]], 11.02.1927 * [[Краткое описание жакта № 196 с некоторыми отвлечениями в области мировой истории (Гайдар)|Краткое описание жакта № 196 с некоторыми отвлечениями в области мировой истории]], 13.02.1927 * [[Смерть примиряющая (Гайдар)|Смерть примиряющая]], 15.02.1927 * [[Р-романтики (Гайдар)|Р-романтики]], 16.02.1927 * [[Человек на верёвке (Гайдар)|Человек на верёвке]], 18.02.1927 * [[Авторитетные слова (Гайдар)|Авторитетные слова]], 19.02.1927 * [[Отрезанный ус (Гайдар)|Отрезанный ус]], 24.02.1927 * [[Хватит гвоздей (Гайдар)|Хватит гвоздей]], 25.02.1927 * [[Ярлык (Гайдар)|Ярлык]], 17.04.27 * [[Таинственный незнакомец (Гайдар)|Таинственный незнакомец]], 22.04.1927 * [[Пасхальный фельетон (Гайдар)|Пасхальный фельетон]], 23.04.1927 * [[На почве национальной ненависти (Гайдар)|На почве национальной ненависти]], 1927 * [[Пасхальные настроения (Гайдар)|Пасхальные настроения]], 06.04.1928 * [[Пересекретничали (Гайдар)|Пересекретничали]], 12.09.1928 * [[Табель о рангах (Гайдар)|Табель о рангах]], 03.01.1929 * [[Двести выстрелов (Гайдар)|Двести выстрелов]], 20.01.1929 * [[Сорок вопросов (Гайдар)|Сорок вопросов]], 05.02.1929 * [[Дальтон-план в Вологде (Гайдар)|Дальтон-план в Вологде]], 05.10.1929 * [[Радиограмма с французского парохода «Сайда» (Гайдар)|Радиограмма с французского парохода «Сайда»]], 18.11.1929 * [[Рыбаки (Гайдар)|Рыбаки]], 30.11.1929 * [[Шумит Мудьюга (Гайдар)|Шумит Мудьюга]], 08.02.1930 * [[Хотели прислать милиционера (Гайдар)|Хотели прислать милиционера]], 28.02.1932 * [[300 робинзонов (Гайдар)|300 робинзонов]], 28.04.1932 * [[Бригадир товарищ Волков (Гайдар)|Бригадир товарищ Волков]], 09.05.1932 * [[Мышьяковая руда и медные лбы (Гайдар)|Мышьяковая руда и медные лбы]], 21.05.1932 * [[Бензин, керосин, лигроин (Гайдар)|Бензин, керосин, лигроин]], 18.06.1932 * [[Метатели копий (Гайдар)|Метатели копий]], 15.06.1932 * [[«Сережа, выдай…» (Гайдар)|Сережа, выдай…]], 20.06.1932 * [[Тарелка слив (Гайдар)|Тарелка слив]], 11.09.1932 == Библиография == <!-- http://search.rsl.ru/ru/record/01006793323 --> * {{книга|автор=Аркадий Гайдар|заглавие=Собрание сочинений в четырёх томах|место=М.|издательство=Детская литература|год=1971|том=1|страниц=}} ({{РГБ/Каталог|006873518}}) * {{книга|автор=Аркадий Гайдар|заглавие=Собрание сочинений в четырёх томах|место=М.|издательство=Детская литература|год=1972|том=2|страниц=}} ({{РГБ/Каталог|006873519}}) * {{книга|автор=Аркадий Гайдар|заглавие=Собрание сочинений в четырёх томах|место=М.|издательство=Детская литература|год=1972|том=3|страниц=}} ({{РГБ/Каталог|006873520}}) * {{книга|автор=Аркадий Гайдар|заглавие=Собрание сочинений в четырёх томах|место=М.|издательство=Детская литература|год=1972|том=4|страниц=}} ({{РГБ/Каталог|006873521}}) {{Импорт текстов/az.lib.ru/Список неразобранных страниц автора|подкатегория=Аркадий Петрович Гайдар}} {{АП|ГОД=1941|ВОВ=Участник}} [[Категория:Писатели России]] [[Категория:Прозаики]] [[Категория:Поэты]] [[Категория:Писатели на русском языке]] [[Категория:Штатные авторы газеты «Комсомольская правда»]] g9mxh0tkbqb6tq0wpaepibipiz50ufs Шаблон:KazGov 10 40134 5730340 213270 2026-07-14T16:32:54Z Vladis13 49438 5730340 wikitext text/x-wiki <!-- comment to force linebreak --> {| align=center border=0 cellpadding=4 cellspacing=4 style="border: 1px solid #CC9; background-color: #F1F1DE" |- |''В соответствии со [[Закон Республики Казахстан от 10.06.1996 № 6-1#Статья 8. Произведения, не являющиеся объектами авторского права|статьёй 8 Закона Республики Казахстан от 10 июня 1996 года № 6-I «Об авторском праве и смежных правах»]] официальные документы (законы, судебные решения, иные тексты законодательного, административного, судебного и дипломатического характера), а также их официальные переводы, государственные символы и знаки (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и иные государственные символы и знаки), не являются объектами авторских прав.'' |- |} <noinclude>[[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]]</noinclude> kprhcwspcfdrbdh3sn3tbpygzujs0nq Шаблон:АП-ОРИГИНАЛ 10 92529 5730512 295959 2026-07-15T10:26:13Z Vladis13 49438 5730512 wikitext text/x-wiki <includeonly>{{#switch: {{{1|}}} |США-1923= {{license |image = PD-icon.svg |text = Это произведение было впервые опубликовано до 1923 в США и перешло в ОД в стране происхождения, а, следовательно, согласно [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70# Статья 1256. Действие исключительного права на произведения науки, литературы и искусства на территории Российской Федерации|ст. 1256]] ГК РФ и на территории РФ. }} |''{{{1|}}}'' }}</includeonly><noinclude>{{doc}} [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] </noinclude> m6z7e57etcaqv16ixbrqw1h3lubefc4 5730513 5730512 2026-07-15T10:30:08Z Vladis13 49438 5730513 wikitext text/x-wiki <includeonly>{{#switch: {{{1|}}} |США-1923= {{license |image = PD-icon.svg |text = Это произведение было впервые опубликовано до 1923 в США и перешло в ОД в стране происхождения, а, следовательно, согласно [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70# Статья 1256. Действие исключительного права на произведения науки, литературы и искусства на территории Российской Федерации|ст. 1256]] ГК РФ и на территории РФ. }} |''{{{1|}}}'' }}</includeonly><noinclude>{{doc}} [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние]] </noinclude> ct3wnw2nau6nbiokzxhu5me7urb5fxe Шаблон:CC-BY-2.5 10 111262 5730359 4965533 2026-07-14T16:41:51Z Vladis13 49438 5730359 wikitext text/x-wiki {{license |images = [[Image:CC_some_rights_reserved.svg|90px|Creative Commons: Some Rights Reserved]] |text = Этот файл лицензирован по лицензии [[w:Creative Commons|Creative Commons]] [http://creativecommons.org/licenses/by/2.5/ Attribution 2.5]. |note= Эта страница должна предоставлять всё доступную информацию об авторстве. }}<includeonly>{{{category|[[Category:CC attribution 2.5]]}}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Creative Commons]] </noinclude> o4muqvq42glaqqbgk7jfjasvcmwghuy Сборник боевых документов/42/207 0 128083 5730256 3526570 2026-07-14T12:40:32Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730256 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 062/оп/н от 12 октября 1941&nbsp;г. на оборону рубежа (иск.) Солнцевка, Васильевка, Волноваха | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 12 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 062/оп/н<br />на оборону рубежа<br />(иск.) Солнцевка,<br />Васильевка, Волноваха<br />(12 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 062/ОП/Н. ШТАРМ 18 ПЕТРОВСКИЙ. 12.10.41<br />Карта 500 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Мотомехчасти противника стремятся на отдельных участках прорвать фронт обороны 383 сд и 38 кд, более активизируя свои действия к югу от Богоявленское. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А к утру 13.10 занимает оборонительный рубеж Варваровка, Гришино, Солнцевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Солнцевка, Авдеевка, Дебальцево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А обороняет фронт Свободное, Нв. Карань, Чермалык, не допуская развития наступления пр-ка на Таганрог. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) Златоустовка, (иск.) ст. Бешево, (иск.) Степановка (50 км вост. Иловайская). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 А в составе 383 сд, 38 кд с 1-м полком 99 сд, 30 полка НКВД, остатков 96 сд оборонять рубеж (иск.) Солнцевка, Васильевка, Волноваха, прочно прикрывая район Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Части 383 и 36 кд переходят в мое подчинение с 00 ч. 13.10.41. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''Приказываю'': |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; а) Командиру 383 сд прочно удерживать рубеж Солнцевка, Успеновка, Васильевка. В районе Константиновка иметь резерв не менее двух батальонов. Иметь тесную связь с частями 38 кд у Павловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: (иск.) Павловка, (иск.) Еленовка, (иск.) ст. Караванная. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; б) Командиру 38 кд удерживать рубеж Павловка, Валерьяновка, Волноваха, обратив особое внимание на прочное обеспечение своего левого фланга – направлении Волноваха. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева – граница армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; в) Командиру 96 сд 14.10 сосредоточиться в р-не ст. Ларино, ст. Моспино, где образовать мой резерв, приводя дивизию в порядок. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; г) Начальникам родов войск армии и моему заместителю по тылу укомплектование 96 сд произвести в первую очередь. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. Пополнение и приведение в порядок остальных частей армии, вышедших из окружения, согласно отдельным указаниям. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. Первый эшелон штарма – Петровский (10 км юго-зап. Сталино). (Шахта № 18 дом отдыха). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Второй эшелон (управление тыла) – Корсунь. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 35, 36. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] jexfvjeuvmaorsb3j8gpw6wupm7phqu 5730271 5730256 2026-07-14T12:45:29Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730271 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 062/оп/н от 12 октября 1941&nbsp;г. на оборону рубежа (иск.) Солнцевка, Васильевка, Волноваха | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 12 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 062/оп/н<br />на оборону рубежа<br />(иск.) Солнцевка,<br />Васильевка, Волноваха<br />(12 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 062/ОП/Н. ШТАРМ 18 ПЕТРОВСКИЙ. 12.10.41<br />Карта 500 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Мотомехчасти противника стремятся на отдельных участках прорвать фронт обороны 383 сд и 38 кд, более активизируя свои действия к югу от Богоявленское. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А к утру 13.10 занимает оборонительный рубеж Варваровка, Гришино, Солнцевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Солнцевка, Авдеевка, Дебальцево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А обороняет фронт Свободное, Нв. Карань, Чермалык, не допуская развития наступления пр-ка на Таганрог. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) Златоустовка, (иск.) ст. Бешево, (иск.) Степановка (50 км вост. Иловайская). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 А в составе 383 сд, 38 кд с 1-м полком 99 сд, 30 полка НКВД, остатков 96 сд оборонять рубеж (иск.) Солнцевка, Васильевка, Волноваха, прочно прикрывая район Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Части 383 и 36 кд переходят в мое подчинение с 00 ч. 13.10.41. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''Приказываю'': |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; а) Командиру 383 сд прочно удерживать рубеж Солнцевка, Успеновка, Васильевка. В районе Константиновка иметь резерв не менее двух батальонов. Иметь тесную связь с частями 38 кд у Павловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: (иск.) Павловка, (иск.) Еленовка, (иск.) ст. Караванная. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; б) Командиру 38 кд удерживать рубеж Павловка, Валерьяновка, Волноваха, обратив особое внимание на прочное обеспечение своего левого фланга – направлении Волноваха. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева – граница армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; в) Командиру 96 сд 14.10 сосредоточиться в р-не ст. Ларино, ст. Моспино, где образовать мой резерв, приводя дивизию в порядок. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; г) Начальникам родов войск армии и моему заместителю по тылу укомплектование 96 сд произвести в первую очередь. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. Пополнение и приведение в порядок остальных частей армии, вышедших из окружения, согласно отдельным указаниям. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. Первый эшелон штарма – Петровский (10 км юго-зап. Сталино). (Шахта № 18 дом отдыха). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Второй эшелон (управление тыла) – Корсунь. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 35, 36. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:Донбасская операция (1941)]] nzbi23qw2ojj2s3r1ibiquz9y4j3rlz Сборник боевых документов/42/208 0 128084 5730255 3526571 2026-07-14T12:39:44Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730255 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 063/оп от 13 октября 1941&nbsp;г. на отвод войск армии на рубеж Солнцевка, Успеновка, Александринка, ст. Войково | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 13 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 063/оп<br />на отвод войск армии<br />на рубеж<br />Солнцевка, Успеновка,<br />Александринка, ст. Войково<br />(13 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 063/ОП. ШТАРМ 18 ПЕТРОВСКИЙ<br />13.10.41. 22.00<br />Карта 500 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Мотомехчасти противника, тесня правый фланг 9 армии, к исходу 13.10.41 вышли на фронт Волноваха, ст. Игнатьевка, Ласпа и одновременно в район к югу от Нв. Ивановка – Васильевка, стремясь прорваться на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А продолжает оборону занимаемого рубежа. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева, на фронте 9 А, конная и танковая группы с утра 14.10.41 из района Нв. Ивановка, Васильевка наносят контрудар на Екатериновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с 9 А: (все пункты иск.) Гринталь, Кутейниково, Степановка (50 км вост. Иловайское). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 А в составе 383 сд, 38 кд, 395 сд, 96 сд в сокращенном составе, 30 полка НКВД, 1 сп 99 сд, 2 минометного полка к утру 14.10.41 занимает новый оборонительный рубеж Солнцевка, Успеновка, Александринка, ст. Войково с основным вниманием своему левому флангу и не допуская прорыва на Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сд, продолжая прочно удерживать рубеж Солнцевка, Успеновка, в ночь на 14.10 отойти на фронт Успеновка, Константиновка, (иск.) Александринка. Иметь в резерве в Александринка один полк. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Марьинка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Ольгинка, (иск.) Александринка, (иск.) ст. Караванная, Макеевка (МТС). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд с 1 сп с подразделением 197 сп (99 сд) в ночь на 14.10 отойти для обороны рубежа Александринка, Стыла, уделив главное внимание обеспечению своего левого фланга. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; В резерве иметь два кавполка в районе Новый Свет, Адаман-Чалган, прочно прикрывая направление ст. Бешево, Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Адаман-Чалган. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. Командиру 395 сд с 23 сп любыми средствами привести дивизию в порядок и к утру 14.10 выйти для обороны рубежа (иск.) Стыла, ст. Каракуба – юж., ст. Войково, наиболее прочно обеспечивая свой левый фланг и направление Б. Каракуба, ст. Бешево. 23 сп с отходом его за передний край оборонительной полосы сосредоточить в районе Платоновский, где полку составить мой резерв. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – южн. окр. ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева – граница армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. 96 сд с 220 сп, 437 кап к 14.00 14.10 выйти в район Иловайская с задачей его удержания и недопущения распространения противника в этом направлении. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; С выходом в район Иловайская подчинить себе 30 полк НКВД. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – южн. окр. Иловайская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. 30 полк НКВД, оставив две роты в распоряжении нач-ка гарнизона&nbsp;г. Сталино, остальными силами к 8.00 14.10 перейти в район Иловайская с задачей надежно прикрыть дороги от ст. Моспино и Кутейниково на Иловайская, с целью недопущения распространения противника. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; По прибытии в Иловайское 96 сд поступить в подчинение к-ра последней. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – юго-зап. окр. Иловайская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. 2 минометному полку, оставаясь в моем подчинении, выдвинуться под прикрытием 96 сд в район Алексеево-Орловка в готовности к действиям в направлении Иловайское. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Алексеево-Орловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Десятое'''. Готовность обороны на новом рубеже в 7.00 14.10.41&nbsp;г. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Одиннадцатое'''. Командирам частей и соединений при отходе войск уничтожать все материальные ценности. Не оставлять врагу ничего, что может быть им использовано в целях войны или вывезено за пределы страны. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Двенадцатое'''. Командующему ВВС – основная задача бомбить и штурмовать противника в районах Волноваха, Ольгино, Николаевка, В. Каракуба, ст. Игнатьевка, не допуская его выдвижения на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Тринадцатое'''. Временный пункт управления с 12.00 14.10 – Алексеево-Орловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Второй эшелон (управление тыла) с 15.00 14.10 – Красная Поляна. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 40-41а. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] qlfc1g5l3ummllrmdwqe3f0th0wbwak 5730272 5730255 2026-07-14T12:45:30Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730272 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 063/оп от 13 октября 1941&nbsp;г. на отвод войск армии на рубеж Солнцевка, Успеновка, Александринка, ст. Войково | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 13 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 063/оп<br />на отвод войск армии<br />на рубеж<br />Солнцевка, Успеновка,<br />Александринка, ст. Войково<br />(13 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 063/ОП. ШТАРМ 18 ПЕТРОВСКИЙ<br />13.10.41. 22.00<br />Карта 500 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Мотомехчасти противника, тесня правый фланг 9 армии, к исходу 13.10.41 вышли на фронт Волноваха, ст. Игнатьевка, Ласпа и одновременно в район к югу от Нв. Ивановка – Васильевка, стремясь прорваться на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А продолжает оборону занимаемого рубежа. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева, на фронте 9 А, конная и танковая группы с утра 14.10.41 из района Нв. Ивановка, Васильевка наносят контрудар на Екатериновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с 9 А: (все пункты иск.) Гринталь, Кутейниково, Степановка (50 км вост. Иловайское). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 А в составе 383 сд, 38 кд, 395 сд, 96 сд в сокращенном составе, 30 полка НКВД, 1 сп 99 сд, 2 минометного полка к утру 14.10.41 занимает новый оборонительный рубеж Солнцевка, Успеновка, Александринка, ст. Войково с основным вниманием своему левому флангу и не допуская прорыва на Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сд, продолжая прочно удерживать рубеж Солнцевка, Успеновка, в ночь на 14.10 отойти на фронт Успеновка, Константиновка, (иск.) Александринка. Иметь в резерве в Александринка один полк. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Марьинка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Ольгинка, (иск.) Александринка, (иск.) ст. Караванная, Макеевка (МТС). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд с 1 сп с подразделением 197 сп (99 сд) в ночь на 14.10 отойти для обороны рубежа Александринка, Стыла, уделив главное внимание обеспечению своего левого фланга. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; В резерве иметь два кавполка в районе Новый Свет, Адаман-Чалган, прочно прикрывая направление ст. Бешево, Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Адаман-Чалган. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. Командиру 395 сд с 23 сп любыми средствами привести дивизию в порядок и к утру 14.10 выйти для обороны рубежа (иск.) Стыла, ст. Каракуба – юж., ст. Войково, наиболее прочно обеспечивая свой левый фланг и направление Б. Каракуба, ст. Бешево. 23 сп с отходом его за передний край оборонительной полосы сосредоточить в районе Платоновский, где полку составить мой резерв. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – южн. окр. ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева – граница армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. 96 сд с 220 сп, 437 кап к 14.00 14.10 выйти в район Иловайская с задачей его удержания и недопущения распространения противника в этом направлении. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; С выходом в район Иловайская подчинить себе 30 полк НКВД. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – южн. окр. Иловайская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. 30 полк НКВД, оставив две роты в распоряжении нач-ка гарнизона&nbsp;г. Сталино, остальными силами к 8.00 14.10 перейти в район Иловайская с задачей надежно прикрыть дороги от ст. Моспино и Кутейниково на Иловайская, с целью недопущения распространения противника. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; По прибытии в Иловайское 96 сд поступить в подчинение к-ра последней. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – юго-зап. окр. Иловайская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. 2 минометному полку, оставаясь в моем подчинении, выдвинуться под прикрытием 96 сд в район Алексеево-Орловка в готовности к действиям в направлении Иловайское. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Алексеево-Орловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Десятое'''. Готовность обороны на новом рубеже в 7.00 14.10.41&nbsp;г. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Одиннадцатое'''. Командирам частей и соединений при отходе войск уничтожать все материальные ценности. Не оставлять врагу ничего, что может быть им использовано в целях войны или вывезено за пределы страны. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Двенадцатое'''. Командующему ВВС – основная задача бомбить и штурмовать противника в районах Волноваха, Ольгино, Николаевка, В. Каракуба, ст. Игнатьевка, не допуская его выдвижения на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Тринадцатое'''. Временный пункт управления с 12.00 14.10 – Алексеево-Орловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Второй эшелон (управление тыла) с 15.00 14.10 – Красная Поляна. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 40-41а. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] e23rk87yh3eq0p3g3onh6utk5wipalu Сборник боевых документов/42/209 0 128085 5730254 3526572 2026-07-14T12:39:35Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730254 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 064/оп от 16 октября 1941&nbsp;г. на оборону рубежа Солнцевка, Успеновка, Стыла, ст. Войково | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 16 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 064/оп<br />на оборону рубежа<br />Солнцевка, Успеновка,<br />Стыла, ст. Войково<br />(16 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 064/ОП. ШТАРМ 18 КРАСНЫЙ ЛУЧ. 16.10. 2.00<br />Карта 500 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Противник, активизируя свои действия перед фронтом 383 сд и 38 кд, одновременно подготавливает удар в направлении Кутейниково, предположительно, 15-16.10, стремясь прорваться на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А удерживает ранее занимаемый рубеж. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А продолжает выполнение задачи по уничтожению таганрогской группировки. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 А продолжает оборону рубежа Солнцевка, Успеновка, Стыла, ст. Войково, уделяя особое внимание своему левому флангу, не допуская прорыва пр-ка на Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сп – задача и границы прежние. Оборонять рубеж Успеновка, Константиновка, (иск.) Александринка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд – задача прежняя – оборонять рубеж Александринка, Стыла. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. 395 сд продолжать оборону рубежа (иск.) Стыла, ст. Каракуба – юж., (иск.) ст. Войково, наиболее прочно прикрывая направление Б. Каракуба, Ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. 96 сд с 30 полком НКВД продолжать прочно удерживать р-н Иловайская, не допуская продвижения противника на север в обход Иловайская с востока. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Иловайская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. Группа Колосова – основная задача, обеспечивая левый фланг армии, активными действиями не допустить прорыва пр-ка на Кутейниково, для чего: главные силы к 7.00 16.10 сосредоточить в районе Ст. Бешево, оставив в Б. Каракуба передовой отряд, и занять Покрово-Киреевка отрядом мотострелковой роты с двумя орудиями. Установить тесную связь и взаимодействие с командиром 395 сд, обратить особое внимание на активность разведки в сторону Екатериновка и от Покрово-Киреевка на юг. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. Командующему ВВС вести активную разведку района Б. Каракуба, Стыла, Волноваха, Ст. Карань, Александровка, Екатериновка. Бомбить и штурмовать колонны противника, не допуская их выхода на север. Главные усилия сосредоточить по противнику, выдвигающемуся к району Б. Каракуба, Покрово-Киреевка, Гренталь и пытающемуся прорваться на Елизаветовка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Харцызск. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 43, 44. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] 4o4mq4q8w8rw74eow2kv3dmqi9yh7b1 5730273 5730254 2026-07-14T12:45:30Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730273 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 064/оп от 16 октября 1941&nbsp;г. на оборону рубежа Солнцевка, Успеновка, Стыла, ст. Войково | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 16 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 064/оп<br />на оборону рубежа<br />Солнцевка, Успеновка,<br />Стыла, ст. Войково<br />(16 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 064/ОП. ШТАРМ 18 КРАСНЫЙ ЛУЧ. 16.10. 2.00<br />Карта 500 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Противник, активизируя свои действия перед фронтом 383 сд и 38 кд, одновременно подготавливает удар в направлении Кутейниково, предположительно, 15-16.10, стремясь прорваться на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А удерживает ранее занимаемый рубеж. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А продолжает выполнение задачи по уничтожению таганрогской группировки. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 А продолжает оборону рубежа Солнцевка, Успеновка, Стыла, ст. Войково, уделяя особое внимание своему левому флангу, не допуская прорыва пр-ка на Сталино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сп – задача и границы прежние. Оборонять рубеж Успеновка, Константиновка, (иск.) Александринка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд – задача прежняя – оборонять рубеж Александринка, Стыла. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. 395 сд продолжать оборону рубежа (иск.) Стыла, ст. Каракуба – юж., (иск.) ст. Войково, наиболее прочно прикрывая направление Б. Каракуба, Ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. 96 сд с 30 полком НКВД продолжать прочно удерживать р-н Иловайская, не допуская продвижения противника на север в обход Иловайская с востока. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Иловайская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. Группа Колосова – основная задача, обеспечивая левый фланг армии, активными действиями не допустить прорыва пр-ка на Кутейниково, для чего: главные силы к 7.00 16.10 сосредоточить в районе Ст. Бешево, оставив в Б. Каракуба передовой отряд, и занять Покрово-Киреевка отрядом мотострелковой роты с двумя орудиями. Установить тесную связь и взаимодействие с командиром 395 сд, обратить особое внимание на активность разведки в сторону Екатериновка и от Покрово-Киреевка на юг. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. Командующему ВВС вести активную разведку района Б. Каракуба, Стыла, Волноваха, Ст. Карань, Александровка, Екатериновка. Бомбить и штурмовать колонны противника, не допуская их выхода на север. Главные усилия сосредоточить по противнику, выдвигающемуся к району Б. Каракуба, Покрово-Киреевка, Гренталь и пытающемуся прорваться на Елизаветовка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Харцызск. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 43, 44. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] i3tcehd1y52urjd1ojtff8vt5z0piwe Сборник боевых документов/42/210 0 128086 5730253 3526573 2026-07-14T12:39:28Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730253 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 065/оп от 17 октября 1941&nbsp;г. на отвод войск армии на рубеж Солнцевка, Максимилиановка, ст. Мандрыкино, Ст. Бешево | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 17 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 065/оп<br />на отвод войск армии<br />на рубеж<br />Солнцевка, Максимилиановка,<br />ст. Мандрыкино, Ст. Бешево<br />(17 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 065/ОП. ШТАРМ 18 ХАРЦЫЗСК. 17.10.41<br />Карты 500 000 и 100 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Пехота и мотомехчасти противника силою до двух дивизий заняли передовыми частями Елизаветовка, Екатериновка, Еленовский Карьер, Васильевка (юго-западнее Б. Каракуба), имея главные силы в районе Волноваха, Ст. Карань. Отмечается крупная мотомех. группировка противника в районе Кузнецово – Михайловка, Екатериновка, по-видимому, с целью прорыва на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А, удерживая левым флангом Солнцевка до исхода 18.10, в ночь на 19.10 отходит на промежуточный рубеж Ново-Экономическое, (иск.) Галициновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней Солнцевка, Авдеевка, (иск.) Михайловка, Дебальцево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А по восстановлении положения на своем левом фланге имеет задачу занять для обороны рубеж (иск.) Николаевка, Васильевка, Марфинская, Миусский Лиман. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: (все пункты исключительно) ст. Игнатьевка, Кутейниково, Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. Во исполнение <a href="Issue42_071.html" target=Issue42_071.html>директивы комфронтом № 00206/оп</a> 18 армия в ночь на 18.10.41, прикрываясь сильными арьергардами, отходит для обороны промежуточного рубежа Солнцевка, Максимилиановка, ст. Мандрикино, Ст. Бешево, имея в виду в последующем отойти на рубеж Буряновка, Сталино, ст. Караванная, Ст. Бешево и удерживать его до исхода 23.10.41, прочно обеспечивая свой левый фланг. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сд в ночь на 18.10 отойти на рубеж Солнцевка, Максимилиановка, Александровка, Доля с задачей удерживать его до исхода 18.10. Иметь в виду последующий отход на рубеж Галициановка, Красногоровка, ст. Мандрикино. Обратить внимание на прочное обеспечение стыка с соседом справа. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – ст. Михайловка, в последующем – Лидиевский Рудник. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Ольгинка, Еленовка, (иск.) Авдотьино, (иск.) Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд с 1 полком и подразделениями 197 сп в ночь на 18.10 отойти на рубеж искл. Доля, Ворошиловский, Сар-Яр, с задачей удержать его до исхода 20.10. Иметь в виду дальнейший отход за реку Кальмиус на фронт Авдотьино, ст. Менчугово. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Новоселки, последующем – Амосовская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Стыла, ст. Менчугово, ст. Иловайское. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. 395 сд в ночь на 18.10 отойти на рубеж (иск.) Сар-Яр, гора Яргын-Хара-Аба (4 км южнее Ст. Бешево), обеспечивая свой левый фланг в районе ст. Войково. Иметь в виду дальнейший отход для обороны рубежа ст. Менчугово, Нв. Екатериновка, по вост. берегу р. Кальмиус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Ст. Бешево, последующем – клх. Данилова. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева – граница армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. Группе полковника Колосова в ночь на 18.10 перейти в район Выносливый, Платоновский в готовности к нанесению контрудара с целью не допустить захвата противником Кутейниково, Ст. Бешево и обеспечивать левый фланг армии. Продолжать удерживать передовым отрядом Покрово-Киреевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Выносливый. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. Отход начать главными силами с наступлением темноты 17.10. Готовность обороны на новом рубеже в 7.00 18.10. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. 96 сд с 30 полком НКВД и 437 кап к утру 18.10 перейти в район Степановка (4 км вост. Иловайская) и подготовить к обороне рубежи по особому указанию. Быть в готовности к нанесению контрудара на Амвросиевка и Кутейниково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Десятое'''. 136 сд продолжать сосредоточение дивизии в районе Полтавский, Агрономский, Первое Мая, Григорьевка, имея передовой отряд у Кутейниково. Подготовить контрудары на Кутейниково и Ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Первое Мая. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Одиннадцатое'''. Майору Воеводину – выполнение задач по моему особому указанию. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Двенадцатое'''. Командующему ВВС основная задача бомбить и штурмовать войска противника в районе Б. Каракуба, Ст. Карань, Кузнецово-Михайловка, Екатериновка, не допуская их выдвижения на север, а также по скоплению противника в районе Елизаветовка, Павловка, Константиновка и Нв. Троицкое, Ольгинка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Тринадцатое'''. КП – Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Штарм – Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четырнадцатое'''. О получении и отданных распоряжениях донести. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Наштарм 18<br />генерал-майор Леонович<ref>Подпись отсутствует.</ref> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 45-47. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] f65zhf4yq9qfojbggnnw79mhurl38d0 5730274 5730253 2026-07-14T12:45:30Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730274 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 065/оп от 17 октября 1941&nbsp;г. на отвод войск армии на рубеж Солнцевка, Максимилиановка, ст. Мандрыкино, Ст. Бешево | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 17 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 065/оп<br />на отвод войск армии<br />на рубеж<br />Солнцевка, Максимилиановка,<br />ст. Мандрыкино, Ст. Бешево<br />(17 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 065/ОП. ШТАРМ 18 ХАРЦЫЗСК. 17.10.41<br />Карты 500 000 и 100 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Пехота и мотомехчасти противника силою до двух дивизий заняли передовыми частями Елизаветовка, Екатериновка, Еленовский Карьер, Васильевка (юго-западнее Б. Каракуба), имея главные силы в районе Волноваха, Ст. Карань. Отмечается крупная мотомех. группировка противника в районе Кузнецово – Михайловка, Екатериновка, по-видимому, с целью прорыва на север. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А, удерживая левым флангом Солнцевка до исхода 18.10, в ночь на 19.10 отходит на промежуточный рубеж Ново-Экономическое, (иск.) Галициновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней Солнцевка, Авдеевка, (иск.) Михайловка, Дебальцево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А по восстановлении положения на своем левом фланге имеет задачу занять для обороны рубеж (иск.) Николаевка, Васильевка, Марфинская, Миусский Лиман. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: (все пункты исключительно) ст. Игнатьевка, Кутейниково, Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. Во исполнение <a href="Issue42_071.html" target=Issue42_071.html>директивы комфронтом № 00206/оп</a> 18 армия в ночь на 18.10.41, прикрываясь сильными арьергардами, отходит для обороны промежуточного рубежа Солнцевка, Максимилиановка, ст. Мандрикино, Ст. Бешево, имея в виду в последующем отойти на рубеж Буряновка, Сталино, ст. Караванная, Ст. Бешево и удерживать его до исхода 23.10.41, прочно обеспечивая свой левый фланг. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сд в ночь на 18.10 отойти на рубеж Солнцевка, Максимилиановка, Александровка, Доля с задачей удерживать его до исхода 18.10. Иметь в виду последующий отход на рубеж Галициановка, Красногоровка, ст. Мандрикино. Обратить внимание на прочное обеспечение стыка с соседом справа. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – ст. Михайловка, в последующем – Лидиевский Рудник. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Ольгинка, Еленовка, (иск.) Авдотьино, (иск.) Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд с 1 полком и подразделениями 197 сп в ночь на 18.10 отойти на рубеж искл. Доля, Ворошиловский, Сар-Яр, с задачей удержать его до исхода 20.10. Иметь в виду дальнейший отход за реку Кальмиус на фронт Авдотьино, ст. Менчугово. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Новоселки, последующем – Амосовская. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Стыла, ст. Менчугово, ст. Иловайское. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. 395 сд в ночь на 18.10 отойти на рубеж (иск.) Сар-Яр, гора Яргын-Хара-Аба (4 км южнее Ст. Бешево), обеспечивая свой левый фланг в районе ст. Войково. Иметь в виду дальнейший отход для обороны рубежа ст. Менчугово, Нв. Екатериновка, по вост. берегу р. Кальмиус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Ст. Бешево, последующем – клх. Данилова. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева – граница армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. Группе полковника Колосова в ночь на 18.10 перейти в район Выносливый, Платоновский в готовности к нанесению контрудара с целью не допустить захвата противником Кутейниково, Ст. Бешево и обеспечивать левый фланг армии. Продолжать удерживать передовым отрядом Покрово-Киреевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Выносливый. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. Отход начать главными силами с наступлением темноты 17.10. Готовность обороны на новом рубеже в 7.00 18.10. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. 96 сд с 30 полком НКВД и 437 кап к утру 18.10 перейти в район Степановка (4 км вост. Иловайская) и подготовить к обороне рубежи по особому указанию. Быть в готовности к нанесению контрудара на Амвросиевка и Кутейниково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Десятое'''. 136 сд продолжать сосредоточение дивизии в районе Полтавский, Агрономский, Первое Мая, Григорьевка, имея передовой отряд у Кутейниково. Подготовить контрудары на Кутейниково и Ст. Бешево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Первое Мая. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Одиннадцатое'''. Майору Воеводину – выполнение задач по моему особому указанию. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Двенадцатое'''. Командующему ВВС основная задача бомбить и штурмовать войска противника в районе Б. Каракуба, Ст. Карань, Кузнецово-Михайловка, Екатериновка, не допуская их выдвижения на север, а также по скоплению противника в районе Елизаветовка, Павловка, Константиновка и Нв. Троицкое, Ольгинка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Тринадцатое'''. КП – Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Штарм – Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четырнадцатое'''. О получении и отданных распоряжениях донести. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Наштарм 18<br />генерал-майор Леонович<ref>Подпись отсутствует.</ref> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 45-47. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] hk7g1p2d0l6s6w4abedf7aqrovdhc1h Сборник боевых документов/42/211 0 128087 5730252 3526574 2026-07-14T12:38:55Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730252 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 066/оп от 19 октября 1941&nbsp;г. на отвод войск армии на рубеж Михайловка, Харцызск, Иловайск, Амвросиевка | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 19 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 066/оп<br />на отвод войск армии<br />на рубеж<br />Михайловка, Харцызск,<br />Иловайск, Амвросиевка<br />(19 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 066/ОП. ШТАРМ 18 ХАРЦЫЗСК. 19.10.41 21.00<br />Карта 100 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Противник силою до одной дивизии с танками, прорвав фронт обороны правого фланга армии в районе Марьинка, Александровка, к исходу дня передовыми частями овладел Рутченково, одновременно продолжая настойчивые атаки в районе Авдотьино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Всего перед фронтом армии установлено не менее 3-4 пехотных и мотодивизий с танками. Выдвижение его можно ожидать на Кутейниково, Амвросиевка с целью удара на северо-восток. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А, ведя сдерживающие бои, отходит в восточном направлении. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А обороняет рубеж Колпаковка, Успенская, Алексеевка, Матвеев-Курган. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Нв. Ивановка, Надежный, Дьяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 армия, ведя упорные сдерживающие бои с противником на промежуточных рубежах, к утру 22.10 отходит для обороны фронта Михайловка, Харцызск, Иловайск, Амвросиевка (южная), обращая особое внимание на обеспечение своего левого фланга. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сд к утру 20.10 выйти на рубеж им. Кирова, свх. им. Октябрьской Революции, юго-зап. окр. Сталино, (иск.) Авдотьино; к утру 21.10 – Авдеевка, Новобутовка, зап. окр. Макеевка, прочно обеспечивая стык с соседом справа. Не допустить прорыва противника на Сталино, Макеевка, иметь в виду в дальнейшем отход 22.10 на рубеж (иск.) Михайловка, зап. окр. Кирово, (иск.) Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – последовательно: Спартак, свх. Макстрой. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Еленовка, (иск.) Авдотьино, (иск.) Харцызск, (иск.) Зуевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд с 1 сп и подразделениями 197 сп продолжать оборону вост. берега р. Кальмиус на участке Авдотьино, Григорьевка, обеспечивая стык с 383 сд. К утру 21.10 отойти на рубеж (иск.) Макеевка, Иловайск, имея в виду в дальнейшем – 22.10 отход на рубеж Харцызск, Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 146 кп в районе рощи 5 км зап. Макеевка прочно прикрыть Макеевка с запада. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 148 кп перейти в подчинение командира дивизии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; С отходом на рубеж (иск.) Макеевка, Иловайская иметь в резерве два кавполка в районе Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – последовательно: Амосовское, Пятиполье. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: прежняя до Иловайск и далее Степановка (12 км вост. Иловайск). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. 395 сд с 30 полком НКВД продолжать оборону рубежа Григорьевка, Кутейниково, прочно обеспечивая свой левый фланг. К утру 21.10 отойти на рубеж (иск.) Иловайск, Первое Мая, Николаевка, удерживая сильным ПО Кутейниково; иметь в виду в дальнейшем отход 22.10 на вост. берег р. Крынка на фронт Степановка, Амвросиевка (южная). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – последовательно: Полтавский, Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. Группе полковника Колосова удерживать до особого распоряжения район Амвросиевка, обеспечивая левый фланг армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Амвросиевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. 96 сд (без 30 полка НКВД) с 437 кап – задача прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; С началом отхода 395 сд на рубеж Иловайск, Николаевка сосредоточиться в районе Сердитая, Зачатьевка, оставаясь в моем резерве. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП с выходом в новый район – Сердитая. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. Дивизион 2 гмп – выполнение задачи по особому приказу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Десятое'''. ВВС армии – бомбить и штурмовать противника, имея главной задачей не допустить его продвижения на Сталино, Макеевка. Воспрепятствовать выдвижению колонн с юга в направлении Кутейниково, Амвросиевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Одиннадцатое'''. КП – последовательно: Харцызск, Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Штарм – Красный Луч. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Наштарм 18<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 49, 50. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] codir3i9jokrxu5ymra49ge68tjf45r 5730276 5730252 2026-07-14T12:45:31Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730276 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевой приказ командующего войсками 18-й армии № 066/оп от 19 октября 1941&nbsp;г. на отвод войск армии на рубеж Михайловка, Харцызск, Иловайск, Амвросиевка | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 19 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевой приказ<br>командующего войсками 18-й армии<br />№ 066/оп<br />на отвод войск армии<br />на рубеж<br />Михайловка, Харцызск,<br />Иловайск, Амвросиевка<br />(19 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Серия Г''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЙ ПРИКАЗ № 066/ОП. ШТАРМ 18 ХАРЦЫЗСК. 19.10.41 21.00<br />Карта 100 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Первое'''. Противник силою до одной дивизии с танками, прорвав фронт обороны правого фланга армии в районе Марьинка, Александровка, к исходу дня передовыми частями овладел Рутченково, одновременно продолжая настойчивые атаки в районе Авдотьино. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Всего перед фронтом армии установлено не менее 3-4 пехотных и мотодивизий с танками. Выдвижение его можно ожидать на Кутейниково, Амвросиевка с целью удара на северо-восток. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Второе'''. Справа 12 А, ведя сдерживающие бои, отходит в восточном направлении. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 9 А обороняет рубеж Колпаковка, Успенская, Алексеевка, Матвеев-Курган. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Нв. Ивановка, Надежный, Дьяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Третье'''. 18 армия, ведя упорные сдерживающие бои с противником на промежуточных рубежах, к утру 22.10 отходит для обороны фронта Михайловка, Харцызск, Иловайск, Амвросиевка (южная), обращая особое внимание на обеспечение своего левого фланга. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Четвертое'''. 383 сд к утру 20.10 выйти на рубеж им. Кирова, свх. им. Октябрьской Революции, юго-зап. окр. Сталино, (иск.) Авдотьино; к утру 21.10 – Авдеевка, Новобутовка, зап. окр. Макеевка, прочно обеспечивая стык с соседом справа. Не допустить прорыва противника на Сталино, Макеевка, иметь в виду в дальнейшем отход 22.10 на рубеж (иск.) Михайловка, зап. окр. Кирово, (иск.) Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – последовательно: Спартак, свх. Макстрой. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Еленовка, (иск.) Авдотьино, (иск.) Харцызск, (иск.) Зуевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Пятое'''. 38 кд с 1 сп и подразделениями 197 сп продолжать оборону вост. берега р. Кальмиус на участке Авдотьино, Григорьевка, обеспечивая стык с 383 сд. К утру 21.10 отойти на рубеж (иск.) Макеевка, Иловайск, имея в виду в дальнейшем – 22.10 отход на рубеж Харцызск, Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 146 кп в районе рощи 5 км зап. Макеевка прочно прикрыть Макеевка с запада. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 148 кп перейти в подчинение командира дивизии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; С отходом на рубеж (иск.) Макеевка, Иловайская иметь в резерве два кавполка в районе Харцызск. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – последовательно: Амосовское, Пятиполье. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: прежняя до Иловайск и далее Степановка (12 км вост. Иловайск). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Шестое'''. 395 сд с 30 полком НКВД продолжать оборону рубежа Григорьевка, Кутейниково, прочно обеспечивая свой левый фланг. К утру 21.10 отойти на рубеж (иск.) Иловайск, Первое Мая, Николаевка, удерживая сильным ПО Кутейниково; иметь в виду в дальнейшем отход 22.10 на вост. берег р. Крынка на фронт Степановка, Амвросиевка (южная). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – последовательно: Полтавский, Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Седьмое'''. Группе полковника Колосова удерживать до особого распоряжения район Амвросиевка, обеспечивая левый фланг армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Амвросиевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Восьмое'''. 96 сд (без 30 полка НКВД) с 437 кап – задача прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; С началом отхода 395 сд на рубеж Иловайск, Николаевка сосредоточиться в районе Сердитая, Зачатьевка, оставаясь в моем резерве. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП с выходом в новый район – Сердитая. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Девятое'''. Дивизион 2 гмп – выполнение задачи по особому приказу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Десятое'''. ВВС армии – бомбить и штурмовать противника, имея главной задачей не допустить его продвижения на Сталино, Макеевка. Воспрепятствовать выдвижению колонн с юга в направлении Кутейниково, Амвросиевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; '''Одиннадцатое'''. КП – последовательно: Харцызск, Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Штарм – Красный Луч. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Командарм 18<br />генерал-майор Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Член Военного совета<br />дивизионный комиссар Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Наштарм 18<br />генерал-майор Леонович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 7876с, д. 1, лл. 49, 50. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] 325lylczv3eegz8s6uebv5fgo944uxf Сборник боевых документов/42/212 0 128088 5730250 4185282 2026-07-14T12:38:21Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730250 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение штаба 18-й армии № 023 от 23 октября 1941&nbsp;г. командиру группы полковнику Колосову на удержание рубежа Саур-Могильский, Гараны | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 23 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = + | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>штаба 18-й армии<br />№ 023<br />командиру группы<br />полковнику Колосову<br />на удержание рубежа<br />Саур-Могильский, Гараны<br />(23 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Сов. секретно''''' |} {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру группы полковнику Колосову</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ № 023. ШТАРМ 18 м. ЧИСТЯКОВО.<br />23.10.41<br />Карта 100 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 35 кд с 23.10 переходит состав 18 армии, и она получила задачу прочно занять Мариновка, Степановка и не допустить распространения противника на Дмитриевка и м. Снежное, и обеспечивать левый фланг армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 35 кд – Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Вам командующий армией ''приказал'': |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Прочно удерживать Саур-Могильский, Гараны, имея передовые отряды Артемовка, Криничное и во взаимодействии с 35 кд не допустить прорыва противника на м. Снежное и м. Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Саур-Могильский. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Офицера связи иметь при телефонной станции Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Правее – 395 сд продолжает прочно удерживать фронт Степановка, (иск.) Артемовка. В районе Бол. Мешково обороняется 30 п. НКВД (входит состав 395 сд). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 395 сд – Прохоров. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. КП штарма – Красный Луч. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Военный комиссар<br />ст. политрук Рыбальченко |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 2993сс, д. 4, л. 11. Рукописная копия. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Саур-Могила]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] 0gpfs54pn03zuuyqv9r6h5mpp8x8pfi 5730277 5730250 2026-07-14T12:45:31Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730277 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение штаба 18-й армии № 023 от 23 октября 1941&nbsp;г. командиру группы полковнику Колосову на удержание рубежа Саур-Могильский, Гараны | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 23 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = + | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>штаба 18-й армии<br />№ 023<br />командиру группы<br />полковнику Колосову<br />на удержание рубежа<br />Саур-Могильский, Гараны<br />(23 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Сов. секретно''''' |} {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру группы полковнику Колосову</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ № 023. ШТАРМ 18 м. ЧИСТЯКОВО.<br />23.10.41<br />Карта 100 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 35 кд с 23.10 переходит состав 18 армии, и она получила задачу прочно занять Мариновка, Степановка и не допустить распространения противника на Дмитриевка и м. Снежное, и обеспечивать левый фланг армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 35 кд – Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Вам командующий армией ''приказал'': |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Прочно удерживать Саур-Могильский, Гараны, имея передовые отряды Артемовка, Криничное и во взаимодействии с 35 кд не допустить прорыва противника на м. Снежное и м. Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Саур-Могильский. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Офицера связи иметь при телефонной станции Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Правее – 395 сд продолжает прочно удерживать фронт Степановка, (иск.) Артемовка. В районе Бол. Мешково обороняется 30 п. НКВД (входит состав 395 сд). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 395 сд – Прохоров. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. КП штарма – Красный Луч. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Начальник штаба армии<br />генерал-майор Леонович | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Военный комиссар<br />ст. политрук Рыбальченко |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 2993сс, д. 4, л. 11. Рукописная копия. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Саур-Могила]] [[Категория:Донбасская операция (1941)]] oywumaufb9enhdn0el2r2pbcuzp0g6f Сборник боевых документов/42/213 0 128089 5730257 3526576 2026-07-14T12:41:41Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730257 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 28 октября 1941&nbsp;г. командиру 395-й стрелковой дивизии на удержание рубежа балка Орловка, хут. Московец, мог. Липовая, Артемовка | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 28 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />395-й стрелковой дивизии<br />на удержание рубежа<br />балка Орловка, хут. Московец,<br />мог. Липовая, Артемовка<br />(28 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 395 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Передовые част пр-ка вышли в район Сердитое. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Справа 38 кд удерживает рубеж шахта 14, шахта 30, Криваченко. Ее боевая способность ввиду больших потерь сильно понижена. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 383 сд имеет задачей в 13.00 28.10 выйти в р-н Чистяково, прикрыв его с запада. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Ваша задача к утру 28.10 занять и удерживать рубеж вост. берег балка Орловка, х. Московец, мог. Липовая, сев. окр. Амвросиевка и далее по сев. берегу р. Крынка до Артемовка, обеспечивая стык с 38 кд, не допуская пр-ка на Чистяково с юга. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Подготовить одним полком переход в контратаку из р-на Прохоров в сев. направлении не позднее 9.00 28.10. Иметь в виду отход по особому распоряжению на рубеж Прохоров, Свистуны, Артемовка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница справа: (иск.) Харцызск, (иск.) Криваченко, м. Чистяково (вост.). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Прохоров, в случае отхода – юго-вост. м. Чистяково у шоссе. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | 28.10.41 3.00.<br />Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 12, 13. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] fcm9l7onu5ywwxmz6qwedpi4hkiqra2 5730275 5730257 2026-07-14T12:45:31Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730275 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 28 октября 1941&nbsp;г. командиру 395-й стрелковой дивизии на удержание рубежа балка Орловка, хут. Московец, мог. Липовая, Артемовка | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 28 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />395-й стрелковой дивизии<br />на удержание рубежа<br />балка Орловка, хут. Московец,<br />мог. Липовая, Артемовка<br />(28 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 395 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Передовые част пр-ка вышли в район Сердитое. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Справа 38 кд удерживает рубеж шахта 14, шахта 30, Криваченко. Ее боевая способность ввиду больших потерь сильно понижена. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 383 сд имеет задачей в 13.00 28.10 выйти в р-н Чистяково, прикрыв его с запада. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Ваша задача к утру 28.10 занять и удерживать рубеж вост. берег балка Орловка, х. Московец, мог. Липовая, сев. окр. Амвросиевка и далее по сев. берегу р. Крынка до Артемовка, обеспечивая стык с 38 кд, не допуская пр-ка на Чистяково с юга. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Подготовить одним полком переход в контратаку из р-на Прохоров в сев. направлении не позднее 9.00 28.10. Иметь в виду отход по особому распоряжению на рубеж Прохоров, Свистуны, Артемовка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница справа: (иск.) Харцызск, (иск.) Криваченко, м. Чистяково (вост.). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Прохоров, в случае отхода – юго-вост. м. Чистяково у шоссе. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | 28.10.41 3.00.<br />Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 12, 13. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] fb9bk3hfssan995gxfjp82xpeo9pe1v Сборник боевых документов/42/214 0 128090 5730258 3526577 2026-07-14T12:41:49Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730258 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру 395-й стрелковой дивизии на оборону рубежа М. Чистяково, Петровский, (иск.) высота 277.9 | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />395-й стрелковой дивизии<br />на оборону рубежа<br />М. Чистяково, Петровский,<br />(иск.) высота 277.9<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 395 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 395 сд с 30 полком НКВД к 7.00 29.10 занять оборону рубежа по р. Савостьяновка от м. Чистяково, Петровский, (иск.) выс. 277.9 (1 им сев.-зап. Саур-Могильский). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Основное внимание – направлению м. Снежное. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Прикрывающими отрядами удерживать Прохоров, Свистуны, Артемовка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 30 полк НКВД иметь в своем резерве. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница справа: х. Московец, Прохоров, Болдырево, (иск.) Штергрэс. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Болдырево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Получение подтвердить сигналом – 100. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2513. 29.10.41 2.30». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 16. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] bzbhllgo1z587c3hyze811apx9flfx1 5730278 5730258 2026-07-14T12:45:32Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730278 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру 395-й стрелковой дивизии на оборону рубежа М. Чистяково, Петровский, (иск.) высота 277.9 | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />395-й стрелковой дивизии<br />на оборону рубежа<br />М. Чистяково, Петровский,<br />(иск.) высота 277.9<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 395 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 395 сд с 30 полком НКВД к 7.00 29.10 занять оборону рубежа по р. Савостьяновка от м. Чистяково, Петровский, (иск.) выс. 277.9 (1 им сев.-зап. Саур-Могильский). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Основное внимание – направлению м. Снежное. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Прикрывающими отрядами удерживать Прохоров, Свистуны, Артемовка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 30 полк НКВД иметь в своем резерве. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница справа: х. Московец, Прохоров, Болдырево, (иск.) Штергрэс. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Болдырево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Получение подтвердить сигналом – 100. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2513. 29.10.41 2.30». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 16. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] m0bbtmv4xi48q9qjmfveg29tg2x880j Сборник боевых документов/42/215 0 128091 5730259 3526578 2026-07-14T12:42:00Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730259 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру 383-й стрелковой дивизии на удержание рубежа шахта № 9, Терновый | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />383-й стрелковой дивизии<br />на удержание рубежа<br />шахта № 9, Терновый<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Противник продолжает сосредоточивать главные усилия вдоль шоссе на Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; В районе Амвросиевка (южная), Колпаковка, Успенская – не менее одной танковой и одной мотодивизии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Армия утру 29.10 отходит обороны рубежа (иск.) Горловка, Орджоникидзе, Баруцкий, Ольховчик, Петровский, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 383<ref>Так в документе. По-видимому, должно быть «383 сд».</ref> к 7.00 29.10 занять и удерживать шах. № 9, Терновый, имея главную группировку седлающей шоссе. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – м. Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. Правее 38 кд занимает рубеж Боруцкий, Ольховчик. Граница с ней: Сердитая, (иск.) Ольховчик, (иск.) Андреевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Левее 395 сд занимает рубеж по р. Савостьяновка от (иск.) м. Чистяково, Петровский, (иск.) Саур-Могильский. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) х. Московец, (иск.) Прохоров, (иск.) Болдырево, Штергрэс. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2514. 29.10.41 3.18». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 17. 18. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] lq5n030zh3x0v2d4g9usgeik5mew2qa 5730279 5730259 2026-07-14T12:45:32Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730279 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру 383-й стрелковой дивизии на удержание рубежа шахта № 9, Терновый | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />383-й стрелковой дивизии<br />на удержание рубежа<br />шахта № 9, Терновый<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Противник продолжает сосредоточивать главные усилия вдоль шоссе на Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; В районе Амвросиевка (южная), Колпаковка, Успенская – не менее одной танковой и одной мотодивизии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Армия утру 29.10 отходит обороны рубежа (иск.) Горловка, Орджоникидзе, Баруцкий, Ольховчик, Петровский, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 383<ref>Так в документе. По-видимому, должно быть «383 сд».</ref> к 7.00 29.10 занять и удерживать шах. № 9, Терновый, имея главную группировку седлающей шоссе. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – м. Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. Правее 38 кд занимает рубеж Боруцкий, Ольховчик. Граница с ней: Сердитая, (иск.) Ольховчик, (иск.) Андреевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Левее 395 сд занимает рубеж по р. Савостьяновка от (иск.) м. Чистяково, Петровский, (иск.) Саур-Могильский. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) х. Московец, (иск.) Прохоров, (иск.) Болдырево, Штергрэс. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2514. 29.10.41 3.18». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 17. 18. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:Донбасская операция (1941)]] frwh1uhfvyvnqm1no4i51eg5jsbrpqs Сборник боевых документов/42/216 0 128092 5730260 3526579 2026-07-14T12:42:12Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730260 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру 38-й кавалерийской дивизии на оборону рубежа Боруцкий, Ольховчик | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />38-й кавалерийской дивизии<br />на оборону рубежа<br />Боруцкий, Ольховчик<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 38 кд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Противник продолжает сосредоточивать главные усилия вдоль шоссе на Чистяково. В районе Амвросиевка (южная), Колпаковка, Успенская – не менее одной танковой и одной мотодивизий. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Армия утру 29.10 отходит оборонительный рубеж (иск.) Горловка, Орджоникидзе, Ольховчик, Петровский, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 38 кд, продолжая прикрывать частью сил занимаемый рубеж, к 7.00 29.10.41 главными силами занять для обороны фронт Боруцкий, Ольховчик, не допуская распространения пр-ка на север и северо-восток. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 38 – Рассыпная. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1 и 197 сп направить Красный Луч мое распоряжение. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. Справа 296 сд отходит левым флангом Жданов, выс. 208.9. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 296 сд – Ольховатка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Зуевка, МТФ (4 км ю.-в. Крестовка), (иск.) Фащевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 383 сд к 7.00 29.10 занимает, удерживает рубеж шах. № 9, Терновый. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 383 – м. Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) Сердитая, Ольховчик, Андреевка. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2516. 29.10.41 3.55». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 14. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] llua6erx8zfvxkqfojnn3s3pu9jwaek 5730280 5730260 2026-07-14T12:45:32Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730280 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру 38-й кавалерийской дивизии на оборону рубежа Боруцкий, Ольховчик | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />38-й кавалерийской дивизии<br />на оборону рубежа<br />Боруцкий, Ольховчик<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 38 кд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Противник продолжает сосредоточивать главные усилия вдоль шоссе на Чистяково. В районе Амвросиевка (южная), Колпаковка, Успенская – не менее одной танковой и одной мотодивизий. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Армия утру 29.10 отходит оборонительный рубеж (иск.) Горловка, Орджоникидзе, Ольховчик, Петровский, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 38 кд, продолжая прикрывать частью сил занимаемый рубеж, к 7.00 29.10.41 главными силами занять для обороны фронт Боруцкий, Ольховчик, не допуская распространения пр-ка на север и северо-восток. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 38 – Рассыпная. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1 и 197 сп направить Красный Луч мое распоряжение. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. Справа 296 сд отходит левым флангом Жданов, выс. 208.9. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 296 сд – Ольховатка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Зуевка, МТФ (4 км ю.-в. Крестовка), (иск.) Фащевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 383 сд к 7.00 29.10 занимает, удерживает рубеж шах. № 9, Терновый. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 383 – м. Чистяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) Сердитая, Ольховчик, Андреевка. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2516. 29.10.41 3.55». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 14. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] 432wuiqic69dc3jxqfwmj1fq5uzg85v Сборник боевых документов/42/217 0 128093 5730261 3526580 2026-07-14T12:42:19Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730261 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру группы полковнику Колосову на удержание рубежа высота 277.9, Саур-Могильский, высота 196.0, высоты 2-4 км южнее Мариновка | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру группы<br />полковнику Колосову<br />на удержание рубежа<br />высота 277.9, Саур-Могильский,<br />высота 196.0,<br />высоты 2-4 км южнее Мариновка<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Колосову</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Противник продолжает сосредоточивать главные усилия вдоль шоссе на Чистяково. В районе Амвросиевка (южная), Колпаковка, Успенская – не менее одной танковой и одной мотодивизий. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Армия утру 29.10 отходит обороны рубежа (иск.) Горловка, Орджоникидзе, Крестовка, Ольховчик, Петровский, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Вам прочно удерживать рубеж выс. 277.9, Саур-Могильский, выс. 196.0, высоты 2-4 км южнее Мариновка, не допуская распространения пр-ка на м. Снежное, Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Продолжать удержание передовыми отрядами выходы из Артемовка, Криничка, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП с 7.00 29.10 – Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Правее 395 сд левым флангом отходит Петровский, (иск.) выс. 277.9, имея пер. отряд – Свистуны. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 395 – Болдырево (1 км ю.-з. м. Снежное). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Задача Вашего соседа и граница слева прежние. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Колпакчи |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2517. 29.10.41 4.40». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 20, 21. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] 0r93okzbcs1vf1f8nf5n42vlmoem7d4 5730282 5730261 2026-07-14T12:45:33Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730282 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 29 октября 1941&nbsp;г. командиру группы полковнику Колосову на удержание рубежа высота 277.9, Саур-Могильский, высота 196.0, высоты 2-4 км южнее Мариновка | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 29 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру группы<br />полковнику Колосову<br />на удержание рубежа<br />высота 277.9, Саур-Могильский,<br />высота 196.0,<br />высоты 2-4 км южнее Мариновка<br />(29 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Колосову</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Противник продолжает сосредоточивать главные усилия вдоль шоссе на Чистяково. В районе Амвросиевка (южная), Колпаковка, Успенская – не менее одной танковой и одной мотодивизий. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Армия утру 29.10 отходит обороны рубежа (иск.) Горловка, Орджоникидзе, Крестовка, Ольховчик, Петровский, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Вам прочно удерживать рубеж выс. 277.9, Саур-Могильский, выс. 196.0, высоты 2-4 км южнее Мариновка, не допуская распространения пр-ка на м. Снежное, Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Продолжать удержание передовыми отрядами выходы из Артемовка, Криничка, Калиновка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП с 7.00 29.10 – Степановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Правее 395 сд левым флангом отходит Петровский, (иск.) выс. 277.9, имея пер. отряд – Свистуны. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП 395 – Болдырево (1 км ю.-з. м. Снежное). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Задача Вашего соседа и граница слева прежние. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Колпакчи |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2517. 29.10.41 4.40». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 20, 21. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] m16s9vajbc04bk33112dn9hjsc8yuwq Сборник боевых документов/42/218 0 128094 5730262 3526581 2026-07-14T12:42:29Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730262 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 395-й стрелковой дивизии на отвод дивизии за р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />395-й стрелковой дивизии<br />на отвод дивизии<br />за р. Миус<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 395 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 395 сд к утру 31.10 отойти на р. Миус, имея промежуточный рубеж зап. окр. м. Снежное, Ремовские Рудники, выс. 222.2, прочно обеспечивая свой левый фланг. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Справа 383 сд к утру 31.10 отходит за р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Прохоров, Болдырево, Софьино-Бродская, Ново-Павловка, (иск.) Боково-Платово, ст. Чапаевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева группа Колосова к утру 31.10 отходит за р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) выс. 277.9, безым. хутор 2 км юго-восточнее Грушевый, (иск.) Ниж. Нагольчик, Ильинка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. КП последовательно: Ламанчук, Есауловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 5. Доносить сигналами: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 070, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятие рубежей: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; промежуточного – 178, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; основного – 289. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх № 2534. 30.10.41 4.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 22, 23. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] mfrbmjwbbx4nmqnn47jzmgxwkiv9eul 5730281 5730262 2026-07-14T12:45:33Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730281 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 395-й стрелковой дивизии на отвод дивизии за р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />395-й стрелковой дивизии<br />на отвод дивизии<br />за р. Миус<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 395 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 395 сд к утру 31.10 отойти на р. Миус, имея промежуточный рубеж зап. окр. м. Снежное, Ремовские Рудники, выс. 222.2, прочно обеспечивая свой левый фланг. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Справа 383 сд к утру 31.10 отходит за р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: Прохоров, Болдырево, Софьино-Бродская, Ново-Павловка, (иск.) Боково-Платово, ст. Чапаевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева группа Колосова к утру 31.10 отходит за р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница с ней: (иск.) выс. 277.9, безым. хутор 2 км юго-восточнее Грушевый, (иск.) Ниж. Нагольчик, Ильинка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. КП последовательно: Ламанчук, Есауловка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 5. Доносить сигналами: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 070, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятие рубежей: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; промежуточного – 178, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; основного – 289. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх № 2534. 30.10.41 4.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 22, 23. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] foptjtxixpwre6lpe7elduzi2d69bke Сборник боевых документов/42/219 0 128095 5730263 3526582 2026-07-14T12:42:34Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730263 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 383-й стрелковой дивизии на отвод дивизии за р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />383-й стрелковой дивизии<br />на отвод дивизии<br />за р. Миус<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 383 сд утру 31.10 отойти для обороны восточного берега р. Миус, имея промежуточный рубеж Красная Звезда, (иск.) Болдырево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница справа: (иск.) Ольховчик, (иск.) Андреевка, Красный Луч, Христофоровка, Щешово. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Болдырево, Софьино-Бродская, Ново-Павловка, Боково-Платово, ст. Чапаевка (все пункты иск., кроме Боково-Платово). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 38 кд и 395 сд утру 31.10 отходят за р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Нов. Донбасс, Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Доносить сигналами: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 437, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятие рубежей: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; промежуточного – 124, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; основного – 235. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2535. 30.10.41&nbsp;г. 4.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 24. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] quu521w4ewgm3aappv94j6rac71gtik 5730283 5730263 2026-07-14T12:45:33Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730283 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 383-й стрелковой дивизии на отвод дивизии за р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />383-й стрелковой дивизии<br />на отвод дивизии<br />за р. Миус<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 383 сд утру 31.10 отойти для обороны восточного берега р. Миус, имея промежуточный рубеж Красная Звезда, (иск.) Болдырево. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница справа: (иск.) Ольховчик, (иск.) Андреевка, Красный Луч, Христофоровка, Щешово. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева: Болдырево, Софьино-Бродская, Ново-Павловка, Боково-Платово, ст. Чапаевка (все пункты иск., кроме Боково-Платово). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 38 кд и 395 сд утру 31.10 отходят за р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Нов. Донбасс, Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Доносить сигналами: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 437, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятие рубежей: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; промежуточного – 124, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; основного – 235. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2535. 30.10.41&nbsp;г. 4.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 24. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] tcs7gc36ekn8cg1l5cyvpkk49csayak Сборник боевых документов/42/220 0 128096 5730264 3526583 2026-07-14T12:42:42Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730264 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 296-й стрелковой дивизии на удержание рубежа (иск.) Кондратьевский Рудник, Ольховатка, балка Круглик | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />296-й стрелковой дивизии<br />на удержание рубежа<br />(иск.) Кондратьевский Рудник,<br />Ольховатка, балка Круглик<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 296 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 296 сд 30.10 занять и удерживать рубеж (иск.) Кондратьевский Рудник, Ольховатка, балка Круглик, основное внимание левому флангу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева прежняя и далее – (иск.) Ивановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Фащевка станция. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Слева 38 кд к утру 31.10 отходит на р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. Доносить сигналами: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 091, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятие рубежа – 149. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Иск. № 3535. 30.10.41&nbsp;г. 4.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 25. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] 6sl54egy3jobd92syghzhmycg1fqnxv 5730284 5730264 2026-07-14T12:45:33Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730284 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 296-й стрелковой дивизии на удержание рубежа (иск.) Кондратьевский Рудник, Ольховатка, балка Круглик | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />296-й стрелковой дивизии<br />на удержание рубежа<br />(иск.) Кондратьевский Рудник,<br />Ольховатка, балка Круглик<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 296 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 296 сд 30.10 занять и удерживать рубеж (иск.) Кондратьевский Рудник, Ольховатка, балка Круглик, основное внимание левому флангу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева прежняя и далее – (иск.) Ивановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Фащевка станция. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Слева 38 кд к утру 31.10 отходит на р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. Доносить сигналами: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 091, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятие рубежа – 149. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Иск. № 3535. 30.10.41&nbsp;г. 4.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 25. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] nd7twcavfiwctka08i2hvfbomwumnhi Сборник боевых документов/42/221 0 128097 5730265 3526584 2026-07-14T12:42:50Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730265 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 96-й стрелковой дивизии на обеспечение левого фланга армии | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />96-й стрелковой дивизии<br />на обеспечение<br />левого фланга армии<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 96 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 96 сд, оставаясь в моем резерве, обеспечить левый фланг армии с направления Куйбышево, Дьяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Главными силами к 14.00 30.10 сосредоточиться в районе Есауловка, Шахта № 53-22. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 43 сп прикрыть Красный Луч с юга на рубеже водохранилище Штергрэс, Нов. Павловка до подхода 383 и 395 сд на этот рубеж. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Передовыми отрядами занять Орехово, Ниж. Нагольчик. После чего полк присоединить к главным силам дивизии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Выслать приемщиков штарм Красный Луч к 10.00 30.10 за получением 1200 чел. пополнения. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | 30.10.41 5.00<br />Ф. 371, оп. 2993сс, д. 4, л. 19. Рукописная копия. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] d1x3e577r3n7wxv0eby2roq8lzaddcf 5730285 5730265 2026-07-14T12:45:34Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730285 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 96-й стрелковой дивизии на обеспечение левого фланга армии | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />96-й стрелковой дивизии<br />на обеспечение<br />левого фланга армии<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 96 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 96 сд, оставаясь в моем резерве, обеспечить левый фланг армии с направления Куйбышево, Дьяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Главными силами к 14.00 30.10 сосредоточиться в районе Есауловка, Шахта № 53-22. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 43 сп прикрыть Красный Луч с юга на рубеже водохранилище Штергрэс, Нов. Павловка до подхода 383 и 395 сд на этот рубеж. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Передовыми отрядами занять Орехово, Ниж. Нагольчик. После чего полк присоединить к главным силам дивизии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Выслать приемщиков штарм Красный Луч к 10.00 30.10 за получением 1200 чел. пополнения. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | 30.10.41 5.00<br />Ф. 371, оп. 2993сс, д. 4, л. 19. Рукописная копия. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] hralfjqck4yh16afu8ifu5p6nriknim Сборник боевых документов/42/222 0 128098 5730266 3526585 2026-07-14T12:42:56Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730266 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 38-й кавалерийской дивизии на удержание рубежа (иск.) Стрюково и далее по восточному берегу р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />38-й кавалерийской дивизии<br />на удержание рубежа<br />(иск.) Стрюково<br />и далее по восточному берегу<br />р. Миус<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 38 кд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 армия, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, разъезд Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж разъезд Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Справа 296 сд 30.10 отходит и удерживает (иск.) Кондратьевский Рудник, Ольховатка, Балка Круглик. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница: Боруцкий, (иск.) Фащевка, Ивановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 383 сд к утру 31 сд<ref>Так в книге – В.Т.</ref> отходит вост. берег р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница: Ольховчик, Андреевка, (иск.) Красный Луч. (иск.) Христофоровка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 38 кд к утру 31.10 занять и удерживать рубеж (иск.) Стрюково и далее по вост. берегу р. Миус. Основное внимание правому флангу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Грибовка, Красный Кут. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Сигналы: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 091, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятия рубежей: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; промежуточного – 157, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; основного – 291. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2537. 30.10.41 5.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 26. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] hm3eioa9h1yubiqvch7s3h09g4tpzyu 5730267 5730266 2026-07-14T12:43:55Z Butko 139 removed [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]]; added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730267 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру 38-й кавалерийской дивизии на удержание рубежа (иск.) Стрюково и далее по восточному берегу р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру<br />38-й кавалерийской дивизии<br />на удержание рубежа<br />(иск.) Стрюково<br />и далее по восточному берегу<br />р. Миус<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 38 кд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 армия, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, разъезд Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж разъезд Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное, Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Справа 296 сд 30.10 отходит и удерживает (иск.) Кондратьевский Рудник, Ольховатка, Балка Круглик. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница: Боруцкий, (иск.) Фащевка, Ивановка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева 383 сд к утру 31 сд<ref>Так в книге – В.Т.</ref> отходит вост. берег р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница: Ольховчик, Андреевка, (иск.) Красный Луч. (иск.) Христофоровка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 38 кд к утру 31.10 занять и удерживать рубеж (иск.) Стрюково и далее по вост. берегу р. Миус. Основное внимание правому флангу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Грибовка, Красный Кут. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Сигналы: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 091, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятия рубежей: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; промежуточного – 157, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; основного – 291. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2537. 30.10.41 5.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 26. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] 0vdlovmc0v1p1uo54yacper5nosg0gy Сборник боевых документов/42/223 0 128099 5730288 3526586 2026-07-14T12:47:48Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730288 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 30 октября 1941&nbsp;г. командиру группы полковнику Колосову на обеспечение левого фланга армии | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командиру группы<br />полковнику Колосову<br />на обеспечение<br />левого фланга армии<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Колосову</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 18 А, ведя упорные сдерживающие бои, отходит на рубеж Кондратьевский Рудник, Еленовка, раз. Кулинацкий, р. Миус, имея промежуточный рубеж раз. Кулинацкий, Рассыпная, м. Снежное. Дмитриевка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Вашей группе 30.10 удерживать сев. берег балка Герасимова, прикрывая сильными отрядами южн. окр. Дмитриевка, узел дорог у выс. 139.1. Утру 31.10 отойти обороны рубежа р. Миус и Нагольная, прикрывая отрядом узел дорог у Дубровский. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Вы обеспечиваете левый фланг армии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Границы. Справа: выс. 277.9, (иск.) без. хут. 2 км ю.-в. Грушевский, Ниж. Нагольчик, (иск.) Ильинка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Слева: Калиновка, Дьяково, Ново-Любимовка, (все иск.). |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. 395 сд утру 31.10 отходит за р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 5. Слева 30 сд 9 А прикрывает направление на Дьяково. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 6. КП – без. хутор 3 км сев. Дмитриевка, последующем – южн. окр. Ниж. Нагольчик. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 7. Доносить сигналами: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; начало отхода – 072, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; занятие рубежа: |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; промежуточн. – 136, |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; основного – 248. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 8. Установить связь 136 сд Дьяково. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2538. 30.10.41&nbsp;г. 5.00». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 27, 28. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] crywnp4997xnlrvlwth00tjztpzcxzw Сборник боевых документов/42/224 0 128100 5730289 3526587 2026-07-14T12:47:56Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730289 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение штаба 18-й армии № 0015 от 30 октября 1941&nbsp;г. на ведение боя арьергардами | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 30 октября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = + | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>штаба 18-й армии<br />№ 0015<br />на ведение боя<br />арьергардами<br />(30 октября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="center" align="right" | '''''Сов. секретно''''' |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ № 0015. ШТАРМ 18 КРАСНЫЙ ЛУЧ<br />30.10.41. 16.00<br />Карта 100 000</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Командующий армией ''приказал'': |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. На занимаемом промежуточном рубеже оставить сильные арьергарды с артиллерией и организовать оборону на нем. Арьергардам оказывать упорное сопротивление противнику и без упорного боя ни в коем случае не отходить. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Применять службу заграждения. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Выделить часть артиллерии главных сил для поддержки арьергардов с временных огневых позиций. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Максимально использовать время для организации обороны на основном рубеже. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; О занятии обороны на основном рубеже донести офицером связи, с приложением схемы обороны, указав расположение частей до батальона, дивизиона включительно. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Донесение и схему представить к 14 часам 31.10.41. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Зам. Наштарм 18<br />генерал-майор Баранов | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Военком штарма<br />ст. политрук Рыбальченко |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" | <h4>Зам. нач. Оперотдела<br />капитан Лавринович |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 2993сс, д. 4, л. 24. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] f3b8irkrt0ep51713jr9fmije2ge7wz Сборник боевых документов/42/225 0 128101 5730290 3526588 2026-07-14T12:48:12Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730290 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение штаба 18-й армии от 2 ноября 1941&nbsp;г. командиру группы полковнику Колосову об удержании занимаемого рубежа | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 2 ноября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>штаба 18-й армии<br />командиру группы<br />полковнику Колосову<br />об удержании<br />занимаемого рубежа<br />(2 ноября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Колосову</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Командарм приказал во что бы то ни стало сдержать наступление противника, не допуская его распространения далее рубежа хутора 1 км севернее отм. 87.7, отм. 115.2, ур. Нагольчик, прочно удерживая свои оба фланга. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 96 сд наносит контрудар с фронта Глубокая Балка, выс. 158.7 с задачей отбросить пр-ка за рр. Миус, Нагольная и восстановить положение. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Штадив 96 – шах. № 53-22. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Вы поступаете подчинение командира 96 сд ген.-майора Шепетова. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Леонович | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Рыбальченко |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2604. 2.11.41 16.30». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 29. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] 22vdasf14ub3pgpe4kfwo4s19gcvwgt Сборник боевых документов/42/226 0 128102 5730291 3526589 2026-07-14T12:48:21Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730291 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение штаба 18-й армии от 2 ноября 1941&nbsp;г. командиру 96-й стрелковой дивизии на уничтожение противника, прорвавшегося от Дмитриевка | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 2 ноября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>штаба 18-й армии<br />командиру<br />96-й стрелковой дивизии<br />на уничтожение противника,<br />прорвавшегося от Дмитриевка<br />(2 ноября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командиру 96 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Командарм приказал вам немедленно перейти в наступление фронта Глубокая Балка, выс. 158.7 и, нанося главный левым флангом, уничтожить пр-ка, прорвавшегося от Дмитриевка. Задача – выйти фронт выс. 87.7, (иск.) выс. 117.4, выс. 115.2. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Ваше подчинение переходит группа Колосова, отошедшая фронт хутор 1 км севернее 87.7, безым. высоты 3 км восточнее выс. 87.7, выс. 115.2. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Штаб – Ниж. Нагольчик. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Штадив 96 – Есауловка, дальнейшем – Ниж. Нагольчик. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Леонович | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Рыбальченко |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2605 2.11.41 16.40». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 30. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] m9rqsp8u89t1dy7rdn59dpoelsr7no2 Сборник боевых документов/42/227 0 128103 5730292 3526590 2026-07-14T12:48:26Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730292 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 3 ноября 1941&nbsp;г. командирам 30-й кавалерийской и 383-й стрелковой дивизий на восстановление положения по р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 3 ноября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командирам<br />30-й кавалерийской<br />и 383-й стрелковой дивизий<br />на восстановление положения<br />по р. Миус<br />(3 ноября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командирам 30 кд, 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 30 кд 3.11 во взаимодействии с 383 сд восстановить положение фронте 383 сд и выйти на р. Миус на фронте разв., (иск.) Княгиневка, нанося главный удар правым флангом. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 383<ref>Так в документе. По-видимому, должно быть: «383 сд».</ref>, не допуская наступления пр-ка на восток, во взаимодействии с 30 кд 3.11 овладеть Княгиневка, нанося удар правым флангом. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. Дивизиону 2 гмп, приданному 383 сд, подавить скопление пр-ка западнее Княгиневка. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. До начала атаки пехоты подавить огневые средства главным образом на высотах южного берега р. Миус на фронте выс. 237.9, Штергрэс. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 5. Начало артподготовки – 8.00, длительность – 20 м. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Атака авиации – 8.30, по целям западнее р. Миус. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2619. 3.11.41&nbsp;г. 2.30». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 31, 32. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:Донбасская операция (1941)]] 7lu769zb716wailmmct8mub2c5ayl5r Сборник боевых документов/42/228 0 128104 5730293 3526591 2026-07-14T12:48:32Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730293 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 4 ноября 1941&nbsp;г. командирам 383-й стрелковой, 30-й и 38-й кавалерийских дивизий на восстановление положения по р. Миус | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 4 ноября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командирам<br />383-й стрелковой,<br />30-й и 38-й кавалерийских дивизий<br />на восстановление положения<br />по р. Миус<br />(4 ноября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командирам 383 сд, 30 и 38 кд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Передовые части противника не менее батальона прорвались у Яновка, отм. 161.5, подойдя шах. № 12. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 383 сд, сменив 961 сп части 30 кд на участке выс. зап. балка Хрустальная в 2 км, выс. 178.9 не позднее 4.00 4.11, прочно удерживать занимаемое положение, не допуская прорыва противника на Красный Луч в границах дивизии. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; С началом наступления 30 кд наступать к р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 30 кд одним полком обеспечить себя с запада на рубеже шах. № 12. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; По смене 961 сп, два кав. полка сосредоточить (133 и 138 кп) в районе шах. № 5-7, шах. № 5-бис и не позднее 7.00 4.11 начать наступление общем направлении Яновка с задачей уничтожить противника и восстановить положение по р. Миус, обеспечивая одновременно правый фланг 383 сд. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Приданный дивизион Воеводина использовать вашем участке, прикрыв его не менее эскадрона. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. 38 кд не допустить распространения противника в направлениях: Красный Кут, Штеровка и уничтожить его совместно с 30 кд, восстановив положение по р. Миус. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2642. 4.11.41 2.10». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 33-35. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:Донбасская операция (1941)]] qgi569ysyfoo60ndkyqalrtp1rcoabm Сборник боевых документов/42/229 0 128105 5730294 3526592 2026-07-14T12:48:39Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730294 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение командующего войсками 18-й армии от 5 ноября 1941&nbsp;г. командирам 38-й и 30-й кавалерийских и 383-й стрелковой дивизий на оборону занятых рубежей | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 5 ноября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>командующего войсками 18-й армии<br />командирам<br />38-й и 30-й кавалерийских<br />и 383-й стрелковой дивизий<br />на оборону<br />занятых рубежей<br />(5 ноября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командирам 38 кд, 30 кд, 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. Армия продолжает оборонять рубеж по р. Миус. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. 38 кд прочно закрепиться на рубеже по р. Миус, (иск.) Стрюково, 199.3<ref>Так в документе. По-видимому, должно быть: «высота 199.3».</ref>, (иск.) Яновка, 189.3<ref>Так в документе. По-видимому, должно быть: «высота 189.3».</ref>, (иск.) шахта № 12. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Основное внимание направлению на Красный Кут. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Резерв иметь на левом фланге. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница справа: (иск.) Стрюково, (иск.) Фащевка, (иск.) Шевченко; слева: (иск.) шах. № 12, (иск.) шах. № 10, Красная Поляна. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 3. 30 кд прочно закрепиться на занятом рубеже шахта № 12, выс. 256.7, выс. 239.9 и не допустить прорыва противника в направлениях на Штеровка и Красный Луч, обеспечивая стык с 383 сд. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Приданный дивизион использовать на фронте дивизии, прикрыв его не менее эскадрона. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Иметь резерве полк. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; КП – Хрустальный. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева – Андреевка, (иск.) бугры вост. выс. 239.9, (иск.) Красный Луч, Христофоровка, (иск.) Щетово. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 4. 383 сд с 961 сп прочно оборонять занятый рубеж три бугра вост. выс. 239.9, 178.9, (иск.) Княгиневка и далее по вост. берегу р. Миус, (иск.) Новопавловка и не допустить прорыва противника на Красный Луч. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Резерв иметь не менее батальона на правом фланге. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Граница слева прежняя. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 5. Окопы усовершенствовать до полного профиля, подготовить батальонные и ротные группы истребителей танков и собак – истребителей танков. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Колпакчи | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Кузин |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2656-2657 5.11 3.25». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, лл. 36-38. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |- | valign="top" align="left" | <font size="2"> |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} == Примечания == {{Примечания}} [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] [[Категория:Донбасская операция (1941)]] ae61a8yhut5g09cdp4mvkca8m0oh6fh Сборник боевых документов/42/230 0 128106 5730295 3526593 2026-07-14T12:48:57Z Butko 139 added [[Category:Донбасская операция (1941)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730295 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение штаба 18-й армии № 0611 от 6 ноября 1941&nbsp;г. на оборону занимаемых рубежей | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 6 ноября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>штаба 18-й армии<br />№ 0611<br />на оборону<br />занимаемых рубежей<br />(6 ноября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командирам 296 сд, 38 кд, 30 кд, 395 сд, 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ № 0611. ШТАРМ 18. 6.11.41.<br />Карта 100 000.</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Командующий армией ''приказал'': |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 296 сд, 38 кд, 30 кд и 395 сд, 383 сд продолжать упорно оборонять занимаемые рубежи и не допускать прорыва противника через оборонительную полосу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Границы прежние. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Форсировать усовершенствование обороны. Тщательно организовать огонь артиллерии, минометов и пулеметов. Широко применить всех видов заграждения, особенно вероятных направлениях движения танков. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; В глубине создать резервы. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Леонович | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2679. 6.11.41 2.50». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 39. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] 5gudnn1hkgjgcivrd5gsom94xl79gp3 5730296 5730295 2026-07-14T12:49:37Z Butko 139 added [[Category:Документы 383-й стрелковой дивизии]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730296 wikitext text/x-wiki __TOC__{{Сборник боевых документов | АВТОР = | НАЗВАНИЕ = Боевое распоряжение штаба 18-й армии № 0611 от 6 ноября 1941&nbsp;г. на оборону занимаемых рубежей | ПОДЗАГОЛОВОК = | ДАТА = 6 ноября 1941&nbsp;г | ГОД = 1941 | СОВ. СЕКРЕТНО = | СЕКРЕТНО = | ДСП = | ЭКЗЕМПЛЯР = | ШАПКА = | АРМИЯ = 18 | ГВ. АРМИЯ = | ФРОНТ = }} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | <h2>Боевое распоряжение<br>штаба 18-й армии<br />№ 0611<br />на оборону<br />занимаемых рубежей<br />(6 ноября 1941&nbsp;г.) |} ---- {| border="0" cellpadding="5" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="right" width="25%" | . | valign="top" align="left" width="75%" | <h4>Командирам 296 сд, 38 кд, 30 кд, 395 сд, 383 сд</h4> |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |+ <h3>БОЕВОЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ № 0611. ШТАРМ 18. 6.11.41.<br />Карта 100 000.</h3> | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Командующий армией ''приказал'': |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 1. 296 сд, 38 кд, 30 кд и 395 сд, 383 сд продолжать упорно оборонять занимаемые рубежи и не допускать прорыва противника через оборонительную полосу. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; Границы прежние. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; 2. Форсировать усовершенствование обороны. Тщательно организовать огонь артиллерии, минометов и пулеметов. Широко применить всех видов заграждения, особенно вероятных направлениях движения танков. |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"> &nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; В глубине создать резервы. |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Леонович | valign="top" align="center" width="50%" | <h4>Жуков |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" | <div align="justify"><font size="3"><br />&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp;&nbsp; ''На документе отметка'': «Исх. № 2679. 6.11.41 2.50». |} {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="top" align="left" | Ф. 371, оп. 160862, д. 2, л. 39. Подлинник. |} ---- {| border="0" cellpadding="0" cellspacing="0" width="640" align="center" |- | valign="bottom" align="center" | [[Сборник боевых документов Великой Отечественной войны/42|Сборник боевых документов Великой Отечественной войны. Выпуск 42.]] |} [[Категория:Донбасская операция (1941)]] [[Категория:Документы 383-й стрелковой дивизии]] af69j8qsx05f0iss5evsdn2a6j5ejsw Категория:Документы второй Ржевско-Сычёвской операции 14 128504 5730236 372085 2026-07-14T12:18:32Z Butko 139 added [[Category:Ржевско-Сычёвская операция]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730236 wikitext text/x-wiki [[Категория:Документы военных операций Великой Отечественной войны|Вторая Ржевско-Сычёвская операция]] [[Категория:Ржевско-Сычёвская операция]] k4y35wecbslz2ncjnhvdqoh6pzdi6gg Категория:Документы Невельской наступательной операции 14 128505 5730232 372083 2026-07-14T12:17:09Z Butko 139 added [[Category:Невельская наступательная операция\]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730232 wikitext text/x-wiki [[Категория:Документы военных операций Великой Отечественной войны|Невельская наступательная операция]] [[Категория:Невельская наступательная операция\]] mf3lip3tukoq2gxbrfbtb6g73wor0e1 5730233 5730232 2026-07-14T12:17:16Z Butko 139 removed [[Category:Невельская наступательная операция\]]; added [[Category:Невельская наступательная операция]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730233 wikitext text/x-wiki [[Категория:Документы военных операций Великой Отечественной войны|Невельская наступательная операция]] [[Категория:Невельская наступательная операция]] j4pmud6kfywsooea4t8lc7iu4om7knc Категория:Документы военных операций Великой Отечественной войны 14 128514 5730199 372081 2026-07-14T12:15:12Z Butko 139 added [[Category:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730199 wikitext text/x-wiki [[Категория:Военные документы СССР периода Великой Отечественной войны]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне|*]] 6rbsyg09b0i3rndtj3jp3mfb3pjjwm4 Категория:Документы Курляндской наступательной операции 14 128517 5730235 372097 2026-07-14T12:18:17Z Butko 139 added [[Category:Курляндская наступательная операция]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730235 wikitext text/x-wiki [[Категория:Документы военных операций Великой Отечественной войны|Курляндская наступательная операция]] [[Категория:Курляндская наступательная операция]] 1d6wqgc2oxofza4yr9j3uqg9u3v703q Категория:Крымская операция (1944) 14 129283 5730218 5676343 2026-07-14T12:15:50Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730218 wikitext text/x-wiki [[Категория:Крым во Второй мировой войне]] [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:События в России]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] k6u5264cc0menyhgy1rtn8uibarnxr3 Категория:Балатонская оборонительная операция 14 129285 5730200 5676344 2026-07-14T12:15:46Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730200 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1945 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] nhxynf7c1swztk8byf6wqyezixjj3e9 Категория:Битва за Днепр 14 129286 5730204 5676340 2026-07-14T12:15:47Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730204 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1943 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Днепр]] fc6v3mtrd51rbd6e5a14y3x26j7e84s Категория:Выборгско-Петрозаводская операция 14 129293 5730210 5677283 2026-07-14T12:15:48Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730210 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Документы Карельского фронта]] [[Категория:Документы Ленинградского фронта]] 8fskwfqaf95dsbgueup5ortb2a6f8c4 Категория:Ленинградско-Новгородская операция 14 129295 5730216 5676359 2026-07-14T12:15:50Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730216 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Белорусская наступательная операция 14 129297 5730201 5676346 2026-07-14T12:15:46Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730201 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Будапештская операция 14 129303 5730207 5676350 2026-07-14T12:15:47Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730207 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Берлинская наступательная операция 14 129305 5730203 5676347 2026-07-14T12:15:47Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730203 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1945 года]] [[Категория:Берлин]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 8egkuxwvx4s1u0nagfb76igwrer2w28 Категория:Бобруйская наступательная операция 14 129369 5730206 5676349 2026-07-14T12:15:47Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730206 wikitext text/x-wiki [[Категория:Белорусская наступательная операция]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] izopaa2nlfc0ajr6ai27bn7wn5x6gz8 Категория:Псковско-Островская наступательная операция 14 129376 5730221 5676365 2026-07-14T12:15:51Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730221 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Львовско-Сандомирская наступательная операция 14 129380 5730219 5676360 2026-07-14T12:15:51Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730219 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Ясско-Кишинёвская наступательная операция 14 129384 5730229 5676372 2026-07-14T12:15:53Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730229 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Висло-Одерская наступательная операция 14 129386 5730208 5676351 2026-07-14T12:15:48Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730208 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1945 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] nhxynf7c1swztk8byf6wqyezixjj3e9 Категория:Белгородско-Харьковская наступательная операция 14 129716 5730202 5676345 2026-07-14T12:15:46Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730202 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1943 года]] [[Категория:История Харьковской области]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] t4j97e0eulmm7evo5hsddn6yzcf989e Категория:Ельнинско-Дорогобужская операция 14 129718 5730212 5676355 2026-07-14T12:15:49Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730212 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1943 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] bp6l3qp0teohbalk0m5uwr0rsqyaold Категория:Корсунь-Шевченковская наступательная операция 14 129719 5730215 5676357 2026-07-14T12:15:49Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730215 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Мемельская наступательная операция 14 129720 5730231 5676362 2026-07-14T12:15:54Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730231 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1944 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 1wmc24nkcdg3amufak34kcd9iad5nlz Категория:Сандомирско-Силезская наступательная операция 14 129721 5730224 5676367 2026-07-14T12:15:52Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730224 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1945 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] nhxynf7c1swztk8byf6wqyezixjj3e9 Категория:Восточно-Прусская наступательная операция 14 129723 5730209 5676352 2026-07-14T12:15:48Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730209 wikitext text/x-wiki [[Категория:Восточная Пруссия]] [[Категория:События 1945 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] pm2ho1gaysy339cknpx12c1zgj8yg5z Категория:Клинско-Солнечногорская наступательная операция 14 129780 5730214 5676356 2026-07-14T12:15:49Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730214 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1941 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] nin4miexc168t36tkdk8ke9q1bwbn25 Категория:Торопецко-Холмская наступательная операция 14 129783 5730227 5676370 2026-07-14T12:15:53Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730227 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1942 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] k2c0qhuiljys2o9vwif94jwgxjgu1k7 Категория:Среднедонская операция 14 129787 5730225 5676369 2026-07-14T12:15:52Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730225 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1942 года]] [[Категория:События 1943 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] pvs28wq93t54inhh0viwtyhycx5m9z2 Категория:Северо-Кавказская операция 14 129791 5730226 5676368 2026-07-14T12:15:52Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730226 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1943 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] bp6l3qp0teohbalk0m5uwr0rsqyaold Категория:Донбасская операция (1943) 14 129792 5730211 5721242 2026-07-14T12:15:48Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730211 wikitext text/x-wiki [[Категория:Донбасс]] [[Категория:Украина в годы Великой Отечественной войны]] [[Категория:События 1943 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 7f3k3qlyfqglo06qnglzshxfs19owtp 5730239 5730211 2026-07-14T12:23:03Z Butko 139 removed [[Category:Донбасс]]; added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730239 wikitext text/x-wiki [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Украина в годы Великой Отечественной войны]] [[Категория:События 1943 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 4iab34ja85xlla65paf2dq04d88m0eu Категория:Кёнигсбергская операция 14 138020 5730213 5676358 2026-07-14T12:15:49Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730213 wikitext text/x-wiki [[Категория:Восточная Пруссия]] [[Категория:События 1945 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] pm2ho1gaysy339cknpx12c1zgj8yg5z Шаблон:Не объект АП — факт 10 155992 5730511 1400578 2026-07-15T10:19:37Z Vladis13 49438 5730511 wikitext text/x-wiki <!-- comment to force linebreak --> {| align=center border=0 cellpadding=4 cellspacing=4 style="border: 1px solid #CC9; background-color: #F1F1DE" |- |<center><Small> ''В соответствии с [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1259. Объекты авторских прав|п. 4 части 6 статьи 1259 Гражданского кодекса Российской Федерации]] сообщения о событиях и фактах, имеющие исключительно информационный характер не являются объектами авторских прав.'' </Small></center> |- |}<noinclude> [[:Категория:Шаблоны:Общественное достояние]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> 1ne2798o8uy5yq3zkc7ea21hz4g6h75 Шаблон:PD-UN 10 168117 5730354 1437522 2026-07-14T16:38:41Z Vladis13 49438 5730354 wikitext text/x-wiki {{license | image = Logo of the United Nations (B&W).svg |text = {{#switch:{{NAMESPACE}}|Author=''Some'' works by this author are|Этот материал}} извлечён из официального документа Организации Объединённых Наций. Организация придерживается политики, предполагающей нахождение собственных документов в общественном достоянии, для того, чтобы распространять «как можно более широко идеи (содержащиеся) в публикациях Организации Объединённых Наций». Согласно [[:en:Administrative Instruction ST/AI/189/Add.9/Rev.2|Административной инструкции ООН ST/AI/189/Add.9/Rev.2]], доступной только [http://www.un.org/Docs/journal/asp/ws.asp?m=ST/AI/189/Add.9/Rev.2 на английском языке], следующие документы находятся в общественном достоянии по всему миру: # Официальные протоколы (протоколы заседаний, стенограммы и итоговые протоколы,...) # Документы Организации Объединённых Наций, изданные с эмблемой ООН # Общедоступные информационные материалы, созданные в первую очередь для информирования общественности о деятельности Организации Объединённых Наций ''(за исключением общедоступных информационных материалов, предложенных для продажи).'' }}<includeonly>{{{category|{{#switch:{{NAMESPACE}}|Author=|[[Категория:PD-UN]]}}}}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] </noinclude> nqlfgivmmwy40968b4mxyy23xu24l75 Категория:Тульская оборонительная операция 14 169374 5730228 5676371 2026-07-14T12:15:53Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730228 wikitext text/x-wiki {{Википедия|Тульская оборонительная операция}} [[Категория:События 1941 года]] [[Категория:История Тульской области]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] e3dsjrlezq2jjmfku44ddzjgi6yt0lu Участник:Schekinov Alexey Victorovich/дсп 2 171415 5730478 5729465 2026-07-15T03:15:10Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730478 wikitext text/x-wiki ''См. также:'' [[Участник:Schekinov Alexey Victorovich / ДСП - ВТ|ДСП - ВТ]] <pre><nowiki> * __NOTOC__ - скрыть содержание статьи от поисковика * '''''{{искать упоминания|Кук}}''''' - поиск слова в заголовке для дизамбигов * ''[[Кац, Максим Евгеньевич|Кац М. Е.]]'' {{YouTube|id=QY9mQc7Z78c|logo=1|title=«Слово пацана». Случайная копия позднего путинизма.}} * ''[[Кац, Максим Евгеньевич|Кац М. Е.]]'' {{YouTube|id=|logo=1|title=}} Об его детстве информации практически не сохранилось, да и прочие биографические сведения о нём очень скудны и отрывочны; известно лишь что == Энциклопедические статьи == * '''[[БСЭ1/|]]''' — статья в «[[Большая советская энциклопедия|Большой советской энциклопедии]]» (1-е издание; 1926—1947 гг.). * '''[[БЭАН/|]]''' — статья в «[[Библейская энциклопедия архимандрита Никифора|Библейской энциклопедии архимандрита Никифора]]». * '''[[БЭЮ/|]]''' — статья в «[[Большая энциклопедия Южакова|Большой энциклопедии Южакова]]». * '''[[ВЭ/ВТ/|]]''' — статья в «[[Военная энциклопедия (Сытин, 1911—1915)|Военной энциклопедии]] [[Иван Дмитриевич Сытин|Ивана Сытина]]». * '''[[ЕЭБЕ/|]]''' — статья в [[Еврейская энциклопедия Брокгауза и Ефрона|Еврейской энциклопедии Брокгауза и Ефрона]]. * '''[[МЭСБЕ/|]]''' — статья в «[[Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|Малом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона]]» (1899—1909). * '''[[МСЭ2/|]]''' — статья в «[[Малая советская энциклопедия|Малой советской энциклопедии]]» (2‑е издание; 1947 год). * '''[[МСР/ВТ/|]]''' — статья в «[[Музыкальный словарь Римана|Музыкальном словаре]]» [[Гуго Риман|Гуго Римана]]. * '''[[НЭС/|]]''' — статья в «[[Новый энциклопедический словарь|Новом энциклопедическом словаре]]» [[БСЭ1/Брокгауз-Ефрон|издательства «Брокгауз-Ефрон»]] (1891—1895 гг.). * '''[[НЭСГ/|]]''' — статья в «[[Настольный энциклопедический словарь|Настольном энциклопедическом словаре]]». * '''[[РСКД/|]]''' — статья в «[[Реальный словарь классических древностей|Реальном словаре классических древностей]]». * '''[[ТСД/|]]''' — статья в «[[Толковый словарь В. Даля|Толковом словаре живого великорусского языка]]» [[Владимир Иванович Даль|В. И. Даля]]. * '''[[ЭСБЕ/|]]''' — статья в «[[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона]]». * '''[[ЭСГ/|]]''' — статья в «[[Энциклопедический словарь Гранат|Энциклопедическом словаре Гранат]]». {{Неоднозначность}} ------------ {{ЭСБЕ-стиль}} {{DEFAULTSORT:}} - для названий категорий и статей с нужной буквы дом. [[:ru:Список улиц Северодвинска|'''Улица ''']], город [[:ru:Северодвинск|'''Северодвинск''']]. Фото [[:ru:Участник:Schekinov Alexey Victorovich|'''Алексея Щекинова''']]. [[:ru:Список улиц Северодвинска|''' Street''']], Severodvinsk. Photo by [[:ru:Участник:Schekinov Alexey Victorovich|'''Alexey Schekinov''']]. ---- {{Навигация |Тема = |Портал = |Проект = |Википедия = |Викитека = |Викиновости = |Викисклад = |Викицитатник = |Викисловарь = |Викиверситет = |Викиданные = |Викиучебник = |Викигид = |Викивиды = }} |ДРУГИЕВЕРСИИ = Камбелл |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = Согласно «[[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|ЭСБЕ]]», в конце [[XIX век|XIX]] — начале [[XX век]]а ... В некоторых русскоязычных источниках конца [[XIX век|XIX]] — начала [[XX век]]а, например в «[[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|''Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона'']]», описываются под названием В конце [[XIX век|XIX]] — начале [[XX век]]а на страницах «[[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|''Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона'']]» давалось следующее описание ... В конце [[XIX век|XIX]] — начале [[XX век]]а на страницах «[[Русский биографический словарь|''Русского биографического словаря'']]» под редакцией [[Половцов, Александр Александрович|А. А. Половцова]] говорилось: {{^v}} {{Внешние ссылки}} {{^v}} ---- ************* — ФОТО — [[Файл:|thumb|слева|192px|{{center|}}]] [[Файл:|thumb|слева|192px|{{center|}}]] [[File:|thumb|{{center|}}]] [[File:|thumb|right|{{center|}}]] [[File:|thumb|left|{{center|}}]] ********** без подписи: [[File:|left|192px|]] [[File:|right|192px|]] [[Изображение:|мини|центр|570px|{{center|}}]] [[Изображение:|центр|570px|]] [[Файл:|мини|слева|165px|<center>Рисунок из «[[s:ru:ЭСБЕ/|ЭСБЕ]]»</center>]] * {{ru|[[:ru:|'''''']]}} — для описания на ВикиСкладе == Литература == * {{ВТ-ЭСБЕ||[[|]]}} == Литература == * {{ВТ-ЭСБЕ|}} == Ссылки == * {{ВТ-ЭСБЕ|}} {{Родственные проекты}} {{^v}} == Литература == * {{ВТ-РБС||[[|]]}} == Литература == * {{ВТ-ЕЭБЕ|}} == Литература == * {{ВТ-ВЭС|}} * {{ВТ-НЭС|}} <ref name="НЭС 1">{{ВТ-НЭС|}}</ref> В конце [[XIX век|XIX]] — начале [[XX век]]а на страницах «[[Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона|''Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона'']]» <ref name="Викитека ЭСБЕ"/> <ref name="Викитека ЭСБЕ">{{ВТ-ЭСБЕ|}}</ref> <ref name="Викитека ЭСБЕ">{{ВТ-ЭСБЕ||[[|]]}}</ref> <ref>{{ВТ-ЭСБЕ|}}</ref> <ref name="Викитека ВЭС"/> <ref name="Викитека ВЭС">{{ВТ-ВЭС|}}</ref> <ref>{{ВТ-ВЭС|}}</ref> <ref name="Викитека РБС"/> <ref name="Викитека РБС">{{ВТ-РБС|}}</ref> <ref name="Викитека РБС">{{ВТ-РБС||}}</ref> <ref name="Викитека РБС">{{ВТ-РБС||[[|]]}}</ref> <ref name="Викитека РСКД">{{ВТ-РСКД|}}</ref> <ref name="БиС">''Биографический словарь. 2000 год.''</ref> <ref name="ББЭ">''Большая биографическая энциклопедия. 2009 год.''</ref> <ref name="БЭЮ">{{ВТ-БЭЮ|}}</ref> <ref name="НЭС">{{ВТ-НЭС|}}</ref> <ref name="НЭСГ">{{ВТ-НЭСГ|}}</ref> <ref name="ЭСГ">{{ВТ-ЭСГ|}}</ref> <ref name="Викитека МЭСБЕ">{{ВТ-МЭСБЕ|}}</ref> <ref name="Викитека МСР">{{ВТ-МСР|}}</ref> <ref name="Викитека ЕЭБЕ">{{ВТ-ЕЭБЕ|}}</ref> <ref name="Викитека ЕЭБЕ">{{ВТ-ЕЭБЕ||[[|]]}}</ref> <ref name="БСЭ3">{{БСЭ3|}}</ref> <ref name="БРЭ">{{БРЭ|}}</ref> <ref name="Сноска № 1"></ref> <ref name="БСЭ1">{{ВТ-БСЭ1|}}</ref> <ref name="БСЭ1"/> БАСУРМАНСКИЕ БУКОВЫ: ä ǎ ö ó ü ÿ é // ç {{Внешние ссылки}}{{^v}} {{Родственные проекты}} == Литература == * {{ВТ-БСЭ1|}} == Ссылки == * {{ВТ-БСЭ1|}} ---- В ряде [[Русский язык|русскоязычных]] [[Энциклопедия|энциклопедий]], в частности в [[Большая советская энциклопедия#Первое издание|первом издании]] «''[[Большая советская энциклопедия|БСЭ]]''», описывается как ''''''<ref name="БСЭ1">{{ВТ-БСЭ1|}}</ref>. {{эта статья|о дворянском роде|Гродецкий - пример|о носителях фамилии}} {{subst:L}} {{|XVIII века|XIX века|XX века|XXI века}} — профессия {{|XVIII века|XIX века|XX века|Российской империи}} — профессия РИ {{Div col|2}} {{Div col end}} — разбивка строки по строчкам на 2 и 3 {{Div col|3}} {{Div col end}} — разбивка строки по строчкам 3 {{кол}} {{конец кол}} — разбивка строки по строчкам автоматически (работает только в бете?) * {{Источник/перевод|en|Exmouth|1 июля 2014 года.}} == Библиография == {{Начало скрытого блока|Избранные труды }} {{Div col|2}} {{Div col end}} {{Конец скрытого блока}} == Библиография == {{Начало скрытого блока|Избранные труды }} {{Конец скрытого блока}} * {{iw|||en|}} {{!}} * {{iw|||de|}} * {{iw|||fr|}} * {{iw|||uk|}} * Привязка к ВД: {{iw|Флекснер, Хелен Томас|Хелен Флекснер|d|Q55720180}} - для копирования - {{iw|||d|}} {{имя+фамилия||}} {{имя+фамилия| {{!}} | {{!}} }} {{Другие ФИО|||}} '''''' — многозначный термин. * '''[[|]]''' * '''[[|]]''' * '''[[|]]''' {{неоднозначность}} |изображение = |описание изображения = {{PAGENAME}} {{subst:L}} {{Однофамильцы|}} {{}} {{Внешние ссылки}} {{^v}} {{Authority control}} {{^v}} {{Примечание ВТ|}} {{Примечания ВТ}} {{Статья проекта ВФ|важность=средняя|уровень=3|регион=}} * {{d-l|Название страницы}} или {{d-l|Название страницы|Видимый текст}} - вставка дизамбига в статью. {{переведённая статья|en||Перевод по состоянию на 22 ноября 2021 года.}} {{comment||В некоторых дореволюционных источниках, например в «[[ЭСБЕ]]», }} - коммент в ВП появляющийся при наведении курсора. ФОТОКОЛЛАЖ ДЛЯ КАРТОЧКИ (города, котиков и т.д.) - пример Писко (город) {{Photomontage | photo1a = Pisco city.JPG | photo2a = Aeropuerto_Pisco_2015.JPG | photo2b = Municipalidad_de_Pisco_(7137052535).jpg | photo3a = Ministro_de_Defensa_Inaugura_Obras_en_Pisco_(13117255145).jpg | photo3b = Pisco_-_Plaza_de_Armas_-_panoramio.jpg | photo4a = Plaza_moderna_de_pisco.jpg | spacing = 1 | position = center | color_border = white | color = white | size = 260 | foot_montage = }} ДЛЯ КОПИРОВАНИЯ: {{Photomontage | photo1a = | photo2a = | photo2b = | photo3a = | photo3b = | photo4a = | spacing = 1 | position = center | color_border = white | color = white | size = 260 | foot_montage = }} </nowiki></pre> == + == * [[w:Обсуждение:Сумарокова, Наталья Платоновна|Обсуждение:Сумарокова, Наталья Платоновна]] - пример объяснения необходимости создания статьи. insource: - для поиска ссылок по Википедии, ставиться перед ссылкой типа так: <nowiki>insource:https://ru.wikisource.org/</nowiki> * <nowiki>{{commonscat-inline|Название}}</nowiki> - висисклад в линию. для копирования = <nowiki>* {{commonscat-inline|}}</nowiki> [[Шаблон:Ifloat/Документация]] - шаблон для нескольких изо <nowiki>{{Примечания|30em}}</nowiki> — для примечаний. - Для копирования - |30em '''<nowiki>{{Родственные проекты|Викисловарь = {{PAGENAME}}|Викитека = {{PAGENAME}}|}}</nowiki>''' '''<nowiki>{{Родственные проекты|Викисловарь = |Викитека = |}}</nowiki>''' <nowiki>{{Примечание ВТ|}} {{Примечания ВТ}}</nowiki> Об его детстве и отрочестве информации практически не сохранилось, да и прочие биографические сведения о нём очень скудны и отрывочны; известно лишь, что Об её детстве и отрочестве информации практически не сохранилось, да и прочие биографические сведения о ней весьма скудны и отрывочны; известно лишь, что 6b4sjyqs8f235urvwbgcdrhylpmxa5d ЭСБЕ/Военный порт 0 200281 5730325 1682522 2026-07-14T14:51:40Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730325 wikitext text/x-wiki {{ЭСБЕ |КАЧЕСТВО=4 |ВИКИПЕДИЯ=Порт |ВИКИТЕКА= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ПОРТАЛ= }} '''Военный порт''' — см. [[../Порт|Порт]]. [[Категория:ЭСБЕ:Перенаправления]] 2f7f4e97d6a5w0lijwuayx2rwjcemyr ЭСБЕ/Военные священники 0 217021 5730476 2073337 2026-07-15T02:56:33Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730476 wikitext text/x-wiki {{ЭСБЕ |КАЧЕСТВО=3 |ВИКИПЕДИЯ=Военное духовенство Российской империи |ВИКИТЕКА= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИВИДЫ= }} '''Военные священники''' — см. [[../Военное духовенство|Военное духовенство]]. [[Категория:ЭСБЕ:Военное дело]] [[Категория:ЭСБЕ:Христианство]] [[Категория:ЭСБЕ:Перенаправления]] 6m1ho2i2kdhhb1hec0d3jw6kc6iotrg ЭСБЕ/Военные советы 0 218430 5730479 2073338 2026-07-15T03:17:25Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730479 wikitext text/x-wiki {{ЭСБЕ |КАЧЕСТВО=3 |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИВИДЫ= }} '''Военные советы''' собираются в военное время главнокомандующим или старшими войсковыми начальниками для обсуждения плана и принятия окончательного решения относительно предстоящих действий. Подобные советы могут быть и полезны и вредны, смотря по тому, как и когда ими пользуются. Они полезны, когда главнокомандующий, имея уже готовое решение, желает знать, не упущена ли им какая-либо из сторон вопроса, или намерен убедиться, насколько ближайшие его помощники готовы к исполнению его решения, а также когда главнокомандующий колеблется между двумя решениями и хочет выслушать доводы в пользу того или другого, чтобы затем остановиться с большею уверенностью на одном из них. Вредными же В. советы бывают, когда от них требуют готовых решений, так как решение, а тем более энергическое, может быть продуктом только одной головы, одной сильной воли. В подтверждение этого можно привести мнения двух военных авторитетов. Эрцгерцог Карл говорит: «лица, приглашенные на военный совет, обыкновенно идут туда с предвзятою мыслью, что вождь находится в критическом положении, а потому нуждается в нескольких мнениях, чтобы сослаться на них в случае несчастья и разделить вину с другими. Вследствие этого члены военных советов уже заблаговременно решаются тем менее навлекать на себя ответственности объявлением своего мнения, чем более имеется свидетелей, могущих потом обвинить их. Все желают избежать предстоящей опасности, но вместе с тем и смелых, решительных действий, которые одни могут отвратить ее». Наполеон I в разговоре с присланным к нему генералом Балашевым (в начале войны 1812 г.) выразился так: «Нельзя вести военных операций В. советами. Все веденные подобным образом войны имели неудачный исход. У меня в 2-3 часа ночи блеснет хорошая мысль; передается она в форме приказа, а через полчаса уже приводится в исполнение передовыми войсками; у вас же (русских) в то время, как Армфельд предлагает, Беннигсен соображает, Барклай де Толли рассуждает, Фуль возражает, все вместе ничего не предпринимают и только время теряют». В полевой войне главнокомандующему предоставляется полная свобода созывать В. советы или нет; но в войне крепостной в известных случаях законом предписывается коменданту (особенно в вопросе о сдаче крепости) созывать В. советы (так называемый совет обороны, состав которого точно определен законом) и приводить в исполнение только им принятое решение. [[Категория:ЭСБЕ:Военное дело]] 0simzzkqxu0ms51baxrq00r84e3zrnc МЭСБЕ/Военные колесницы 0 255552 5730322 5441111 2026-07-14T14:43:01Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730322 wikitext text/x-wiki {{МЭСБЕ |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ЕЭБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= | КАЧЕСТВО = 3 }} '''Военные колесницы,''' особого устройства двух- или четырехколесные повозки, употреблявшиеся в сражениях в древности, в особенности у восточных народов, а также галлов и британцев. С военн. колесниц сражались лучшие воины; они расстраивали ряды неприятелей и подготовляли победу пешим воинам. [[Категория:МЭСБЕ:Техника]] rarx4zuqn53pqoyuro0xnloyb7zfd8o МЭСБЕ/Военные машины 0 255553 5730323 5441112 2026-07-14T14:47:59Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730323 wikitext text/x-wiki {{МЭСБЕ | ВИКИПЕДИЯ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = Военные колесницы | СЛЕДУЮЩИЙ = Военный округ | СПИСОК = 22 | КАЧЕСТВО = 3 | ЭСБЕ = }} '''Военные машины,''' в древности употреблялись до изобретения пороха для стрельбы метательные и для разбития стен разрушительные или подступные (тараны, черепахи и др.). [[Категория:МЭСБЕ:Техника]] b7kr75x4wmoyknrb4iqqmxhfwqyy38w МЭСБЕ/Военный округ 0 255554 5730324 5441113 2026-07-14T14:49:25Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730324 wikitext text/x-wiki {{МЭСБЕ | ВИКИПЕДИЯ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = Военные машины | СЛЕДУЮЩИЙ = Военный совет | СПИСОК = 22 | КАЧЕСТВО = 3 | ЭСБЕ = }} '''Военный округ,''' вся территория России, кроме области Войска Донского, разделена (1907) на 12 военн. округов: СПБ., виленск., варшавск., киевск., одесск., моск., казанск., кавказск. туркестанск., омский, иркутский и приамурск. Во главе каждого командующий войсками округа, которому подчинены все войска военн. заведения и учреждения. Управление В. окр. состоит из военно-окружн. совета, окружн. штаба и управлений: артилл., инженерн., интендантск. и военно-медицинского. [[Категория:МЭСБЕ:Военное дело]] 09l657usy2un9oox28hazrvvqxeqrwl МЭСБЕ/Военный совет 0 255555 5730480 5441114 2026-07-15T03:18:32Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730480 wikitext text/x-wiki {{МЭСБЕ | КАЧЕСТВО = 3 }} '''Военный совет,''' высшее совещательное коллегиальное учреждение в составе военн. министерства по делам военн. законодательства и военн. хозяйства; состоит из высшего генералитета по Высоч. назначению под председательством военн. министра. Решения В. совета по делам специального военн. законодательства восходят на Высоч. утверждение помимо Госуд. Думы и Госуд. Совета. При В. совете состоят: 1) главн. военно-санитарный комитет и 2) комитет по образованию войск для обсуждения вопросов строевого и тактического образования войск и пр. [[Категория:МЭСБЕ:Военное дело]] tkgk8v8fx9zdy4iu02idd284g7cv9ba МЭСБЕ/Военный суд 0 255556 5730482 5441115 2026-07-15T03:22:20Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730482 wikitext text/x-wiki {{МЭСБЕ | ВИКИПЕДИЯ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = Военный совет | СЛЕДУЮЩИЙ = Вожа | СПИСОК = 22 | КАЧЕСТВО = 3 | ЭСБЕ = }} '''Военный суд,''' см. [[../Военно-судебное ведомство|Военно-судебное ведомство]]. [[Категория:МЭСБЕ:Военное дело]] [[Категория:МЭСБЕ:Право]] pnxkyjlwi7ova2uuv5p8wqdtiny6ngf 5730483 5730482 2026-07-15T03:23:02Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730483 wikitext text/x-wiki {{МЭСБЕ | ВИКИПЕДИЯ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = Военный совет | СЛЕДУЮЩИЙ = Вожа | СПИСОК = 22 | КАЧЕСТВО = 3 | ЭСБЕ = }} '''Военный суд,''' см. [[../Военно-судебное ведомство|Военно-судебное ведомство]]. [[Категория:МЭСБЕ:Военное дело]] [[Категория:МЭСБЕ:Право]] [[Категория:МЭСБЕ:Перенаправления]] qv2ebg7wq5p2w6lxeoy4c9uudkp3wp9 ЭСБЕ/Военные обычаи 0 327361 5730321 919610 2026-07-14T14:41:53Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730321 wikitext text/x-wiki {{ЭСБЕ |ВИКИПЕДИЯ= Военные традиции |ВИКИТЕКА= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИВИДЫ= |МЭСБЕ= |ЕЭБЕ= |БЭАН= |КАЧЕСТВО=3 }} '''Военные обычаи''' — см. [[../Право войны|Право войны]]. [[Категория:ЭСБЕ:Перенаправления]] b49zyxhvjjuqw2c7ts9zg0euw6cupmi Категория:Оборона Борисова 14 362078 5730220 5676363 2026-07-14T12:15:51Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730220 wikitext text/x-wiki {{википедия|Оборона Борисова (1941)}} [[Категория:События 1941 года]] [[Категория:Белорусская ССР]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] iz1chwsrgqa57vdesjvyipj9iv5ojs8 Категория:Медвежьегорская наступательная операция 14 380206 5730217 5676361 2026-07-14T12:15:50Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730217 wikitext text/x-wiki {{Википедия|Медвежьегорская наступательная операция}} [[Категория:Документы Карельского фронта]] [[Категория:События 1942 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] gbva7zpnbo18nql8m30hkb9xmlj2l3z Категория:Оборона Москвы 14 380276 5730222 5676364 2026-07-14T12:15:51Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730222 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1941 года]] [[Категория:События 1942 года]] [[Категория:История Москвы]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 21d70buoi507rb6x4k73gi69nqp6q3j Шаблон:PD-PRC-exempt 10 392823 5730347 5730162 2026-07-14T16:36:31Z Vladis13 49438 5730347 wikitext text/x-wiki {{license | image = PD-icon.svg | image_r = 中華人民共和國國徽.svg | image_r_size = 70px | category = PD-CN | text = Эта работа является общественным достоянием, поскольку на нее распространяется действие статьи 5 Закона об авторском праве Китайской Народной Республики (2010). Это освобождает все китайские правительственные и судебные документы, а также их официальные переводы от авторского права. Это также исключает новости о текущих событиях (простые факты или события, сообщаемые средствами массовой информации, такими как газеты, периодические издания, радио- и телевизионные станции, как определено в статье 5 [http://english.ipr.gov.cn/ipr/en/info/Article.jsp?a_no=1968&col_no=118&dir=200603 Имплементационных положений Закона Китайской Народной Республики об авторском праве]), а также календари, цифровые таблицы и другие формы общего пользования и формулы. {{!}} [[Файл:中華人民共和國國徽.svg|40px|Китай|link=]] }} <noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] </noinclude> ni95nmz2qi85vmhskmuejm3q6mp0y56 ВЭ/ВТ/Военные врачи 0 409104 5730314 4596851 2026-07-14T14:31:51Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730314 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |КАЧЕСТВО=4 }} '''ВОЕННЫЕ ВРАЧИ.''' См. '''[[../Военно-санитарное дело в армии|Военно-санитарное дело в армии]]''' и '''[[../Военно-медицинские должности|Военно-медицинские должности]].''' [[Категория:ВЭ:Перенаправления]] 1kythsz9necepheuzw5tormcon7mgp9 ВЭ/ВТ/Военные госпитали 0 409106 5730315 4596852 2026-07-14T14:32:37Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730315 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |КАЧЕСТВО=4 }} '''ВОЕННЫЕ ГОСПИТАЛИ.''' См. '''[[../Военно-санитарное дело в армии|Военно-санитарное дело в армии]].''' [[Категория:ВЭ:Перенаправления]] lfrnio7ywoymcpxftas85c42guvh7a9 ВЭ/ВТ/Военные комиссары 0 409111 5730316 1286298 2026-07-14T14:35:00Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730316 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО=2 }} '''ВОЕННЫЕ КОМИССАРЫ,''' представители России во время рус. оккупации Манчжурии в городах Цицикаре, Гирине и Мукдене, просуществовавшие до 1907 г., т. е. до времени эвакуации рус. войск. Положение о В. комисс. б. Выс. утверждено 4 дкб. 1900 г. Основания их деят-сти б. преподаны след.: 1) Манчжурия остается составною частью Китая и сохраняет свой внутр. порядок упр-ния; 2) рус. войска оккупируют страну лишь временно, до успокоения и окончания работ по постройке Вост.-Кит. ж. дороги; 3) кит. регул. войска в Манчжурии упраздняются, и цзянь-цзюни лишаются права их форм-ния вновь, без согласия рус. прав-ства; 4) для полиц. службы в провинции учреждается кон. и пеш. полиц. стража в числе, определенном ком-щими войсками Приамурского воен. округа и Квантунской области для каждого пункта; 5) при резиденции цзянь-цзюней учреждаются должности В. комисс., на обяз-сти коих и лежит надзор, чтобы знаменные (поселенные) войска не получали строев. орг-ции, чтобы оружие не провозилось тайно в Манчжурию, а также, чтобы разрешенные полиц. команды не увеличивались в числе. Вместе с тем, В. комисс. вели все сношения рус. войск с цзянь-цзюнями, и китайцы не имели права предъявлять какие бы то ни было требования и заявления иначе, как через В. комиссаров. Особое внимание В. комисс. д. б. обращать на то, чтобы деят-сть цзянь-цзюней не имела враждеб. к России характера, и чтобы войскам оказывалось полное содействие. Они же д. б. разбирать претензии китайцев к войскам и обратно. С другой стороны, В. комисс. обязаны б. удовлетворять просьбы китайских властей об истреблении хунхузских шаек и подавлять всякие беспорядки в провинциях. С течением времени на В. комисс. б. возложены и все обяз-сти загранич. воен. агентов и деят-сть их была оч. обширна. При В. комисс. состояли особые упр-ния из оф-ров и переводчиков, а в главн. городах провинций — и особые помощники. В. комисс. служили буфером при внутр. столкновениях рус. и кит. властей. Вопросы внеш. политики б. изъяты из их ведения, а в случае возбуждения таковых цзянь-цзюнями В. комисс. направляли их рус. посланнику в Пекине; в общем В. комисс. много способствовали мирн. разрешению разн. острых вопросов, особенно в период войны 1904—05 гг. В период 1900—07 гг. в трех провинциях Манчжурии должности В. комисс. занимали полк-ки ген. шт. Квецинский, Соковнин, Богданов (убит), Манакин и Линда. [[Категория:ВЭ:Должности]] rzv1dzblw8eiz6cvjk65pekpagb37dn ВЭ/ВТ/Военные музеи 0 409114 5730318 5140500 2026-07-14T14:36:58Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730318 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |КАЧЕСТВО=4 |ВИКИПЕДИЯ = Военный музей }} '''ВОЕННЫЕ МУЗЕИ.''' См. '''Музеи военные.''' [[Категория:ВЭ:Перенаправления в никуда]] [[Категория:Музеи]] civdl9izq6nqeeygp819vcyizkatda1 ВЭ/ВТ/Военные обычаи 0 409115 5730319 4597141 2026-07-14T14:39:22Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730319 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |КАЧЕСТВО=4 }} '''ВОЕННЫЕ ОБЫЧАИ.''' См. '''Обычаи и правила войны'''{{ВЭ/Нетстатьи}}'''.''' {{Примечания ВТ}} [[Категория:ВЭ:Перенаправления в никуда]] d62uzk3utzl2j54rzgqqfuiofqd4w04 ВЭ/ВТ/Военные порта 0 409118 5730326 1286306 2026-07-14T14:54:10Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730326 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО= }} '''ВОЕННЫЕ ПОРТА.''' Оборудование В. п. должно состоять из сух. и плавуч. доков, ремонт. мастерских, плавуч. средств и кранов для установки и снятия тяжестей с судов, арсеналов и складов для хранения боев. припасов, материалов и т. п. Служа базами для флота, В. п. укрепляются с суши и с моря, при чём мор. фронт д. б. выдвинут настолько, чтобы обеспечить внутр-сть порта от бомбард-ки с моря. Т. обр., В. п. одновременно становится и кр-стью, при чём тот и другая несут служеб. роль по отношению к флоту. Эллинги и верфи не составляют обязат. принадлежности В. п., в ведение к-раго не д. входить и постройка судов. Но для исправления пострадавших от боя или несчаст. случая судов В. п. должен иметь аварийный док. Большое значение имеет общ. длина пристаней и набережных, т. е. линии причала, достигающей нередко неск. миль. В. п. снабжаются сигнальн. мачтами, наблюдат. постами, выдвигаемыми возможно дальше, средствами сообщения и связи. Они д. снабжаться надежными средствами защиты не только внутренних бассейнов и гаваней, но и внешних рейдов от возможного нападения неприят. мин-цев и подвод. лодок. Фарватеры, ведущие в В. п., д. б. ограждены, и, если море вокруг не глубоко или имеются бары и мели, порт д. иметь свой землечерп. караван. Для воен. целей порты д. б. оборудованы партией траления, а для удобства мореплавания — астрономич. обсерваторией или по меньшей мере гидрогр. отд-нием с норм. хронометрами, навигацион. инструментами и мор. картами; кроме того, В. п. д. б. оборудованы для уничтожения и определения девиации судов. компасов. Администрация В. п. сосредоточивается в ''портовом управлении'', во главе к-раго стоит ком-р или гл. ком-р порта. В наших гл. портах (Кронштадт и Севастополь) его пом-ками являются: нач-к штаба порта (строев. упр-ние), капитан над портом (хозяйств. часть и кредиты), 1—2 старших и 3—4 младш. пом-ка, экипажмейстер, гл. спец-сты: кораб. инж-р порта, инж.-механик, арт-рист, минер, строитель, смотритель складов и санитарн. инсп-р порта. К порту принадлежат и мор. госп ли, и при них же состоят в.-мор. суды. Наши порта 2-го разр. (Спб., Ревель, Свеаборг, П. Имп. Александра III, Николаев, Батум, Баку, Владивосток) весьма различны по значению, размерам и оборудованию, а потому и упр-ние их неодинаково; однако, личн. состав их и штаты всегда знач-но меньше, чем в гл. портах. Дирекция маяков и лоции Балт. моря сосредоточена в Ревельском п., Черн. и Азов. морей — в Севастопольском, Каспийского — в Бакинском, Вост. океана — в Владивостокском. К плавуч. средствам относятся ледоколы, буксиры, всевозможные баржи, плав. краны и пароходы, обслуживающие фарватеры (постановка вех, баканов, плавуч. маяков и уборка их на зимн. время). Упр-ние строев. частью находится в ведении ''штаба порта'', хозяйственной — в ведении ''конторы порта''. Первому подчинены мор. команды берег. службы (портов. полуэкипажи или роты), второй — адмиралтейства (доки, мастерские, плав. средства, склады, магазины и т. д.). [[Категория:ВС:Морское дело]] 8rsrtz3w28k5s4o53ev73cq93shc51c 5730327 5730326 2026-07-14T14:55:37Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730327 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО= }} '''ВОЕННЫЕ ПОРТА.''' Оборудование В. п. должно состоять из сух. и плавуч. доков, ремонт. мастерских, плавуч. средств и кранов для установки и снятия тяжестей с судов, арсеналов и складов для хранения боев. припасов, материалов и т. п. Служа базами для флота, В. п. укрепляются с суши и с моря, при чём мор. фронт д. б. выдвинут настолько, чтобы обеспечить внутр-сть порта от бомбард-ки с моря. Т. обр., В. п. одновременно становится и кр-стью, при чём тот и другая несут служеб. роль по отношению к флоту. Эллинги и верфи не составляют обязат. принадлежности В. п., в ведение к-раго не д. входить и постройка судов. Но для исправления пострадавших от боя или несчаст. случая судов В. п. должен иметь аварийный док. Большое значение имеет общ. длина пристаней и набережных, т. е. линии причала, достигающей нередко неск. миль. В. п. снабжаются сигнальн. мачтами, наблюдат. постами, выдвигаемыми возможно дальше, средствами сообщения и связи. Они д. снабжаться надежными средствами защиты не только внутренних бассейнов и гаваней, но и внешних рейдов от возможного нападения неприят. мин-цев и подвод. лодок. Фарватеры, ведущие в В. п., д. б. ограждены, и, если море вокруг не глубоко или имеются бары и мели, порт д. иметь свой землечерп. караван. Для воен. целей порты д. б. оборудованы партией траления, а для удобства мореплавания — астрономич. обсерваторией или по меньшей мере гидрогр. отд-нием с норм. хронометрами, навигацион. инструментами и мор. картами; кроме того, В. п. д. б. оборудованы для уничтожения и определения девиации судов. компасов. Администрация В. п. сосредоточивается в ''портовом управлении'', во главе к-раго стоит ком-р или гл. ком-р порта. В наших гл. портах (Кронштадт и Севастополь) его пом-ками являются: нач-к штаба порта (строев. упр-ние), капитан над портом (хозяйств. часть и кредиты), 1—2 старших и 3—4 младш. пом-ка, экипажмейстер, гл. спец-сты: кораб. инж-р порта, инж.-механик, арт-рист, минер, строитель, смотритель складов и санитарн. инсп-р порта. К порту принадлежат и мор. госп ли, и при них же состоят в.-мор. суды. Наши порта 2-го разр. (Спб., Ревель, Свеаборг, П. Имп. Александра III, Николаев, Батум, Баку, Владивосток) весьма различны по значению, размерам и оборудованию, а потому и упр-ние их неодинаково; однако, личн. состав их и штаты всегда знач-но меньше, чем в гл. портах. Дирекция маяков и лоции Балт. моря сосредоточена в Ревельском п., Черн. и Азов. морей — в Севастопольском, Каспийского — в Бакинском, Вост. океана — в Владивостокском. К плавуч. средствам относятся ледоколы, буксиры, всевозможные баржи, плав. краны и пароходы, обслуживающие фарватеры (постановка вех, баканов, плавуч. маяков и уборка их на зимн. время). Упр-ние строев. частью находится в ведении ''штаба порта'', хозяйственной — в ведении ''конторы порта''. Первому подчинены мор. команды берег. службы (портов. полуэкипажи или роты), второй — адмиралтейства (доки, мастерские, плав. средства, склады, магазины и т. д.). [[Категория:ВС:Техника]] i9yqdlvfbdx1zzvi17kvscciufyq8la 5730328 5730327 2026-07-14T14:56:51Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730328 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО=2 }} '''ВОЕННЫЕ ПОРТА.''' Оборудование В. п. должно состоять из сух. и плавуч. доков, ремонт. мастерских, плавуч. средств и кранов для установки и снятия тяжестей с судов, арсеналов и складов для хранения боев. припасов, материалов и т. п. Служа базами для флота, В. п. укрепляются с суши и с моря, при чём мор. фронт д. б. выдвинут настолько, чтобы обеспечить внутр-сть порта от бомбард-ки с моря. Т. обр., В. п. одновременно становится и кр-стью, при чём тот и другая несут служеб. роль по отношению к флоту. Эллинги и верфи не составляют обязат. принадлежности В. п., в ведение к-раго не д. входить и постройка судов. Но для исправления пострадавших от боя или несчаст. случая судов В. п. должен иметь аварийный док. Большое значение имеет общ. длина пристаней и набережных, т. е. линии причала, достигающей нередко неск. миль. В. п. снабжаются сигнальн. мачтами, наблюдат. постами, выдвигаемыми возможно дальше, средствами сообщения и связи. Они д. снабжаться надежными средствами защиты не только внутренних бассейнов и гаваней, но и внешних рейдов от возможного нападения неприят. мин-цев и подвод. лодок. Фарватеры, ведущие в В. п., д. б. ограждены, и, если море вокруг не глубоко или имеются бары и мели, порт д. иметь свой землечерп. караван. Для воен. целей порты д. б. оборудованы партией траления, а для удобства мореплавания — астрономич. обсерваторией или по меньшей мере гидрогр. отд-нием с норм. хронометрами, навигацион. инструментами и мор. картами; кроме того, В. п. д. б. оборудованы для уничтожения и определения девиации судов. компасов. Администрация В. п. сосредоточивается в ''портовом управлении'', во главе к-раго стоит ком-р или гл. ком-р порта. В наших гл. портах (Кронштадт и Севастополь) его пом-ками являются: нач-к штаба порта (строев. упр-ние), капитан над портом (хозяйств. часть и кредиты), 1—2 старших и 3—4 младш. пом-ка, экипажмейстер, гл. спец-сты: кораб. инж-р порта, инж.-механик, арт-рист, минер, строитель, смотритель складов и санитарн. инсп-р порта. К порту принадлежат и мор. госп ли, и при них же состоят в.-мор. суды. Наши порта 2-го разр. (Спб., Ревель, Свеаборг, П. Имп. Александра III, Николаев, Батум, Баку, Владивосток) весьма различны по значению, размерам и оборудованию, а потому и упр-ние их неодинаково; однако, личн. состав их и штаты всегда знач-но меньше, чем в гл. портах. Дирекция маяков и лоции Балт. моря сосредоточена в Ревельском п., Черн. и Азов. морей — в Севастопольском, Каспийского — в Бакинском, Вост. океана — в Владивостокском. К плавуч. средствам относятся ледоколы, буксиры, всевозможные баржи, плав. краны и пароходы, обслуживающие фарватеры (постановка вех, баканов, плавуч. маяков и уборка их на зимн. время). Упр-ние строев. частью находится в ведении ''штаба порта'', хозяйственной — в ведении ''конторы порта''. Первому подчинены мор. команды берег. службы (портов. полуэкипажи или роты), второй — адмиралтейства (доки, мастерские, плав. средства, склады, магазины и т. д.). [[Категория:ВЭ:Техника]] tjfsbngkbdn0dlbbd4xbbkq3odw6y3y ВЭ/ВТ/Военные советы 0 409123 5730477 1286311 2026-07-15T03:13:14Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730477 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО=2 }} '''ВОЕННЫЕ СОВЕТЫ,''' совещания, собираемые иногда в воен. время старшими войсковыми нач-ками для обсуждения плана и принятия окончат. решения, имеющего важное значение для всего хода войны или дан. операции. Три велик. полк-дца: Евгений Савойский, Фридрих Вел. и Наполеон высказывались против В. советов. По словам Наполеона, высказанным им ген. Балашеву в 1812 г., нельзя вести воен. операций В. советами. «Все веденные подобным обр. войны имели неудачный исход. У меня в 2—3 ч. ночи блеснет хорошая мысль, через ¼ ч. она передается в форме приказа, через ½ ч. уже приводится в исполнение войсками, а у вас (русских) в то время, как Армфельд предлагает, Беннигсен соображает, Барклай де-Толли рассуждает, Фуль возражает, все вместе ничего не предпринимают и только время теряют». — «Пересуживание», — говорит Наполеон, — «желание блеснуть умом и созывать В. сов. приводит к тому, к чему они и приводили во все времена тех, кто придерживался подоб. образа действий, т. е. кончают обык-но выбором самого дурного решения, к-рым на войне почти всегда оказывается самое малодушное, и, пожалуй, в то же время и самое благоразумное. Истин. мудрость гл-щего заключается в принятии энергич. решения». Тем не менее, воен. история богата В. сов.: посредств. полк-дцы собирали их часто, а великие — только изредка, и даже Фридрих Вел. и Наполеон прибегали к ним; первый — перед Лейтеном, а второй — после неудачи под Асперном. Случаи полез. использования В. сов. м. представиться след.: 1) когда В. сов. собираются не для выработки решения, а только для более обстоят. выяснения данных, на к-рых м. б. построено правильное решение (В. сов. в Филях 1 снт. 1812 г.); 2) когда гл-щий, имея готовое энергич. решение, особенно в критич. минуту, намерен поверить своих ближ. помощников, насколько он м. на них рассчитывать (Наполеон на В. сов. 22 мая 1809 г., после Аспернской неудачи); 3) когда гл-щий колеблется между двумя решениями, — чтобы выслушать доводы своих помощников в пользу того или другого, дабы затем остановиться с большей уверенностью на одном из этих решений (В. сов. после 3-ей Плевны, 1 снт. 1877 г., когда решено б. приступить к блокаде). В. сов. безусловно вредны, когда от них требуют готовых решений и когда они собираются часто. По существу своему они дать этих решений не могут, — в них много ума, а воли нет; между тем, решение, а тем более энергичное, м. б. продуктом только одной головы и единой сильной воли. Гл-щий, собирающий совет без ясного представления о положении дела и без готового решения, после него делается еще более нерешительным и склонным к колебаниям; в В. сов. он встретит ряд противоречащих одно другому мнений и самое большое, что даст ему В. сов., это — среднее решение, в виде какой-нибудь полумеры. Частый созыв В. сов. обесценивает их значение, вносит колебания и нерешит-сть в сердце гл-щего и подрывает доверие к своему вождю со стороны подчиненных. В кр-стях существует т. наз. совет обороны, имеющий значение пост. В. сов.; к-данту предоставлено право созывать этот совет по своему усмотрению. До 1909 г., при решении вопроса о сдаче кр-сти, к-дант обязан б. созывать В. сов. и, избирая из поданных мнений самое мужественное, решал вопрос единолично. В 1909 г. это обязательство с к-дантов кр-сти снято, т. к. самый вопрос о сдаче кр-сти считается недопустимым. ''Во флоте'' В. сов. собирается флагманом, отдельно командующим, когда он признает это нужным, из всех флагманов, ему подчиненных, нач-ка его штаба, ком-ров судов и друг. лиц по его избранию. Совет этот есть собрание только совещательное, нисколько не стесняющее флагмана в его распоряжениях; флагман даже не обязан объявлять В. сов. свое мнение (ст. 63 мор. устава). [[Категория:ВЭ:Организации]] f2jwrh9nei2t2gda8ln8lyiyqjzgabe ВЭ/ВТ/Военные союзы и общества 0 409125 5730481 2233092 2026-07-15T03:21:10Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730481 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО= }}{{ВЭ/Todo|Пропущен большой кусок -- от Армия и Флот до Красный Крест...}} '''ВОЕННЫЕ СОЮЗЫ и ОБЩЕСТВА,''' организованные соединения более или менее пост. характера, имеющие целью служить интересам воен. дела или же содействовать улучшению материал. положения в-служащих во время нахождения на службе, а равно и по окончании её. В. с. 1-го рода преследуют задачи в.-образовательные, а В. с. 2-го рода — гл. обр., задачи благотворительности. Союзы, по юридич. своей конструкции, как самостоят. субъекты прав, независимые от отдел. лиц, составляющих союз, всеми соврем. гражд. кодексами признаются юридич. лицами, дееспособность к-рых осуществляется посредствоме представ-ства их административно-хозяйств. органов. Идея В. с. возникла еще у древних. В Спарте мы встречаемся с лагер. товариществами, известными под названием ''сисситий'' (общие столы) или ''энатомий'' (лагер. тов-ва). Каждый спартанец, достигший 20 лет, если желал быть полноправ. гражданином, обязан б. приписаться к одному из таких тов-в, имевших общ. стол и занимавшихся воин. упражнениями. Каждая энатомия состояла из 15 ч., делавших определ. взносы. Нов. член принимался в энатомию не иначе, как с согласия старых. Вступивший обязан был правильно посещать все собрания и упражнения, при чём отсутствие извинялось лишь в уважит. случаях (жертвоприношение, охота, участие в гимнаст. играх и т. п.). Занятия членов этих В. с. состояли в гимнастике, в изучении обращения с оружием, в развитии ловкости и т. д. Затем, с союзами, имеющими воен. характер, мы встречаемся в XII в., во времена крестовых походов, когда явились рыцар. союзы, первоначально ставившие целью подготовку рыцарей к борьбе с неверными, поддержание рыцар. добродетелей, охрану безоружных на пути к святыням и дела благотворения. Члены союзов давали близкие к монашеским обеты строг. жизни, почему такие союзы и назывались в.-духов. союзами или ''в.-монаш. орденами'' (см. ''[[../Военно-монашеские ордена|это слово]]''). Затем, в конце XIII в., в нек-рых швейцар. общинах среди крестьянства стали образовываться ''союзы для изучения воен. дела'', члены к-рых занимались стрельбой, гимнастикой, приучали себя к продолжит. переходам по горам и т. д. Целью этих союзов была подготовка населения к войне против ига австр. герцогов. Деят-сть их была столь удачна, что, после двух блестящих побед над авст-цами (Моргартен и Земпах), за швейцарцами установилась репутация прекрас. воинов, и Швейцария на долг. время сделалась гл. поставщиком наем. солдат для европ. армий. У нас зачаток В. с. можно видеть в ''потешных'', возникших «из малых робяток», собранных в малолетстве Петра В. для его забав. Эти «потешные» скоро получили правил. орг-цию и, не входя еще в состав войска, практиковались в разнообраз. воен. упражнениях под рук-ством иностранцев. В нач. XIX в. в Германии, особенно в Вюртемберге, стали образовываться потеш. орг-зации под названием ''Jugendwehren'' (молод. оборона), с целью подготовки юношей к воен. службе и защите отечества. С 1813 г. в Пруссии стали возникать союзы отстав. в-служащих, первонач-но с целью получить право на погребение с воин. почестями. В 1842 г. таких союзов было уже 250, объединенных в один: ''Deutscher Krigerbund''. С переходом гос-тв к компл-нию армии на началах всеобщ. воин. пов-сти, идея В. с. начинает проникать глубже в народ. сознание, и во 2-ой пол. XIX в. всюду возникают многочисл. В. с., преследующие и в.-образоват. цели и цели благотворительные. В России до наст. времени идея В. с. не получила широкого развития. На первом месте среди рус. В. с. с чисто в.-образоват. целями следует поставить ''стрелковые общества''. Эти общ-ва имеют целью возбуждение, поддержание и развитие любви к стрелк. делу в населении, привлечение молод. людей, готовящихся к отбытию воин. пов-сти, к ознакомлению с оружием и стрельбой, поддержание и развитие искусства стрельбы среди запас. и ополченцев, упражнение в фехтовании и гимнастике, изучение соответств. вопросов. Первым возникшим в России стрелк. общ-вом было ''Южно-русское стрелк. общ-во'' в Одессе, устав к-раго утвержден 10 нбр. 1899 г. Оно состоит в ведении в. мин-ства и распространяет свою деят-сть на 14 южн. губерний. Действит. членами (чл. взн. — 10 р. в г.) принимаются оф-ры, а равно и гражд. лица без различия сословий, но лица иудейского исповедания в чл. общ-ва не допускаются. Во главе общ-ва стоят президент и в.-президент, избираемые на 3 г.; делами заведует правление, состоящее из выборн. председ-ля и 6 членов. По образцу этого общ-ва за посл. время стали возникать, с разрешения воен. мин-ра, и другие стрелк. общ-ва, из к-рых наиб. процветают образовавшиеся в местностях с преобладающим нем. населением (в Петербурге ''Пальма'', в Риге, Лодзи, Александрове, Згерже и др. гор.). До 1906 г. стрелк. общ-ва б. особенно распространены в Финляндии, где почти в кажд. городке было свое стрелк. общ-во (''Войма''); ныне эти общ-ва, принявшие полит. характер, по распоряжению прав-ства закрыты. Близко примыкают к стрелк. общ-вам в.-охотничьи общ-ва, во главе к-рых м. поставить Имп. воен. общ-во охоты. В нек-рых полках среди оф-ров образовываются атлетич. и гимнастич. общ-ва; одним из первых таких общ-в было ''Общ-во оф-ров 90 пех. Онежского п.'', возникшее по инициативе кап. Бирка. В кав. частях существуют ''скаковые общ-ва'' оф-ров, стремящиеся к поднятию в.-скакового дела; эти общ-ва устраивают скачки, пробеги, concours hippiques и т. п. Председ-лем таких общ-в является всегда нач-к части, при к-рой образовано общ-во; чл. взносы ежемес. в неб. размерах (от 50 к. до 2 р.). В 1907 г. положено б. начало новым В. с., — союзам детей под названием ''потешных''. Цель образования этих В. с. заключается в подготовке будущ. воинов, в развитии в них духа патриотизма и любви к воен. делу. В наст. время союзы «потешных» широко развились, и 18 июля 1911 г. утвержден устав их под названием «Полож. о внешкол. подготовке рус. молодежи к воен. службе». Более развиты у нас В. с. с в.-науч. характером, преследующие цели содействия членам в увеличении их воен. и общих знаний и разработке воен. науки. Возникновение таких союзов относится еще ко времени царст-ния имп. Александра I, когда в Спб. образовался кружок инж. оф-ров, собиравшихся в Петропавл. кр-сти для занятий по вопросам своей специальности. Гр. Аракчеев весьма сочувственно отнесся к идее этого общ-ва, и оно стало развиваться, в него стали вступать и оф-ры арт-рии, а также и других родов оружия, интересовавшиеся воен. делом. В скором времени это общ-во б. названо ''Обществом воен. людей''. При восшествии на престол имп. Николая I многие члены этого общ-ва, как принимавшие участие в заговоре декабристов, б. сосланы, и само общ-во прекратило свое существование. В наст. время имеется неск. науч. В. с., первое место среди к-рых занимает открытое 25 июля 1898 г. в Спб. ''Общество ревнителей воен. знаний'', имеющее (к снт. 1911 г.) членов и подписчиков 3068 ч. Общ-во владеет капиталом в 10 т. р., устраивает сообщения, организует поездки, осмотры, издает свой вестник-журнал. Чл. взн. 3 р. Общ-во имеет отделения в Варшаве, Вильне, Минске, Сувалках, Калуге и др. городах. В 1906 г., после рус.-яп. войны, б. предположено образовать в.-образоват. общ-во под названием ''Обновление'', имевшее целью содействовать развитию среди оф-ров воен. знаний и стремиться к обновлению нашей армии; но это предположение не осуществилось. След. крупное в.-науч. общ-во — это ''В.-истор. общество'' (см. ''[[../Военно-исторические общества|это слово]]''), открытое в 1907 г. Затем, существует в Спб. ''Общество воен., мор. и сельской техники'', к-рое имеет целью содействовать успехам техники и промышл-сти во всех её видах; общ-во состоит под покров-ством Государя Императора; чл. взнос год. 6 р., пожизн. 60 р. После рус.-яп. войны возникла ''Лига обновления флота'', имеющая целью содействовать развитию рус. мор. сил и средств до степени, соответствующей требованиям безопасности и пользы отечества и поддержанию их на уровне миров. прогресса. Чл. взн. основной 2 р., полный 5 р. Затем, 16 дкб. 1906 г. был учрежден ''Российский морской союз'', имеющий целью распространить во всех слоях населения сознание необходимости обладать воен. флотом, стремиться развить любовь к морю и мор. делу и содействовать росту мор. сил Империи. Мор. врачи организовали ''Общество мор. врачей'', членами к-раго обязательно состоят все мор. врачи; общ-во издает медиц. прибавление к «Мор. Сб.». Затем существует ''Общество фармацевтов воен. и мор. ведомств'', с целью разработки и распространения науч. и практ. познаний в области воен. фармации и поднятия спец. фармацевт. образования. В 1907 г. возникла мысль об образовании общ-ва под назв. ''Армия и Флот'' (см. "''[[../Красный Крест|Красный Крест]]''); ''Общ-во попечения о бедных воен. и мор. духовенства'', состоит под покров-ством Гос. Имп. Марии Феодоровны, имеет 2 приюта для детей; ''Попечительство о детях оф-ров I арм. корпуса'', состоит под покров-ством Гос. Имп. Марии Феодоровны; ''Общество взаимопомощи трудом отставн. и запасн. военных''; ''Общество вспомоществования лицам, получившим образование в Ник. инж. академии и училище; Общество вспомоществования бывшим воспитанникам Мих. арт. училища и бывшим слушателям Мих. арт. академии; Общество попечения о воспитании детей арт. офицеров'', имеет Михайловское учебно-воспит. зав-ние для подготовки детей в к-са и институты; ''Общество вспоможения «Дворян» и «Константиновцев»; Общество вспоможения бывш. воспитанникам Ник. инж. училища; Общество вспоможения бывш. воспитанникам 2 кад. корпуса и 2 воен. гимназии'', а также ряд подоб. же общ-в и в др. уч-щах и к-сах; ''Общество взаимопомощи кл. чинов, служащих в арт. ведомстве;'' общ-во издает «Справочный Листок». В посл. время в 122 пех. Тамбовском п. образовалось общ-во для образования фонда пособий н. чинам, служащим и служившим в полку. Существующие почти при всех кад. к-сах общ-ва вспомощ-ния бывш. воспитанникам этих учебн. заведений по характеру своей деят-сти отчасти примыкают к гражд. союзам: по своим уставам они м. оказывать помощь лицам, даже не находившимся на воен. службе, а лишь только воспитывавшимся в том или ином кад. корпусе. Такой же характер носят и общ-ва патроната для вспомощ-ния вольнонаем. прислуге в кад. к-сах, существующие при Орловском и 2-м (в Спб.) кад. корпусах. Аналогичный характер имеет и ''Общество взаимопомощи пажей''. С 1907 г. стали в разл. городах возникать общ-ва отстав. оф-ров, с целью объединения отставных, оказания им материал. помощи, приискания мест и т. п.; такие общ-ва первое время стали быстро размножаться (Москва, Тифлис, Варшава, Вильна и т. д.), но вскоре они мало-помалу распались и в наст. время осталось из наиб. крупных одно — в Москве. Во время рус.-яп. войны у нас возникло еще организованное по почину Гаагской конференции 1899 г. (ст. 15 конвенции) ''Общество о вспомоществовании военнопленным;'' с окончанием войны общ-во ликвидировало свою деятельность. Смешанный научно-экономич. характер имеет образовавшийся после рус.-яп. войны ''Кружок защитников Порт-Артура'', имеющий целью объединение и взаимопомощь всех Артурцев, собирание материалов для составления истории П.-Артура и устройство музея П.-Артура. К В. с. по характеру своей деят-сти можно отнести также ''Особый комитет по усилению военного флота на добровольные пожертвования'', образованный во время рус.-яп. войны и состоящий под почет. председ-вом Вел. Кн. Александра Михаиловича. Ком-том до 1911 г. б. собрана сумма в 950 т. р. В посл. время при ком-те образован отдел воздуш. флота, к-рым для надобностей воен. вед-ва заказываются аэропланы и ведется подготовка воен. авиаторов. Также можно указать на оригинальные воен. общ-ва, существовавшие в бывш. финск. стрелк. б-нах (ныне упраздненных): это ''общ-ва трезвости'', имевшие целью, посредством бесед и личн. примера членов, противодействовать распространению пьянства в батальонах. Членами этих общ-в м. б. все служащие в б-не, их жены, дети и прислуга, обещавшие «Божьей помощью» воздерживаться от всякого рода крепк. напитков «в виде наслаждения» и обязывавшиеся не покупать, не предлагать и не продавать таких напитков. Члену, не сдержавшему своего обещания, сперва ставилось это на вид, при повторении он исключался из общества. В зап.-европ. гос-твах В. с. развиты значительно больше.'' Во Франции ''еще до введения воин. пов-сти для воен. подготовки населения б. образованы batallions scolaires — школьн. б-ны. Со времени введения в 1881 г. всеобщ. воин. пов-сти такие В. с. стали возникать повсеместно. В этом же г. возникли общ-ва: ''D’Avant-Garde du 17 arrondissement'' и ''Pro Patria'', имеющие тот же характер; в 1888 г. в Париже возник союз под назв. ''Общество стрельбы, воен. обучения и гимнастики;'' в 1890 г. образовался подобный же союз для населения всей Франции с отд-ниями во всех деп-тах; в 1899 г. образовался союз ''Association Nationale de préparation de jeune service Militaire''. Оба посл. союза слились и образовали один ''Union de sociétés de préparation Militaire en France''. Для подготовки к воен. службе молод. людей, окончивших низшую школу, существует союз ''Association post-scolaire et pré-régimentaire''. Кроме того, существует еще ''Tir universitaire de France'' («Стрелковый союз учебн. заведений»). Число членов в наст. время свыше 4 т. ч. Члены союза занимаются гимнастикой и стрельбой, для чего в каждой гимназии имеется свой тир. Сущность уставов всех этих общ-в след.: членами м. б. все лица мужск. пола в возрасте от 16 л., как не отбывавшие воин. пов-сти, так и состоящие в запасе и в террит. армии. Инструкторами и учителями являются оф-ры действит. службы; чл. взносы весьма незначительны. Войск. части предоставляют союзам свои стрельбища и тиры; стрельба производится из ружей системы, принятой в армии. ''Société de tir au canon'' («Общество пушеч. стрельбы») имеет целью своеврем. ознакомление оф-ров арт-рии со всеми новейш. изобретениями и нововведениями, как во Франции, так и за гр-цей, и подготовку оф-ров к выполнению тех задач, к-рые предстоят им в воен. время. Центр. упр-ние союза находится в Париже и имеет свои отд-ния во всех наиб. круп. г-зонах, в к-рых расположены арт. части. «Второе общество пушеч. стрельбы» имеет целью подготовку резерв. войск и террит. арт-рии на случай мобилизации, ознакомление их с матер. частью соврем. арт-рии, со стрельбой из орудий, верхов. ездой. Для достижения намеченной цели члены общ-ва два раза в год участвуют в спец-но устраиваемой практич. стрельбе в Fontainebleau. Для стрельбы общ-во пользуется войсков. пушками, остальные же боев. припасы приобретает на свой счет. Доходы общ-ва составляются из член. взносов по 10 фр. в год. Н. чины, состоящие членами общ-ва, взноса не платят. Общ-во это возникло по мысли ген. Фрикош (Fricoche), к-рый пришел к выводу, что франц. арт-рия, особенно крепостная, в к-рой развертывание в воен. время и распределение по кр-стям не пропорц-но числу оф-ров, не отвечает требованиям боев. готовности армии, т. к. солдаты, уволенные в запас, призываются в учебн. сборы весьма редко, и во время службы не научаются всему тому, чему следует, и прибудут во время мобилизации в части войск совершен. новичками. Общ-во находится под покров-ством воен. министерства. ''Стрелковые общества офицеров резерва и территор. армии'' образуются по полкам с целью усовершенствования членов в стрелк. деле. Территор. система комплектования армии во Франции способствует тому, что запас. н. чины не теряют связи со своими частями, продолжая числиться в списках и по окончании срока службы. Для более тесного единения запасных между собой и со своей частью запасные во всех полков. районах объединяются в полков. общ-ва, к к-рым часто присоединяется и полк. ''Полковые общества'' во Франции объединены в один союз полков. общ-в ''Union des sociétés régimentaires''. Цель полков. общ-в: предоставить в распоряжение членов особое помещение, где они м. проводить свобод. время (библиотеку, читальн. и фехтов. залы, буфет, столовую), в чём обык-но помогает полк, предоставляя для запасных свои собрания; доставлять членам средства и работу; стремиться путем устройства курсов стрельбы и физич. упражнений поддержать боев. готовность запасных; следить за изменениями уставов, инструкций и т. п.; оказывать членам материал. помощь, для чего в таких общ-вах имеется касса взаимопомощи «Caisse de solidarité», пополняемая чл. взносами и подпиской; чтение лекций по воен. и общеобразоват. предметам; бесплат. медиц. помощь; уменьшение цен в театрах, на концертах; скидку в магазинах и на фабриках. Чл. взнос определен в 50 сант. в месяц. Для увеличения средств общ-в при посредстве дам-патронесс устраиваются платн. концерты, вечера, спектакли. Полк тоже приходит часто на помощь общ-ву своих запасных, поддерживая его морально и материально. В 1900 г. в Бордо отстав. оф-рами альпийск. стрелк. полков и отстав. оф-рами 78 пех. полка б. организованы ''союзы отставных офицеров''; союз 78 полка носит название ''Prolonge du 78''. Цель этих союзов заключается в поддержании добрых товарищ. отношений, к-рые связывали их во время службы в полку, и оказание взаимной материал. поддержки. Особого внимания заслуживает ''Société Fraternelle des officiers en retraite de terre et de mer, membres de la Légion d’honneur'' («Братское общ-во отстав. офицеров, кавалеров Почетного Легиона»). В конце 80-х гг., по мысли ротм. Boisset-Glassac, стали возникать соединен. ''общества офицеров и чиновников резерв. войск и отставных''. Цель этих общ-в, объединенных в союз ''Association des officiers et assimilés de la reserve, de l’armée territoriale et en retraite'', подобно цели союза отстав. оф-ров, — скрепить узы дружбы и товарищества. Для того, чтобы развить среди в-служащих идею взаимопомощи, в 1907 г. б. составлен воен. мин-ством законопроект о воен. общ-вах взаимопомощи. По этому проекту предполагалось учредить подоб. общ-во при каждом полку. 5 дкб. 1908 г. законопроект этот частично б. утвержден, и в-служащим разрешено б. образовывать общ-ва взаимопомощи сухоп. армии и флота. Военное мин-ство предоставило каждому общ-ву право самост-но вырабатывать частные положения, при чём, в виде образца, опубликовало положение для 3-х типов общ-в взаимопомощи: офицерских, у.-офицерских и для рядовых, с целью выдачи членам пенсий при отставке, обеспечения их при жизни выдачей пособий и в обеспечение семьи члена после его смерти и, как второстепен. задачи, выдачи пособий: при рождении детей, на похороны, семьям умерших, в исключит. случаях. В наст. время существует неск. таких обществ. Кроме того, имеются общ-ва: ''La société de secours mutuel des ex-militaires'' («Общество взаимопомощи бывших военных») и ''La société de secours mutuel des officiers en retraite'' («Общество взаимопомощи отставных офицеров»). Оба эти общ-ва преследуют цель поддерживать товарищ. отношения и оказывать членам материал. и иные услуги, для чего выдают пенсии оф-рам, состоящим не менее 15 л. членами общ-ва, оказывают бесплатно медиц. помощь, выдают пособие на погребение, заботятся о сиротах и вдовах, предоставляют членам скидку при проезде по ж. д. в 50 %, а их семьям 30 %. Членами общ-в м. состоять и в-служащие действит. службы. В заключение остается указать еще на особые В. с. во Франции. Это — ''общество страхования военнослужащих от несч. случаев:'' одно для оф-ров сухоп. и мор. войск, — ''Union central'', с ежегодн. чл. взносом в 12 ф., а другое для страхования н. чинов в период службы, — ''Providence du soldat'', с ежегодн. чл. взносом в 6 фр. Эти общ-ва при несч. случаях выдают единоврем. пособия в размере от 600 до 1200 фр., в случае же смерти — 1200 фр. и принимают на себя все расходы по лечению. Под влиянием Женевской конвенции, в 1864 г. организовалось ''Société de secours aux blessés Militaires'' («Общество помощи ран. воинам»); в 1879 г. б. основана с тою же целью ''Association des Dames Françaises'' («Ассоциация французских дам») и в 1881 г. — ''Union des Femmes de France'' («Союз женщин Франции»). В 1878 г. гр. de Riencourt и ген. Favet основали общ-во ''Oeuvre des pensions Militaires'' («Общество раздачи пенсий воинам») с целью содействия восстановлению прав инвалидов, их вдов и сирот на получение пенсии, а также восполнению недостаточ. пенсий. Наконец, в самое последнее время (1910 г.) в Париже образовался оригинальный синдикат оф-ров, выслужившихся из н. чинов, поставивший себе целью бороться с преимуществами оф-ров-академистов и покровительством, оказываемым им правительством. Орг-заторы этого синдиката опубликовали по этому поводу воззвание, но в чём выразилась деят-сть синдиката, сведений пока не имеется.'' В Германии ''В. с. очень популярны среди населения. В кажд. городе и более или менее многолюд. селении есть школьный В. с., организованный с целью подготовки мол. людей школьн. возраста к воен. службе, развития в них духа патриотизма и укрепления их физически. Такие орг-ции имеют формен. фуражки и дерев. ружья; занятиями руководят войск. инструктора, а также запас. оф-ры и у.-офицеры. Лозунг этих В. с: «Uebt Kopf, Fuss und Hand für Vaterland!» (Упражняй голову, ногу и руку для отечества). Столь же широкое распространение получили в Германии и ''военные союзы запасных'', — клубы для лиц, отбывших уже воин. повинность. Цель этих В. с. — воспитание в патриот. духе и оказание помощи в нужде и болезни. Таких союзов насчитывается до 40 тыс. с 3 милл. членов. Для поступления в союз требуется, чтобы вновь вступающие члены подтвердили свое намерение оставаться верными принципам, усвоенным на службе (вера в Бога, верность престолу и преданность родине и гос-тву и обещание содействовать росту национ. чувства, бороться с социализмом и с.-демократией). Общ-ва имеют свои знамена, кокарды национ. цветов, устраивают празднования дней событий славн. прошлого. В. с. устраивают воен. упражнения, парады. Членами м. б. все герм. подданные, кроме с.-д-кратов. Союзы рекомендуют на места, открывают мелкий кредит. Без реком-ции союза оч. трудно получить место. Затем имеется много стрелк. общ-в, при чём характ. особ-стью стрелк. общ-в в Германии является то, что они принимают у себя страхование жизни и от несч. случаев своих членов на условиях более выгодных, чем в прочих страхов. обществах. После наполеон. войн 1813 г., как уже б. указано выше, стали возникать союзы отстав. военных. Первонач-но эти союзы не были санкционированы прав-ством, являлись орг-цями частн. характера, и лишь в 1839 г. б. признаны прус. королем, а в 1842 г. получили утвержденный им устав, к-рым руководствуются и поныне. В этом же году все отдельн. союзы были объединены в ''Deutscher Kriegerbund'' («Союз нем. воинов»). Цель союза: развитие и поддержание духа и понятий, способствующих надлежащ. положению отстав. оф-ров в общ-ве, укрепление в них рыцар. духа, чтобы во время мобилизации на них м. б. рассчитывать, и материал. помощь членам и их семьям. Указанная цель не могла полно удовлетворяться при соср-чении дела в одном месте; поэтому в 1896 г. началась децентрализации союза по группам; так, в 1896 г. б. образована группа берлинская и баварская, в 1897 — кельнская, в 1899 — бреславльская, в 1900 — дрезденская и т. д. Чл. взнос 10 мар. в г.; членами м. б. и оф-ры действит. службы. Кроме указанного союза, существуют и другие, участниками к-рых являются отставные, в числе каковых особого внимания заслуживает ''Kiffhäuser Bund'' («Кифгейзерский союз»), объединяющий 25,257 местн. обществ. Чл. взносы 2 пфен. в г.; союз имеет свои гостиницы, магазины, кассу взаим. страхования, свои ''взводы Красного Креста'', издает журнал «Die Parole», владеет 4 сирот. домами на 300 ч., состоит под покров-ством императора. Цели его аналогичны с целями вышеуказ. союзов. Далее, в каждом корпусн. округе имеется воен. ''общество вспомоществования'', приходящее на помощь вдовам и сиротам оф-ров, как умерших на службе, так и во время состояния их в запасе. Первое такое общ-во б. учреждено в 1892 г. в Берлине, в районе III корпуса. В первый же год своего существования оно выдало пособий на сумму 1.493 мар. В 1910 г. сумма пособий уже достигала 23.584 мар. Средства общ-ва составляются из чл. взносов, доходов с концертов и праздников. К 1 янв. 1911 г. общ-во обладало капиталом в 139.712 мар. В Берлине существует также ''Союз офицеров ландвера'', основанный в 1907 г. с целью развития товарищ. отношений среди оф-ров ландвера. Чл. взнос 25 мар. в год.'' В Италии ''особенно развиты стрелк. общ-ва (свыше 600). В 1904 г. был конгресс стрелк. общ-в Италии, к-рый постановил возбудить в законодат. порядке вопрос о сокращении членам общ-в срока действит. службы. Существуют также ''союзы запасных'', схожие в своей орг-ции с В. с. Германии.'' В Швейцарии ''стрелк. общ-ва также весьма распространены, они находятся под наблюдением особ. ком-тов, члены к-рых назначаются воен. вед-вом. Общ-вам, имеющим не менее 10 членов, прав-ство выдает субсидию с обязательством прохождения курса стрельбы и устройства ежегодно не менее 3 стрельб.'' В Норвегии ''большое развитие имеют стрелк. общ-ва, они насчитывают 53 т. чл., распределенных по 1.589 общ-вам, к-рыми в 1910 г. б. выпущено всего 3½ миллиона пуль; союзы имеют 13 т. винтовок. В Швеции в 1911 г. образованы Швед. союз бойскоутов (150 общ-в) для нрав. и физич. воспитания молодежи и «Первое общ-во воинов» (Ландскрона) для сплочения старых товарищей и их матер. поддержки.'' В Дании ''в 1911 г. образовался воин. союз, имеющий целью путем добровольной подготовки к воен. службе восполнить те недочеты, к-рыми, по соображениям финансовым, страдает орг-ция вооруж. сил. Союз объединил большое число добровольцев, к-рые обучаются воен. делу по неск. раз в неделю оф-рами пост. армии и отставными. Вследствие обильных денеж. пожертвований явилась возм-сть приобрести большое число автоматических ружей (Rücklaufgewehre); кроме того, все волонтеры снабжены магазин. ружьями новейш. образца; имеется в виду заготовлять для них также самокаты. Наследный принц проявляет большой интерес к этому союзу.'' В Японии ''за посл. время стали сильно развиваться В. с. среди подрастающего поколения; кажд. школа сама по себе является таким союзом, все ученики и учащие являются членами его, стремясь развить в населении любовь к воен. делу, поднять патриотизм и подготовить юношество к войне. Затем по окончании посл. войны с теми же целями уже повсеместно стали образовываться среди запасных В. с., на подобие германских. В наст. время таких союзов образовано свыше 11.300; в 1910 г. все они объединились в ''общий воен. союз'' под председ-вом воен. мин-ра; почет. председ-лями избраны маршалы Ямагата и Ояма. Для развития стрелк. дела существуют разл. стрелк. общ-ва, членами к-рых м. б. все граждане, но есть и специально ''в.-стрелк. общ-ва;'' среди таких самое видное место занимает ''Tokio Eiju Shageki-kai'', состоящее под покров-ством имп-ра; членами этого общ-ва м. б. все оф-ры и н. чины яп. армии. В посл. время в ряды яп. армии стали проникать революцион. идеи, пропаганда коих принимает угрожающие размеры. Для борьбы с ней в 1908 г. б. образовано ''Общество офицеров'', цель к-раго: поднять воин. дух среди оф-ров, развить чувство преданности имп-ру, поднять воен. образование, а также объединить и сплотить офиц. состав армии. Общ-во это подразделяется на общ-ва: оф-ров действит. сл., оф-ров запаса и оф-ров террит. войск. Каждый оф-р, где бы он ни находился, где бы ни служил, остается членом своего общества. — Из обозрения разл. В. с. вытекает заключение о двойн. их значении: во-первых, В. с. способствуют росту воен. могущества гос-тва, а во-вторых, улучшают экономич. положение лиц, посвятивших себя воен. делу, вследствие чего все соврем. гос-тва стремятся ныне по возм-сти способствовать образованию таких союзов, облегчая условия, необходимые для легализации их и оказывая им материал. поддержку. В больш-ве случаев В. с. разрешаются к открытию явоч. порядком. У нас для образования таких союзов требуется разрешение воен. мин-ра и в нек-рых случаях, когда в союзах принимают участие и гражд. лица, порядок этот определяется общ. законами (Приложения I и II к ст. 118<sup>1</sup> уст. о предупр. и пресеч. преступлений по Продолж. 1906 и 1908 гг.). Делопроизводство по учреждению стрелк. общ-в, тов-в взаимопомощи и т. п. союзов и общ-в относится к ведению 7 отд-ния гл. штаба (Пр. по в. в. 1911 г. № 386). (''Л. В. Евдокимов'', Офицерские клубы, общества и кассы за границей; ''П. Заустинский'', Спб. товарищество взаимопомощи, «Воен. Сб.» 1901 г.; Объединение товариществ взаимопомощи, «Воен. Сб.» 1901 г.; ''Л. А. Зандер'', Взаимопомощь в армии; ''Е. Лозинский'', Потешная педагогика и школы мира на Западе, «Вестн. Воспит.» 1911 г.; ''Назаров'', Потешные, роль их в прошлом и задачи в будущем, «Воен. Сб.» 1900 г.; Южно-Рус. стрелк. общ-во; ''Karug'', Handb. der Lebensversicherung; ''De-Riencourt'', Les Militaires blessés et invalides). [[Категория:ВЭ:Организации]] dquzowxqoa19uvqelm6afgt185jbhza ВЭ/ВТ/Военные фармацевты 0 409129 5730505 1286317 2026-07-15T09:29:29Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730505 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО=2 }} '''ВОЕННЫЕ ФАРМАЦЕВТЫ.''' Приемом, хранением, приготовлением и отпуском медикаментов в мал. воен. аптеках заведуют врачи части, а в больших — спец. подготовленные лица, получившие фармацевт. образование. Лица эти называются В. фармацевтами. Кроме службы в аптеках в.-врачеб. зав-ний, В. фарм-ты назначаются еще в учр-ния, ведающие заготовлениями предметов медиц. довольствия армии и хранящие эти предметы, т. е. в завод в.-врачеб. заготовлений, в апт. магазины и склады и т. д. Для поступления на службу на должности V, VI и VII кл. требуется учен. фармацевт. степень не ниже магистра фармации, для поступления на прочие должности — не ниже провизора. По своему служеб. положению В. фарм-ты занимают средн. место между врачами и кл. фельдшерами. (См. ''[[../Военно-медицинские должности|Военно-медицинские должности]] и [[../Военно-санитарное дело в армии|Военно-санитарное дело]]''). (Кн. VII С. В. П. 1869 г., изд. 2, ст. 535). [[Категория:ВЭ:Медицина]] [[Категория:ВЭ:Должности]] 7fmuzmha0yjotb4i2a7sm6ixrsfyl11 ВЭ/ВТ/Военные фельдшера 0 409130 5730506 4596854 2026-07-15T09:29:59Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730506 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |КАЧЕСТВО=4 }} '''ВОЕННЫЕ ФЕЛЬДШЕРА.''' См. '''[[../Военно-санитарное дело в армии|Военно-санитарное дело]], [[../Военно-медицинские должности|Военно-медицин. должности]]''' и '''[[../Военно-фельдшерские школы|Военно-фельдшерские школы]].''' [[Категория:ВЭ:Перенаправления]] [[Категория:ВЭ:Медицина]] [[Категория:ВЭ:Должности]] dvm1i6ly4y2d5nve7zr3un72zunehw8 ВЭ/ВТ/Военный быт 0 409131 5730507 3349155 2026-07-15T09:30:52Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730507 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО=2 }} '''ВОЕННЫЙ БЫТ,''' частное понятие в отношении общего понятия «быт», под к-рым разумеется совокупность устойчивых для данной эпохи ''жизненных явлений, отражающих нравы, идеи и жизненные задачи группы лиц'', объединенных или кровным происхождением, или местом жительства, или общностью занятий и т. п., или сочетанием всех этих условий. Это общее широкое понятие, в зависимости от преобладающих стремлений и их проявлений в данной человеческой группе, распадается на отдельные формы быта, составляющие частные стороны общей бытовой картины. Так, из общего представления о быте данного народа м. б. выделены: религиозный быт, семейный, экономический, общественный и т. п. Как при общем, широком, так и при частном, суженном понимании быта, условия, его создающие, крайне многообразны, т. к. они зависят от физич. свойств лиц данной группы, характера природы и климата, географич. положения страны, степени умств. и нравств. культуры, содержания и характера религ. верований, строя полит. и обществ. жизни и т. п. При всех данных условиях существенное влияние на бытовой уклад оказывает характер и род деятельности. Боевая деят-сть во все эпохи имела своей первопричиной борьбу за существование рода, племени, народа, государства. Эта борьба требовала соединенных усилий многих лиц при непременном объединении управляющей их действиями воли. Другими словами, как говорит Спенсер, армия уже в первичной своей форме была принудительной кооперацией, проникнутой двумя логически связанными началами — централизации власти и иерархии. Целесообразная организация воинской корпорации неизбежно требовала регламентации не только чисто боев. деят-сти, но и жизн. уклада, благоприятствующего этой последней. Поэтому естественно возникла необходимость в нормировке не только службы, но и частной жизни (так, в древнем Риме воинам запрещалось приобретать земельную собственность в тех провинциях, в к-рых они служили, запрещались браки, занятия нек-рыми ремеслами и т. п.). Уже эти факторы, могущие быть отнесенными к внешним, но специфическим именно для армии, д. б. существенно повлиять на склад В. быта. Были, однако, еще факторы внутренние не меньшего значения. Кооперация, сотрудничество немыслимо без взаимной помощи, поддержки. А эта последняя при совместных жизни и труде воплощается в могуществ. чувство, если не дружбы, то хотя бы профессионал. товарищества. Далее, единство действий требовало согласования в направлении воли кажд. воина с волею вождя и единства мотивов, а это достигалось во все времена и у всех народов дисциплиной (см. ''[[../Дисциплина воинская|Дисциплина]]''). Этот крупный этикоправовой фактор, пересоздавая нередко психич. склад человека и во всяком случае существенно его изменяя, настолько резко окрашивал все формы проявления интеллекта, что элементы дисциплинированности передавались в поколениях путем наследственности. Указанные пять спец. факторов. В. б. (централизация, иерархия, регламентация частн. жизни, товарищество и дисциплина) были основными и порождали собой ряд производных, как положительных, так и отрицательных. Цель боя — победа; достижение её сопряжено с опасностью для жизни; след., необходимым условиям её для воина является храбрость, соединенная с бесстрашием перед опасностью, с пренебрежением к смерти; отсюда — культ храбрости в В. б. Т. к. качество это неразрывно связано с признанием малой ценности жизни вообще, то этим самым объясняются проявления в В. б. жестокости и суровости. Из иерархии и дисциплины, требующих повиновения, вытекают, как положительные качества, покорность закону и главе гос-тва, т. е. верноподданство и воинский долг; с другой стороны, повиновение, подавляя личность и личн. инициативу, прививает нередко слепую веру в авторитет. Товарищество способствовало развитию особых корпоратив. принципов чести, но обособляло войско от народа, внося нек-рый антагонизм между мирн. населением и войском. Однако, в войске, составляющем часть народа, отражается в значит. степени и быт последнего. Поэтому a priori несомненно, а история это доказывает неопровержимо, что, как быт народа, так и В. б., национален. Главнейшими этапами, пройденными в бытовом отношении войском, м. б. признаны: 1) кочевой период, когда весь народ представляется воен. общиной и В. б. сливается с народным; 2) период оседлости, когда класс свободных зем. собств-ков обособляется в особый воен. класс, вследствие чего численность войск уменьшается, и быт его приобретает постепенно кастовый характер; 3) развитие промышленности способствует развитию в народах мирн. качеств, вследствие чего обособленность армии от народа возрастает, и врем. армии обращаются в постоянные (народ. ополчения, земск. войска и т. п.), в форме наем. войск, вербовочных армий, армий, комплектуемых путем рекрут. наборов и конскрипций и, наконец, путем всеобщ. воин. повинности. Т. обр., историческая эволюция. В. б. возвращает человечество в наст. время к тому, что армия вновь становится вооруж. народом. (См. ''[[../Иностранный военный быт|Иностранный военный быт]] и Русский военный быт''{{ВЭ/Нетстатьи}}). {{Примечания ВТ}} 50ywirrrnui6d3rf72fdv1gxuxayou1 ВЭ/ВТ/Военный бюджет 0 409132 5730508 2815235 2026-07-15T09:31:50Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730508 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |ВИКИПЕДИЯ= |ВИКИСКЛАД= |ВИКИТЕКА= |ВИКИСЛОВАРЬ= |ВИКИЦИТАТНИК= |ВИКИУЧЕБНИК= |ВИКИНОВОСТИ= |ВИКИДАННЫЕ= |ВИКИВЕРСИТЕТ= |ВИКИГИД= |ВИКИВИДЫ= |БЭАН= |БЭЮ= |ВЭ= |ЕЭБЕ= |МЭСБЕ= |НЭС= |РБС= |ТСД= |ЭСБЕ= |ADB= |Британника= |БСЭ1= |НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= |КАЧЕСТВО=2 }} '''ВОЕННЫЙ БЮДЖЕТ,''' представляется частн. понятием общего понятия — бюджет, под к-рым разумеется цифровое изображение всех предстоящих гос-тву или иной публично-хозяйств. единице расходов и ожидаемых доходов в определ. период времени. (Термин «бюджет» произошел от старо-норманд. bougette — кожан. мешок. Этим именем, переделанным в budget, англичане впоследствии называли портфель, в к-ром приносилась в парламент смета доходов и расходов). В спец. смысле бюджетом называется госуд. роспись доходов и расходов, утвержденная на данный финанс. год, а В. б., в частности, — такая же смета доходов и расходов воен. министерства. Основание действующему у нас бюджет. зак-ству б. положено Выс. утвержд. 22 мая 1862 г. правилами о составлении, рассмотрении, утверждении и исполнении госуд. росписи и финанс. смет мин-ств и гл. управлений. В 1876 г. б. произведена кодификация последовавших с 1862 г. изменений сметных правил, к-рые и б. затем включены в С. З. в виде приложений I и IV к ст. 221 учр. мин. С тех пор наши сметн. правила не подвергались новой кодиф. переработке. Правильно и целесообразно составленный В. б. д. представлять, с одной стороны, совокупность финанс. смет воен. мин-ства, определяющих, как потребности вооруж. сил, так и размеры кредитов на их удовлетворение, или, друг. словами, он д. представлять из себя план в.-хозяйств. деят-сти воен. мин-ства в предстоящий финанс. период. С друг. стороны, В. б., заключая в себе сметы расходов, необходимых не только для удовлетворения частн. нужд, но и для систематич. выполнения больш. работ, д. в себе заключать, хоть в самых общих чертах, программу мероприятий, признанных воен. мин-ством нужными для обеспечения госуд. обороны. Утвержденный затем компетентной властью, В. б. д. представлять полное соответствие кажд. указанного в нём расхода с тою или иною потребностью вооруж. силы, а потому и выполнение бюджета д. б. обусловлено требованиями законности, правильности и бережливости производства кажд. расхода, в соответствии со сметами В. бюджета. В соблюдении этих требований и заключаются права и обяз-сти тех в.-админ. органов, к-рые осуществляют фактически сметн. предположения. Двоякий характер воен. издержек, — а именно: 1) на содержание армии и её учреждений и 2) на усиление боев. готовности армии, — обусловил и разделение воен. расходов на ''обыкновенные'' или постоянные, необходимые для покрытия текущ. потребностей вооруж. сил, и на единовременные или ''чрезвычайные'', вызываемые необходимостью каких-нибудь технич. улучшений (перевооружение), инж. сооружений (крепости, казармы, дороги) и т. п. По целям затрат, воен. расходы представляются преимущ-но расходами общегосуд. упр-ния, т. к. по взиманию доходов воен. мин-ство расходов почти не производит вовсе. Дальнейшая группировка воен. расходов на практике выражается: 1) в издержках на центр., в.-окр. и местн. воен. учреждения; 2) в хозяйственно-операц. расходах (интенд., арт., инж., учебн., в.-лечеб. и др. довольствия войск) и, наконец, 3) в разн. рода издержках, не подходящих к первым двум категориям (напр., пособия на разн. издания спец. назначения). Кроме того, практикою, а также действующими постановлениями сметного, кассового и ревизионного порядка, установлены т. наз. оборотные расходы или платежи, производимые одним казен. упр-нием другому, напр., за приобретенное имущество, выполненные работы и т. п. Все эти расходы, гл. обр., производятся из средств госуд. казначейства, пополняемых обык-ными госуд. доходами, и из чрезвыч. госуд. ресурсов. Но, кроме того, существуют еще и друг. источники покрытия воен. расходов: пособия госуд. казначейству; не подчиненные центр. финансовой админ-ции и находясь в упр-нии разл. юридич. и частн. лиц, средства эти получаются из доходов разнообразных территор. единиц, общин, корпораций, обществ. союзов и учр-ний, пользующихся правом самоуправления. Поступая в виде пособий или взносов в казну, они как бы передаются в распоряжение центр. госуд. упр-ния в счет покрытия госуд. расходов, произведенных в интересах этих местн. учреждений. Такие пособия существуют также и в других гос-твах: в Германии — матрикулярные взносы герм. союзн. гос-тв в союзн. имперск. казну, в Австро-Венгрии — т. наз. dotirten Fonds, во Франции — Fonds de concours и т. д. Воен. расходы, наконец, покрываются частью также из ''специальных'' средств, составляющих спец. доходы воен. учр-ний, зав-ний и вед-в и служащих для покрытия только изв., определенных законом расходов; средства эти составляют собственность разл. воен. упр-ний, зав-ний и пр. (напр., свыше 700 т. р. капитала Виллие, проценты с к-раго предназначены на содержание клиники его имени, капиталы Александр. ком-та о ран. и т. п.). Следует еще упомянуть о нек-рых особ. источниках доходов, идущих на покрытие расходов воен. мин-ства, а именно: казачьи капиталы и суммы Вел. Кн-ва Финляндского; последние ныне достигают 4 милл., но их предположено довести до 20 милл. фин. марок в год. Этот беглый обзор характера доходов и расходов по воен. мин-ству достаточно выясняет, насколько сложен и труден действит. учет расходов, так или иначе входящих в состав В. бюджета. Но в смете воен. мин-ства, так же, как и в общ. госуд. росписи, кроме того, все однородные по назначению расходы и доходы сосредоточиваются в отдел. группы и в общ. перечне издержек составляют особый отдел. Т. обр., они сводятся в неск. статей, имеющих общую по всему бюджету нумерацию; статей этих в смете воен. мин-ства свыше двадцати: центр. админ-ция, местная, части учебная и техническая, госпитальная и врачебная, обмундирование, снаряжение, провиант, приварок, фураж и т. д. В наст. время, в виду изменения у нас высш. госуд. упр-ния, перед созывом 1-ой Г. Д. порядок и название отделов, параграфов и статей госуд. росписи и, в частности, воен. сметы подверглись изменениям, цель к-рых определялась особым совещанием представителей всех вед-в и находилась в связи с предоставленным Гос. Думе законом бюдж. правом. При составлении сметы воен. мин-ства численный состав армии, все виды её снабжений и размеры денеж. средств на удовлетворение воен. потребностей определяются штатами, положениями, табелями, Выс. повелениями и пр. Технич. сторона составления сметы такова: в окр. воен. упр-ния подчиненные им установления доставляют к определ. времени частные, по кругу их оборотов, расписания о доходах и расходах. Затем отделы в.-окр. упр-ний составляют по этим данным сводное, в обобщенных цифрах, расписание по кажд. воен. округу, рассматриваемое затем в.-окр. советом. Эти расписания после того поступают по принадлежности в гл. упр-ния, где дополняются, обобщаются еще больше и сводятся в финанс. смету. Таких смет получается девять, — по числу гл. упр-ний, канцелярии воен. мин-ства и гл. штаба — и из них и составляется смета воен. мин-ства, с общей к ней объяснит. запиской. Смета эта рассматривается общ. собранием воен. совета, к-рый д. следить за возможным сокращением расходов по воен. вед-ву, однако, без ущерба воен. делу, и за соблюдением при составлении смет установленных правил. Экземпляры рассмотренных воен. советом смет препровождаются затем в мин-ство фин., госуд. контроль (принцип единства бюджета), а затем уже в составе общ. госуд. росписи, т. е. уже составленная в самых общих чертах, смета эта рассматривается и утверждается Г. Д. и Г. С. в пределах предоставленного им бюдж. права, после чего представляется на Выс. утверждение. Срок действия сметы начинается 1 янв. и кончается 31 дкб. Исключение составляют только строит. кредиты: те из них, к-рые ассигнованы по отделу чрезвыч. расходов, остаются открытыми в течение 3 лет, прочие — в течение 2 лет. По наступлении этих сроков все кредиты закрываются. Льгот. же условием для окончания расчетов по обязательствам, заключенным в продолжение сметного года, с кредиторами казны, является 30 апр. следующего за сметным года, но такой продолжит. ликвидац. период установлен только для воен. ведомства. Кроме России, бюдж. год совпадает с календарным во Франции, Австро-Венгрии, Бельгии, Голландии, Греции, Швеции, Швейцарии и большинстве Средне- и Южно-Американских республик. При фактич. выполнении сметы на каждом шагу приходится отступать от сметн. исчислений. Нек-рые потребности армии оказываются по смете знач-но преувеличенными, — напротив того, для удовлетворения других, в особ-сти хозяйств.-операционных расходов кредит оказывается недостаточным. И вот, воен. мин-ство с давних пор пользовалось своим правом испрашивать законодат. порядком ''сверхсметные ассигнования'' и другим предоставленным мин-рам правом, а именно — передвижением кредитов по разл. статьям сметы и даже из сметы одного гл. упр-ния в смету другого. Такое передвижение возможно было не иначе, как с особого каждый раз разрешения воен. мин-ра или воен. совета, с представлением о том законодат. учреждениям и с доведением до сведения мин-ра фин. и госуд. контролера. Военное мин-ство, сверх того, приобрело постепенно в прежнее время право на так называемые ''авансовые кредиты'', т. е. уполномочено производить ''«расходы в счет смет будущего года»;'' эти расходы и вносились отдел. параграфом в смету канц-рии воен. министерства. Из таких исключит. прав воен. мин-ства, возникших в течение 30-лет. практики и совершенно пошатнувших принцип специализации кредитов, т. е. соответствия сметн. назначений действит. расходам, постепенно создалась идея ''предельного В. б.'', долгое время существовавшего у нас в России. Нормальным, или предельным называется такой бюджет, в к-ром все расходы устанавливаются в определ. цифрах на ряд лет, т. е. заранее на неск. лет определяются нормы бюдж. ассигнований, с тем, чтобы в течение срока его действия не делалось более никаких дополнит. отпусков ден. средств из госуд. казначейства. Такое ограничение компенсировалось у нас разл. льготами, полученными воен. мин-ством, а именно, правом передвижения кредитов и свободного распоряжения сметн. остатками. Впервые эта идея б. практически осуществлена в России в 1874 г., хотя опыты введения предельн. бюджета производились у нас и в иностр. гос-твах еще в царст-ние Николая I. Опыты эти не дали благоприят. результатов; контрольная комиссия, выработавшая в 1862 г. сметн. правила, высказалась вполне категорически, что ни собств. наш опыт, ни указания науки, ни пример иностр. гос-тв не говорят в пользу системы таких смет, и что введение их было бы очевидным отступлением от общеустановл. понятий в финанс. деле. В 1875 г. тем не менее б. установлен предельн. бюджет на четырехлетие 1875—78 гг., но с надбавкой уже нек-рой суммы к основной, отпущенной в 1874 г. Предельн. сумма, однако, сильно стесняла воен. мин-ство, не давая ему возм-сти расширить воен. расходы на счет госуд. казначейства, тогда как, по мнению воен. мин-ра, такое расширение требовалось в интересах развития воен. дела. Вот почему в последующее затем время, до 1888 г., воен. мин-ство отказалось от ограничения своих расходов предельн. бюджетом. Когда же в 1889 г. воен. мин-ству потребовались значит. денеж. средства для проведения ряда мер в развитие наших вооруж. сил, вспомнили опять о предельн. бюджете, при чём воен. мин-ство выговорило себе право на ежегод. обязат. и, сверх того, условные надбавки к предельн. сумме ассигнования. С тех пор В. б. беспрерывно возрастал и на последнее пятилетие 1904—08 гг. получил также добавку в 130 милл., по 26 милл. в год, не считая миллион. дополнит. ассигнований на перевооружение в 1907—08 гг. По справедливому мнению проф. Лебедева, установление «предельных» бюджетов поставило предел только уменьшению их, но никак не увеличению их, и «порядок, установленный правилами 1862 г. для всех вед-в и сохранивший гос-тву многие миллионы, б. нарушен в весьма значит. части бюджета, в отношении воен. мин-ства, а гарантии, что бюджеты воен. и мор. вед-в не будут требовать сверхсметных кредитов, нет и быть не может». Сущность нашего предельн. бюджета заключалась в том, что воен. мин-ству назначались на 5 лет вперед предельн. суммы расходов, при чём за исходн. цифру определения обыкнов. расходов воен. мин-ства принималась довольно значит. цифра; так, по правилам, Выс. утв. 2 июня 1899 г., в 1903 г. эта цифра уже составляла 297.200 т. р. С целью еще большего облегчения воен. мин-ства, стесненного даже таким широким предельным бюджетом, существовал еще ''запасный кредит'', к-рый составлялся из: 1) нераспределенных частей предельн. цифры ассигнования, при разносе её по сметам гл. упр-ний; 2) сокращений сметных исчислений мин-ства на отдел. потребности, при рассмотрении смет в Г. С.; 3) остатков от расчетов с кредиторами казны за время действия предельн. бюджета, и 4) кредитов, ассигнуемых взамен сумм, вырученных от продажи залогов неисправ. подрядчиков и поставщиков, кроме операций по заготовлению фуража и провианта. Против предельн. бюджета все, не исключая воен. мин-ства, высказывались с такою решит-стью, что он, наконец, б. оконч-но отменен. По общ. мнению, предельн. бюджет тормозил развитие вооруж. сил и стеснял осуществление воен. мероприятий, в особ-сти при возникновении новых и предельн. неотлож. потребностей. Наиб. резкими отрицат. сторонами В. б. являются: 1) полное его несоответствие с действит. жизн. потребностями армии и условиями её деят-сти и развития, вследствие того, что бюджет этот основан не на фактич. данных, а на штатах, табелях, положениях и пр.; 2) обязательность для законодат. учреждения только предельн. minimum’а бюджета и возможность для воен. мин-ства дальнейшего увеличения бюджета и, наконец, 3) отсутствие специализации кредитов, сводящее всю смету воен. мин-ства к одной лишь формальности и создающее полную бесконтрольность в производстве воен. расходов. Хотя действующий в наст. время ежегодный В. б. и составляет часть общегосударственного, от к-раго отличается только характером расходов (бюджет этот преимущ-но расходный), тем не менее нормы, регулирующие последний, не распространяются в полной мере на В. бюджет. Бюдж. право народ. представительства в отношении рассмотрения и утверждения В. б. знач-но ограничено основ. законами. Имеется целый ряд сметных назначений (т. наз. «бронированных»), к-рые не подлежат обсуждению Г. Д. (ст. 71 и 73 осн. зак. и ст. 5 и 8 правил 8 мрт.). Здесь существует исключит. право исполнит. власти разрешать чрезвыч. сверхсметн. кредиты на потребности воен. времени и на особые воен. приготовления (ст. 17 прав. 8 мрт.), заключать госуд. займы для покрытия таких расходов (ст. 76 осн. зак.), а также производить непредусмотренные росписью неотложные расходы. Далее, в случае замедления в рассмотрении росписи Г. Д. или Г. С., остается в силе последняя утвержденная роспись, со всеми последовавшими изменениями; исполнит. же власть заключает для покрытия текущ. расходов госуд. заем и призывает на всел. службу необходимое число новобранцев, лишь бы это число не превышало призыва предшествовавшего года. При таких условиях создается значит. бесконтрольность в распоряжении народ. средствами, и законодат. учреждения фактически не всегда м. себе выяснить действит. потребности армии, хозяйств.-операционный план воен. мин-ства и хотя бы самую общую программу воен. реформ, предпринимаемых для гарантии обороны государства. О бюдж. праве наших законодат. учреждений мы скажем ниже более подробно. Рассмотрение правил 8 мрт. о порядке рассмотрения госуд. росписи и статей осн. зак., касающихся бюджета, наводит на мысль, что гл. мотивом этих актов было опасение возм-сти конфликта с Г. Д. в области бюджета и стремление составителей отмежевать область расходов, в к-рую Г. Д. совсем не допускается, а также оградить прав-ство на случай проявления Г. Д. самостоят. воззрений на бюдж. право. В особ-сти такая тенденция наблюдается в отношении В. б., в виду опасений, что Г. Д., в целях его сокращения, м. нанести существ. вред развитию вооруж. сил. Но, как показывает опыт иностр. гос-тв, такие опасения оказываются неосновательными. Везде народ. представители особенно ревниво стоят на страже существеннейшего интереса гос-тва — его внеш. безопасности и междунар. положения, а потому не только не ставят воен. мин-ство в затруднения относ-но осуществления действительно необходим. мероприятий, но даже указывают ему малейшие промахи в этом направлении. Госуд. защита, являясь главнейшей задачей госуд. упр-ния, в то же время представляется труднейшей. Практика жизни, с одной стороны, госуд. и финанс. наука — с другой, совершенно сходятся во взглядах на необходимость наиб. полного удовлетворения потребностей вооруж. силы, её устройства и содержания. Можно было бы сослаться на авторитет лучших представителей эконом. науки, как старейших (А. Смит), так и современных (проф. Рау, Л. Штейн, проф. Р. фон-Кауфман), а также юристов (Лабанд, Эсмен), к-рые все высказывают одну и ту же мысль, ярко выраженную Л. Штейном в след. словах: «Наша (финансовая) наука, если не желает быть увлечена в совершенно ей чуждые рассуждения, должна смотреть на вопрос о воен. расходах, как на законченный. Одно только неоспоримо — самый большой В. б. обходится дешевле войны». Но к этому основному принципу необходимы примечания. Одно из них выражено в словах проф. Р. фон-Кауфмана: «Расходы на войско и флот служат главнейш. цели гос-тва: его самосохранению, победе в предстоящей войне. Если эта цель не удовлетворена сполна, то всё, что израсходовано на воен. цели, растрачено понапрасну», или — другими словами — необходимы и целесообразны только такие расходы на войско, к-рые действительно обеспечивают ему победу и тем гарантируют безопасность государства. Другое примечание, не менее основательное, находим мы в труде воен. специалиста — проф. Газенкамцфа, к-рый говорит: «Гос-тво не может безнаказанно для своего благосостояния делать в мирн. время такие воен. расходы, к-рые превышают его средства и истощают платежные силы народа». Далее он поясняет свою мысль: «В мирн. время воен. вед-во д. ставить себе задачею сокращение воен. издержек до того наименьшего предела, к-рый допускается требованиями боев. готовности вооруж. сил и условиями полного благоустройства их во всех отношениях». Соврем. гос-тва, как известно, производят ежегодно от ⅕ до ⅓ всех госуд. расходов на вооруж. силы в мирн. время. Соотношение между общею суммою госуд. расходов и расходами воен. и мор. мин-ств уже 15 л. тому назад (по бюджетам 1869—97 гг.) выражалось следующей таблицей. (The Statesman’s Year-Book, 1897): {| {{trh|2|||text-align:center}} ! Обще-<br>госуд. <br>расходы. ! Расх. <br>воен. <br>мин-ства. ! Расх. <br>мор. <br>мин-ства. ! Всего <br>расходов на <br>воор. силу. ! rowspan="2" | %-е отно-<br>шение<br>воен. расх. <br>к общим. {{trh||4||text-align:center}} {{razr|Миллионов руб.}} {{tr|4=vertical-align:bottom}} Великобритания (без <br>индийской армии) | 950 | 171 | 207 | 374 | 39,8 {{tr}} Франция | 1.225 | 262 | 88 | 350 | 28,6 {{tr}} Россия | 1.414 | 284 | 60 | 344 | 24,3 {{tr}} Италия | 634 | 103 | 36 | 139 | 20,9 {{tr}} Австро-Венгрия | 1.136 | 187 | 13 | 200 | 17,6 {{tr}} Германия | 1.853 | 295 | 25 | 320 | 17,3 |} В этой таблице, однако, не принята в соображение разница в составлении и классификации бюдж. исчислений в разл. гос-твах; поэтому проф. Кауфман вычислил все расходы гл. европ. гос-тв, соответ-но их назначению, по статьям и параграфам бюджетов 1892—93 гг.; получилась неск. иная картина, о к-рой можно судить по след. таблице: {| {{trh|2|||text-align:center}} {{th|||-1}} Общегосуд. <br>расходы. {{th|||-1}} Расх. на <br>оборону <br>страны. {{th|2||-1}} %-е отнош.<br>расх. на го-<br>суд.оборону<br> кобщим. {{trh||2||text-align:center}} {{razr2|Миллионов руб}}. {{trc}} {{tab|Великобритания||25}} || {{indent|0.}}830 || 293 || 35,3 {{trc}} {{tab|Россия||25}} || 1.304 || 455 || 34,9 {{trc}} {{tab|Франция||25}} || 1.213 || 355 || 29,3 {{trc}} {{tab|Италия||25}} || {{indent|0.}}601 || 135 || 22,5 {{trc}} {{tab|Австрия||25}} || {{indent|0.}}521 || {{indent|0}}99 || 19,0 {{trc}} {{tab|Пруссия||25}} || 1.063 || 205 || 18,2 |} <small>{{razr2|Примечание}}. Расходы Пруссии включают долю участия в общеимперском бюджете; Австрия (без Венгрии), также включая долю участия в общем бюджете.</small> Т. обр., Россия, по величине воен. расходов, сравнит-но с проч. госуд. расходами, уступает только Великобритании; если же принять во внимание, что в этой последней принята дорого стоющая система комплектования войск путем вербовки, тогда как в России действует система общеобязат. воин. пов-сти, то следует признать, что на оборону страны у нас расходуется больше народ. средств, чем в других вел. державах. Хотя отношение воен. расходов к общим постепенно у нас уменьшается (абсолют. цифры, наоборот, возрастают), но это уменьшение (в 1877 г. — 33 %, в 1887 г. — 25,4 %, в 1897 г. — 22,1 %) не настолько знач-но, чтобы поколебать значение привед. цифр; доказательством м. служить след. нагляд. таблица, составленная по данным госуд. росписей за трехлетие 1904—06 гг.: {| {{trh|3|||text-align:center}} ! colspan="4" | {{ext|1.5|Обыкновенны}}е. ! rowspan="3" | %-е <br>отнош. <br>воен. <br>и общ. <br>расх. {{trh|4=text-align:center}} Расходы по <br>военному <br>мин-ству. {{th|||-1}} Расходы по <br>морскому <br>мин-ству. {{th|||-1}} Всего на <br>вооруженные <br>силы. {{th|||-1}} Общегосуд. <br>расходы. {{trh||4||text-align:center}} {{ext|4|Рубл}}и. {{tr}} {{tab|1904 г.||12}} {{tdr|4=-1}} 360.758.092 {{tdr|4=-1}} 112.469.722 {{tdr|4=-1}} 473.227.814 {{tdr|4=-1}} 1.909.222.029 {{tdr|4=-1}} 24,7 {{tr}} {{tab|1905 {{ditto|г.|символ=„}}||12}} {{tdr|4=-1}} 367.054.867 {{tdr|4=-1}} 116.637.050 {{tdr|4=-1}} 483.691.971 {{tdr|4=-1}} 1.916.065.571 {{tdr|4=-1}} 25,2 {{tr}} {{tab|1906 {{ditto|г.|символ=„}}||12}} {{tdr|4=-1}} 374.855.969 {{tdr|4=-1}} 104.079.406 {{tdr|4=-1}} 478.935.375 {{tdr|4=-1}} 2.018.076.550 {{tdr|4=-1}} 23,7 |} Рассматривая историю затрат громад. сумм на воен. надобности у нас в России за время действия предельн. бюджета, один из исследователей (''М. Боголепов'', Война и финансы) замечает: "За пять лет (1888—93 гг.) расходы воен. мин-ства по сравнению с предшествующим годом сразу возросли на 1.085.613 т. р. За это же время на воен. надобности были единоврем. выдачи в 30 и в 80 милл. р. След., за это пятилетие воен. вед-во потратило миллиард 200 милл. р. На след. 5-летие эта цифра целиком повторяется и к ней прибавляется еще 54.499 т. р., затем снова «на усиление боев. готовности к войне» еще 182.786 т. р. След., второе взятое нами 5-летие стоило воен. мин-ству уже 1½ миллиарда. В 3-м 5-летии (1899—1903) в воен. вед-ве повторяются сначала 1½ миллиарда и к этой сумме прибавляется для «усиления боев. готовности» еще 243 милл. р. Т. обр., это 5-летие обходится уже в миллиард семьсот милл. Но этим далеко не исчерпывается эконом. потеря гос-тва на содержание вооруж. сил в мирн. время. По вычислениям проф. Гулевича, гл. европ. гос-тва теряют ежегодно от привлечения в ряды армии рабочих рук: {| {{tr}} {{tab|Россия|743.000.000 руб.|40}} {{tr}} {{tab|Франция|632.000.000 {{ditto|руб.}}|40}} {{tr}} {{tab|Германия|621.000.000 {{ditto|руб.}}|40}} {{tr}} {{tab|Великобритания|330.000.000 {{ditto|руб.}}|40}} {{tr}} {{tab|Австро-Венгрия|288.000.000 {{ditto|руб.}}|40}} |} Состояние В. б. гл. иностр. гос-тв в связи с бюдж. численностью их армий выражалось в 1904—05 гг. в след. цифрах: {| class=standard {{trh|2}} В 1904—05 гг. ! colspan="3" | Бюджетная численность. ! colspan="3" | Воен. бюджет. {{trh}} Оф. и<br> чиновн. ! Н. чин. ! Лошад. ! colspan="3" | Всего обыкн. и <br>чрезвыч. расх. {{tr}} Во Франции | 31.588 | 588.184 | 144.642 | 226.695.000 р.{{iref}} {{tr}} В А.-Венгрии | 30.104 | 359.910 | 69.276 | 122.309.500 {{ditto|р.}}<ref>Не считая обоих ландверов и босно-герцег. войск.</ref> {{tr}} {{ditto|В|символ=„}} Германии<ref>По смете 1900 г.</ref> | 23.844 | 371.602 | 102.929 | 339.770.000 {{ditto|р.}}<ref>По смете 1900 г.</ref> {{tr}} {{ditto|В|символ=„}} Италии | 17.638 | 204.502 | 45.294 | 112.734.805 {{ditto|р.}}<ref>Вместе с дополнит. ассигнованиями.</ref> {{tr}} {{ditto|В|символ=„}} Великобритании {{tdc||2}} 295.505 | 43.839 | 342.450.000 {{ditto|р.}}<ref>Из них 40 милл. руб. на экстраордин. расходы в Южн. Африке, 2½ милл. на кит. экспедицию, 2½ милл. на Сомалиландскую экспедицию и 21 милл. на заготовление в Англии по особой программе мобилизацион. боев. запасов и предметов обмундирования.</ref> |} Численность нашей армии по мирн. времени определяется в 1.100 т. ч., включая сюда и к-с жандармов и погран. стражу, так что, без грубой ошибки, ее можно считать в среднем ок. 1 миллиона; а В. б. в 1904 г. по смете воен. мин-ства составлял 360.758.092 р. Сравнивая эти цифры, мы приходим к выводу, что Россия занимает первенствующее положение в отношении как численности армии, так и воен. расходов. Что касается численности нашей армии, то значительность её объясняется, гл. обр., обширностью госуд. тер-рии и длиною погранич. черты, нуждающейся в пост. воен. охране. Условия мобилизации и пост. возможность воен. действий на разл. фронтах нашей гр-цы м. оправдывать с воен. точки зрения необходимость содержания такой громад. армии в мирн. время. Значительность В. б. вызывает пост. тревогу госуд. власти, опасающейся перегрузки платежной способности населения. По послед. исчислениям (по сметам 1911—12 гг.), на каждую душу населения приблиз-но приходится воен. расходов: в Германии — 19,16, во Франции — 26,56, в Англии — 32,4 герм. марок. Исчисления эти, взятые из официоз. герм. источников, однако, очевидно тенденциозны. Поэтому обратимся к рассмотрению интересующего нас вопроса на основании других данных, составленных в отношении Италии до 1906 г., Соед. Штатов, России и Японии до 1908 г., Германии, Англии и Франции до 1909 г., по официально законченным и опубликованным данным, а за последующие годы по непроверенным еще официально данным. Нижеприведенные таблицы с наглядностью показывают соотношение в разл. гос-твах между численностью населения (в милл.) и воен. и в.-мор. расходами в продолжение послед. 10-ти лет, а также количество расходов, падающее на каждую душу населения (расходы исчислены в тысячах герм. марок), а именно: 1) В ''России:'' {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 138,0 | 741.141 | 5,37 | 216.875 | 1,57 | 6,94 {{tr}} 1903 | 139,7 | 757.987 | 5,43 | 246.104 | 1,76 | 7,19 {{tr}} 1904 | 141,5 | 804.458 | 5,69 | 243.902 | 1,72 | 7,41 {{tr}} 1905 | 143,0 | 816.646 | 5,71 | 252.059 | 1,76 | 7,47 {{tr}} 1906 | 144,5 | 809.689 | 5,60 | 224.812 | 1,56 | 7,16 {{tr}} 1907 | 146,0 | 876.177 | 6,00 | 189.454 | 1,30 | 7,30 {{tr}} 1908 | 147,6 | 918.306 | 6,22 | 187.707 | 1,27 | 7,49 {{tr}} 1909 | 149,5 | 1050.073 | 7,02 | 195.534 | 1,31 | 8,33 {{tr}} 1910 | 151,5 | 1030.314 | 6,80 | 197.675 | 1,30 | 8,10 {{tr}} 1911 | 153,6 | 1047.598 | 6,82 | 237.730 | 1,55 | 8,37 |} 2) В ''Германии'', за исключением в отношении мор. бюджета Киаочаоского оборонительного района и центр. в нём упр-ния: {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 58,0 | 669.180 | 11,54 | 205.356 | 3,54 | 15,08 {{tr}} 1903 | 58,8 | 659.970 | 11,22 | 212.628 | 3,62 | 14,84 {{tr}} 1904 | 59,7 | 647.078 | 10,84 | 206.555 | 3,46 | 14,30 {{tr}} 1905 | 60,6 | 697.126 | 11,50 | 231.483 | 3,82 | 15,32 {{tr}} 1906 | 61,5 | 752.640 | 12,24 | 245.473 | 3,99 | 16,23 {{tr}} 1907 | 62,4 | 806.831 | 12,93 | 290.883 | 4,66 | 17,59 {{tr}} 1908 | 63,3 | 827.459 | 13,07 | 337.708 | 5,33 | 18,40 {{tr}} 1909 | 64,2 | 868.628 | 13,31 | 410.701 | 6,39 | 19,70 {{tr}} 1910 | 64,9 | 807.223 | 12,44 | 434.045 | 6,69 | 19,13 {{tr}} 1911 | 65,7 | 816.299 | 12,43 | 450.330 | 6,85 | 19,28 |} 3) В ''Англии'' (нетто-расходы): {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 41,9 | 585.819 | 13,98 | 632.481 | 15,09 | 29,07 {{tr}} 1903 | 42,2 | 642.335 | 15,22 | 728.473 | 17,26 | 32,48 {{tr}} 1904 | 42,6 | 588.132 | 13,81 | 751.937 | 17,65 | 31,46 {{tr}} 1905 | 43,0 | 580.971 | 13,51 | 676.298 | 15,73 | 29,24 {{tr}} 1906 | 43,4 | 566.406 | 13,05 | 642.031 | 14,79 | 27,84 {{tr}} 1907 | 43,8 | 553.146 | 12,63 | 625.162 | 14,27 | 26,90 {{tr}} 1908 | 44,2 | 517.930 | 12,40 | 656.499 | 14,85 | 27,25 {{tr}} 1909 | 44,6 | 555.614 | 12,46 | 728.974 | 16,34 | 28,80 {{tr}} 1910 | 45,0 | 556.304 | 12,58 | 828.315 | 18,41 | 30,99 {{tr}} 1911 | 45,2 | 546.876 | 12,10 | 905.607 | 20,04 | 32,14 |} 4) Во ''Франции'': {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 39,05 | 584.327 | 14,96 | 242.875 | 6,22 | 21,18 {{tr}} 1903 | 39,10 | 564.977 | 14,45 | 243.753 | 6,23 | 20,68 {{tr}} 1904 | 39,15 | 536.311 | 13,70 | 234.371 | 5,98 | 19,68 {{tr}} 1905 | 39,20 | 603.147 | 15,39 | 254.143 | 6,48 | 21,87 {{tr}} 1906 | 39,30 | 693.968 | 17,66 | 246.386 | 6,27 | 23,93 {{tr}} 1907 | 39,30 | 657.564 | 16,73 | 252.563 | 6,48 | 23,21 {{tr}} 1908 | 39,40 | 668.216 | 16,96 | 264.628 | 6,72 | 23,68 {{tr}} 1909 | 39,50 | 696.904 | 17,64 | 278.152 | 7,04 | 24,68 {{tr}} 1910 | 39,50 | 697.720 | 17,66 | 300.460 | 7,61 | 25,27 {{tr}} 1911 | 39,60 | 718.483 | 18,14 | 333.628 | 8,42 | 26,56 |} 5) В ''Австро-Венгрии'', принимая во внимание общие расходы обоих соединенных гос-тв и их общегосуд. средства обороны страны: {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 46,2 | 358.559 | 7,76 | 43.045 | 0,93 | 8,69 {{tr}} 1903 | 46,6 | 367.471 | 7,89 | 42.744 | 0,92 | 8,81 {{tr}} 1904 | 47,0 | 377.868 | 8,04 | 42.730 | 0,91 | 8,95 {{tr}} 1905 | 47,4 | 419.126 | 8,84 | 96.647 | 2,04 | 10,88 {{tr}} 1906 | 47,8 | 392.455 | 8,21 | 48.618 | 1,02 | 9,23 {{tr}} 1907 | 48,2 | 387.589 | 8,04 | 55.148 | 1,14 | 9,18 {{tr}} 1908 | 48,8 | 378.999 | 7,77 | 48.565 | 1,00 | 8,77 {{tr}} 1909 | 51,0 | 405.169 | 7,94 | 53.922 | 1,06 | 9,00 {{tr}} 1910 | 51,5 | 407.151 | 7,91 | 56.744 | 1,10 | 9,01 {{tr}} 1911 | 52,0 | 444.031 | 8,54 | 104.769 | 2,01 | 10,55 |} 6) В ''Италии:'' {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 32,7 | 195.523 | 5,98 | 87.050 | 2,66 | 8,64 {{tr}} 1903 | 32,9 | 225.545 | 6,86 | 101.745 | 3,09 | 9,95 {{tr}} 1904 | 33,1 | 237.497 | 7,17 | 106.790 | 3,23 | 10,40 {{tr}} 1905 | 33,3 | 237.419 | 7,13 | 105.501 | 3,17 | 10,30 {{tr}} 1906 | 33,6 | 244.781 | 7,28 | 125.945 | 3,75 | 11,03 {{tr}} 1907 | 33,8 | 228.800 | 6,54 | 112.498 | 3,33 | 9,87 {{tr}} 1908 | 34,0 | 233.200 | 6,86 | 126.718 | 3,73 | 10,59 {{tr}} 1909 | 34,3 | 241.191 | 7,03 | 135.709 | 3,96 | 10,99 {{tr}} 1910 | 34,5 | 285.557 | 8,28 | 149.169 | 4,32 | 12,60 {{tr}} 1911 | 34,8 | 316.533 | 9,10 | 156.050 | 4,48 | 13,58 |} 7) В ''Сев.-Америк. Соединен. Штатах:'' {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 79,1 | 511.073 | 6,46 | 349.091 | 4,41 | 10,87 {{tr}} 1903 | 80,5 | 493.650 | 6,13 | 434.763 | 5,41 | 11,54 {{tr}} 1904 | 81,8 | 523.128 | 6,40 | 406.631 | 6,07 | 12,47 {{tr}} 1905 | 83,2 | 505.840 | 6,08 | 466.900 | 5,61 | 11,69 {{tr}} 1906 | 84,6 | 491.307 | 5,81 | 473.555 | 5,60 | 11,41 {{tr}} 1907 | 86,1 | 587.695 | 6,82 | 498.877 | 5,79 | 12,61 {{tr}} 1908 | 87,7 | 686.046 | 7,82 | 488.525 | 5,75 | 13,57 {{tr}} 1909 | 89,4 | 796.971 | 8,61 | 578.643 | 6,47 | 15,08 {{tr}} 1910 | 92,0 | 659.173 | 7,12 | 555.349 | 6,04 | 13,16 {{tr}} 1911 | 93,7 | 559.226 | 5,97 | 543.794 | 5,71 | 11,68 |} 8) В ''Японии:'' {| class=standard {{trh|2}} Года. {{th|2}} Народона-<br>селение. {{th||2}} Расходы на <br>армию. {{th||2}} Расходы на <br>флот. {{th|2}} Всего расх.<br>на вооруж.<br>силы на 1 д.<br>населения. {{trh}} Всего. ! На 1 д. <br>насел. ! Всего. ! На 1 д. <br>насел. {{tr}} 1902 | 46,0 | 103.828 | 2,26 | 76.285 | 1,66 | 3,92 {{tr}} 1903 | 46,7 | 98.458 | 2,11 | 75.847 | 1,62 | 3,73 {{tr}} 1904 | 47,3 | 25.385 | 0,54 | 43.288 | 0,92 | 1,46 {{tr}} 1905 | 47,9 | 23.319 | 0,49 | 49.165 | 1,03 | 1,52 {{tr}} 1906 | 48,6 | 142.526 | 2,93 | 129.941 | 2,67 | 5,60 {{tr}} 1907 | 49,2 | 264.692 | 5,38 | 151.772 | 3,08 | 8,46 {{tr}} 1908 | 49,8 | 297.791 | 5,98 | 150.315 | 3,02 | 9,00 {{tr}} 1909 | 50,5 | 184.551 | 3,65 | 151.309 | 3,00 | 6,65 {{tr}} 1910 | 51,1 | 179.516 | 3,51 | 158.310 | 3,10 | 6,61 {{tr}} 1911 | 51,7 | 206.430 | 3,99 | 180.815 | 3,50 | 7,49 |} Принимая во внимание среднее за 10 л. количество расходов на содержание армии, падающее на каждую душу населения, получим следующий, в возрастающем порядке, ряд: Япония (3,58), Россия (6,08), С.-Амер. Соед. Штаты (6,72), Италия (7,23), Австро-Венгрия (8,29), Германия (12,14), Англия (13,17), Франция (16,34); несколько разнится этот ряд, если взять падающее на каждую душу населения количество расходов, производимых на содержание всех вооруж. сил, т. е. армии и флота, а именно: Япония (5,44), Россия (8,67), Австрия (9,02), Италия (11,70), С.-Амер. Соед. Штаты (13,41), Германия (16,70), Франция (22,97) и Англия (29,62). Т. обр., Россия в каждом из этих рядов занимает весьма скромно второе место. По сравнению, напр., с Францией в России на каждую душу падает в 2½ раза меньше расходов на содержание армии и в 3 раза меньше Англии на содержание вооруж. сил вообще. Было бы, однако, крупной ошибкой заключить на этом основании, что В. б. в России менее обременителен, чем в других (кроме Японии) главнейш. гос-твах, т. к. абсолют. цифры ничего еще не говорят; надо принять во внимание платеж. способность кажд. гос-тва, а в частности налогоспособность единицы населения в зав-сти от обременения другими госуд. налогами. Однако, столь широкое обследование вопроса значительно расширило бы рамки наст. статьи, посвященной, гл. обр., рассмотрению самого В. бюджета. Что касается отношения воен. сметы к общ. бюджету, то, по данным нем. официозной печати, в Германии оно составляет 15,5 %, а во Франции — 34 %. По исчислениям полк. Гедке, налог на душу населения на покрытие воен. расходов в Германии будет гораздо больший, если принять во внимание пенсии и стоимость содержания однолет. вольноопределяющихся, число к-рых составляет ок. 23 т. ч. и расходы на содержание к-рых хотя и не падают на казну, но всё же ложатся на население. Точно также, по данным Гедке, общий бюджет Германии по смете 1911—12 гг. составляет 2.924.945.730 мар., а военно-морской с пенсиями — 1.423.660.500 мар. или 48 % общего бюджета, тогда как во Франции по тому же расчету процент этот равняется лишь 29. Как бы то ни было, но чрезмерность воен. расходов приводит многих к мысли о настоят. необходимости их сокращения. Нек-рые, напр., тот же Гедке, указывая на дешевизну принятой в Швейцарии милицион. системы, исчисляют, что применение этой системы в Германии доставило бы ежегод. сбережение в 347 милл. мар. Не допуская, однако, возм-сти полного применения её для Германии, Гедке пропагандирует постепен. уменьшение срока службы, что, в конце концов, приблизило бы существующую систему к милиционной и удешевило бы ее. Изв. франц. парлам. деятель, председ ль бюдж. к-сии г. Мессими, усматривает возм-сть уменьшения воен. расходов в более совершенной внутр. орг-ции армии. Всё лишнее, обременяющее ныне непроизводительно для армии В. б., он предлагает отбросить самым решит. образом, приведя слож. бюрократ. орг-цию армии к наиб. простой, подвижной и дешевой форме, по принципу строев. упр-ния; кажд. воен. расход д. б. строго соразмерен с действит. в нём потребностью; г. Мессими в своем докладе бюдж. к-сии в 1906 г. предложил даже ряд реформ, направленных к упрощению и удешевлению упр-ния и содержания армии, а именно: реорг-цию верхов. воен. совета, сокращение числа генер. должностей, сокращение числа войск. единиц, реорг-цию ген. штаба и офиц. состава армии и т. д. Наконец, существуют еще предложения сократить самую численность армии т. обр., чтобы, не уменьшая числа войск. единиц, уменьшить их штатную в мирн. время численность, улучшив кадровый их состав. Можно, разумеется, много сказать за и против каждого из упомянутых способов сокращения В. бюджета. Мессими даже находит, что это — «задача трудная, тем более, что против этой реформы создается страшная коалиция всех интересов тех, кто среди армии и вне её мирно живет эксплуатацией вооруж. мира». Россия также, по-видимому, вступает на путь реорг-ции своего воен. дела, при чём в основу реформы лягут безусловно и эконом. соображения. Начало этой реорг-ции положено в 1910 г.; со времени утверждения сметы этого года б. осуществлено 60 разл. мероприятий за счет сокращения других расходов без испрошения кредитов через законодат. учреждения (в порядке 96 ст. осн. зак.) и, наконец, б. осуществлены реорг-ция всех центр. упр-ний воен. мин-ства, реорг-ция войск. частей пехоты, арт-рии, инж. и ж.-д. войск, изменение дислокации армии и преобразование интенданства. Обратимся теперь к более подробному рассмотрению В. б. в России параллельно с бюджетами главнейш. европ. держав и с бюджетами наших вост. соседей: Японии и Китая. По смете 1912 г. на обыкн. расходы воен. мин-ства исчислено 494.298 т. р., почти на 12 милл. более прошлогоднего, что объясняется абсолют. ростом обыкн. расходов В. б., увеличением расходов для производства учебн. сборов, вздорожанием предметов довольствия войск и, наконец, расходами на нов. мероприятия. Отметим, что к упомянутым 12 милл. следует еще прибавить 4,6 милл. р., не вошедшие в смету на перевооружение арт-рии, т. к. операция эта в 1911 г. закончена. Кроме того, в сметн. исчисления на 1912 г. входят и условн. кредиты, что надо иметь в виду также при рассмотрении расходов по группам. Рассматривая обыкн. расходы по В. б. за посл. 3-летие в разл. гос-твах, мы получим след. таблицу: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th|||-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 473.960 | 480.701 | 482.682 т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|369.120|4.937|right}} | {{дробь2|386.780|35.351|right}} | {{дробь2|393.835|33.950|right}} {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 197.501 | 197.935 | 212.872 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 244.691 | 261.977 | 272.234 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 274.350 | 277.600 | 276.900 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Италии {{td-|2}} | 125.000 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 72.291 | 76.290 | 76.370 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{td-|2}} | 89.595 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Швеции {{td-|2}} | 28.642 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Турции {{td-|2}} | 81.000 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Сербии {{td-|2}} | 68.100 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Бельгии {{td-|2}} | 22.500 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Голландии {{td-|2}} | 21.170 {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} С.-Ам. С. Шт. {{td-|2}} | 174.085 {{ditto|т. |р.}} |} Рассматривая эту таблицу, как и последующие, следует иметь в виду, что в Германии обыкн. расходы разделяются на текущие и единовременные, первые показаны в таблицах над чертою, а вторые под чертой. Кроме того при исчислении не были приняты во внимание расходы на воен. нужды Баварии, в к-рой обыкн. расходов было: в 1909 г. — {{дробь2|34.207|4.937|right}}, в 1910 г. — {{дробь2|35.937|3.766|right}}, в 1911 г. — {{дробь2|36.130|3.514|right}} т. р. В расходах Австрии показаны лишь расходы на импер. армию и частью на гонвед, расходы же на ландвер не показаны; в числе обыкн. расходов приняты в расчет и чрезвыч. расходы на воен. нужды Боснии и Герцеговины (12,7 милл. крон в 1911 г.). В расходы Франции не включены расходы: 1) на содержание колониал. войск, составлявшие в 1909 г. — 13.272, в 1910 — 14.585 и в 1911 — 14.391 т. р.; 2) на содержание жандармерии, составлявшие в 1909 г. — 12.933, в 1910 — 13.348 и в 1911 — 13.794 т. р. Наконец, в Японии имеется еще особый бюджет (остаток воен. фонда), по к-рому расходы были в 1909 г. — 11.911, в 1910 — 7.504 и в 1911 — 2.650 т. р. При сравнении обыкн. воен. расходов обращают на себя внимание их огромные размеры в России, но это обстоятельство объясняется, гл. обр., необходимостью для России, в виду огром. протяжения её сухопут. границ, обширности тер-рии и возм-сти одноврем. воен. действий на неск. театрах, содержать в мирн. время армию численностью знач-но большую, чем другие державы. Наряду с обыкн. расходами надо рассмотреть и чрезвыч. расходы на пополнение запасов, на усоверш-ние госуд. обороны (кр-сти, стратегич. ж. д.) и на особые воен. мероприятия. По нашей смете таких расходов исчислено к условн. отпуску — 69.979 т. р. и на расходы, вызванные последствиями рус.-яп. войны — 150 т. р., а всего 70.129 т. р. За посл. 3-летие чрезвыч. воен. расходы были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 80.841 | 50.350 | 48.850 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | 19.314 | 10.417 | 10.968 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 40.560 | 23.182 | 11.736 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 24.858 | 32.779 | 31.900 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии {{tdc||2}} Не производились | 23.000 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Италии {{td-|3}} | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 71.616 | 59.612 | 59.784 | {{ditto|т. |р.}} |} Чрезвыч. расходы в России и Японии занимают первое место, т. к. увеличение их зависит в значит. мере от последствий рус.-яп. войны. В Австрии имеются еще особ. чрезвыч. расходы, составлявшие в 1911 г. — 10.725 т. р. Обращаясь затем к детальному рассмотрению воен. расходов, повторим, что в смете воен. мин-ства однородные по назначению расходы сведены в группы, к-рых около 27. Бюдж. к-сия Г. Д., при рассмотрении смет воен. мин-ства на 1908 г., высказала, м. проч., заключение о необходимости объединения отдел. смет (девяти частных смет гл. упр-ний), а финанс. к-сия Г. С., при рассмотрении смет на 1909 г., отметила, что раздробленность однород. расходов по многим отдел. сметам воен. мин-ства затрудняет составление ясного представления об общей сумме издержек на изв. потребность; идя навстречу законодат. палатам, воен. мин-ство с 1910 г., наряду с отдел. сметами, составляет общую объяснит. к ним записку, сопровождаемую подроб. сводом всех расходов воен. вед-ва, в к-ром однород. потребности, распределяемые по разл. сметам, по возм-сти объединены в общих группах. Желая применить при детальн. рассмотрении воен. расходов сравнит. метод, мы, в свою очередь, придерживаясь сметной классификации, сопоставляем такие же сводки, извлеченные из иностр. бюджетов, при чём в виду отсутствия полного соответствия в группировке расходов, принятой в бюджетах разл. гос-тв, однород. расходы лишь по возм-сти объединены в группы, соответствующие нашей сметн. классификации. Первое место в этой группировке занимают расходы на содержание ''центр. администр. учреждений'', разумея как личн. их состав, так и хозяйств. расходы. На 1912 г. расходы эти определены в воен. нашей смете в 5.091 т. р. За посл. 3-летие рассматриваемые расходы наглядно видны из след. таблицы: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 4.774 | 5.084 | 5.030 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | 3.973 | 4.773 | 4.769 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 2.423 | 2.482 | 2.807 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 11.174 | 11.369 | 11.561 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 10.998 | 10.834 | 10.641 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 2.230 | 2.197 | 3.927 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||2}} Нет сведений | 2.116 | {{ditto|т. |р.}} |} Первое место в этой группе расходов принадлежит Франции и Англии, странам с сильно развитой централизацией воен. управления. У нас в 1910 г. центр. воен. упр-ние подверглось значительной реформе (включение в состав воен. мин-ства Александровского ком-та о раненых, учреждение ком-та ген. штаба и креп. к-сии, расширение гл. упр-ния ген. штаба и гл. штаба и соответственное переустройство прочих гл. управлений), но расходы не уменьшились, а напротив того, возросли. Бюдж. к-сия при рассмотрении бюджета 1911 г. обратила на это внимание и не признала реорганизацию центр. учреждений произведенной достаточно целесообразно. На ''местные административные учреждения'' (личный состав и хозяйственные расходы), считая и расходы по содержанию технических заведений (инженерные, артиллерийские и т. д.), израсходовано: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 11.515 | 10.590 | 10.904 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|12.189|242|right}} | {{дробь2|12.834|138|right}} | {{дробь2|13.054|96|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 7.603 | 9.163 | 9.331 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 11.300 | 12.040 | 12.780 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 5.596 | 5.608 | 5.952 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 5.937 | 6.127 | 5.130 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||3}} Сведений не имеется. | |} <small>''Примечание''. В Германии обыкновенные расходы разделяются на текущие и единовременные; первые показаны над чертой, вторые под нею.</small> Первое место в этой группе расходов принадлежит Германии, где принцип децентрализации воен. упр-ния, благодаря тому, что Германия представляет из себя объединенную из многих отд. гос-тв империю, нашел полное применение; кроме того, Германия не жалеет средств на развитие своих технич. заведений. Второе место занимает Франция, а за нею идет Россия, с её в.-окружной системой. В расходах этой группы за 1909 г. показаны также пособия и награды и др., включенные затем в последующие годы в другую группу. В 1912 г. предположено на местн. учреждения 10.820 т. р. Со времени предполагаемой передачи Аму-Дарьинск. флотилии (расходы на к-рую входят в наст. группу) в мин-ство пут. сообщ. и сокращения штатов окр. интенд. упр-ний, м. будет ожидать уменьшения расходов по этой статье. ''На воен. юстицию'' в 1912 г., на содержание в.-судн. учреждений, исчислено 1.352 т. р., а на самый суд и тюр. часть 2.275 т. р.; за последнее 3-летие расходовалось: {| {{trh|2|||text-align:center}} Государства. {{th||2|-1}} В 1909 г. {{th||2|-1}} В 1910 г. {{th||3|-3}} В 1911 г. {{trh|4=text-align:center}} Воен.-суд.<br>учрежд. ! Суд и<br>тюр. часть. ! Воен.-суд.<br>учрежд. ! Суд и<br>тюр. часть ! Воен.-суд.<br>учрежд. ! Суд и<br>тюр. часть. {{trc}} В России {{td-|2}} | 1.353 {{td-}} | 1.354 | 2.186 | т. р. {{trc}} {{ditto|В}} Германии | 1.338 | 405 | 1.395 | 400 | 1.410 | {{indent|0.}}384 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | | | | {{trc}} {{ditto|В}} Австрии | colspan="2" | 561 | colspan="2" | 592 | {{indent|0.}}520 | {{indent|0.0}}92 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Франции | {{indent|0.}}296 {{td-}} | {{indent|0.}}333 | 132 | {{indent|0.}}344 | {{indent|0.}}140 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Англии | {{indent|0.0}}40 | 483 | {{indent|0.0}}40 | 459 | {{indent|0.0}}40 | {{indent|0.}}447 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Японии {{td-}} | {{indent|0}}69 {{td-}} | {{indent|0}}74 {{td-}} | {{indent|0.0}}69 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Китае | colspan="7" | {{razr2|Сведений не имеется}}. |} К сожалению, по сметам воен. мин-ства за 1909 и 1910 гг. совершенно невозможно выделить расходы на суд и тюрем. часть, т. к. они разнесены по разным другим группам. Интересно отметить, что, несмотря на огромную в России воен. подсудность, на отмеченную даже в объяснит. записке, приложенной к смете воен. мин-ства, перегрузку воен. судов делами (по сенатор. ревизиям), расходы на особое у нас в.-судеб. вед-во сравнительно очень незначительны, что объясняется незнач-ностью штат. окладов чинам в.-судеб. ведомства. К расходам по воен. упр-нию (администрация и суд) следует еще отнести и ''разные расходы'', как-то, пособия по разл. случаям, награды и т. п.; подоб. расходов по в. вед-ву немало, а потому они выделены в особ. группу; таких расходов было: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России {{td-}} | 6.111 | 4.745 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | 3.735 | 3.768 | 3.857 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 2.800 | 1.140 | 1.090 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 340 | 333 | 343 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 11.040 | 10.489 | 9.639 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 1.321 | 1.395 | 1.200 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Китае | colspan="4" | Сведений не имеется. |} Надо оговориться, что в отношении Австрии выше в графах показан лишь расход на импер. армию. Чрезвыч. расходы на Боснию и Герцеговину распределены по соответств. группам обыкн. расходов, расход же по ландверу, за неимением данных, невозможно выделить, т. к. он показан общей цифрой вместе с расходами по довольствию войск, в общей сумме 37.625 т. р. Нельзя не отметить поразительно малый, по сравнению с проч. державами, расход на награды, пособия и т. п. во франц. армии. Что касается нашей сметы, то по группировке 1909 г. расходов этих выделить невозможно. В 1911 г. расходы уменьшились вследствие исключения единоврем. расхода по выдаче пособий оф-рам, потребовавшихся по случаю передвижения войск, вызванного нов. дислокацией. На 1912 г. расходов по данной группе исчислено — 4.802 т. р. Огром. сумму денег тратить на пособия, награды и т. п. Англия, благодаря принятой в ней системе комплектования армии и разбросанности колон. войск. Приступая далее к рассмотрению расходов по довольствию войск, выделим раньше всего ''обмундирование'' и ''снаряжение'', на к-рые расходовалось: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 48.625 | 47.707 | 47.613 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|18.374|2.500|right}} | {{дробь2|19.295|1.141|right}} | {{дробь2|19.292|857|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 7.843 | 11.379 | 8.824 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 23.173 | 22.224 | 23.773 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 13.181 | 14.822 | 13.230 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 8.242 | 8.029 | 7.508 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||2}} Свед. не имеется. | 4.600 | {{ditto|т. |р.}} |} На 1912 г. этих расходов по смете в. мин-ства исчислено 48.427 т. р.; колебания в суммах ежегод. расходов зависят, гл. обр., от изменения цен на предметы веществ. довольствия. След. группа — расходы на ''продовольствие'' и ''фураж'' с привар. и корм. деньгами. На 1912 г. по этой группе исчислено по нашей смете 120.359 т. р.; за посл. 3-летие расходы эти были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 128.075 | 119.396 | 113.474 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|77.569|2.170|right}} | 78.474 | 76.633 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 40.062 | 61.740 | 37.975 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 77.210 | 85.100 | 87.378 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 33.579 | 38.595 | 34.462 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 22.263 | 22.044 | 20.991 | {{ditto|т. |р.}} |} В Китае расходы на продовольствие и фураж объединены с денеж. довольствием и в 1911 г. составляли 56.885 т. р. Абсолют. цифры этих расходов, разумеется, не показывают стоимости продовольствия кажд. н. чина; тем более трудно об этом судить вследствие того, что, напр., в расходах Австрии не показаны расходы по гонведу и ландверу, но, если принять в соображение, что в России числен. состав армии по мирн. времени знач-но превышает числ-сть друг. армий, — а именно: почти вдвое больше франц., втрое больше герм. и австр. и почти в 5 раз более английской, — то следует прийти к заключению, что на продовольствие, равно как и на др. виды довольствий нашей армии тратится несравненно менее, чем в др. державах. ''Денежное довольствие'' на 1912 г. исчислено воен. мин-ством в сумме 106.228 т. р.; за посл. 3-летие расходы эти составляли: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 124.288 | 99.268 | 103.881 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|68.511|223|right}} | 73.659 | 74.087 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 34.886 | 42.008 | 90.836 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 50.829 | 53.650 | 53.758 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 67.882 | 67.571 | 68.012 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 18.017 | 25.302 | 23.826 | {{ditto|т. |р.}} |} Даже из этих абсолют. цифр наглядно видно, что денеж. довольствие офиц. и н. чинов в России знач-но меньше, чем в других гос-твах, в особенности по сравнению с Англией, если принять во внимание указанную выше числит. разницу армии; что касается, в частности, резкого повышения в 1911 г. расходов Австрии на денеж. довольствие, то это объясняется тем, что в исчислении этого расхода в 1911 г. введены и расходы на содержание жандармерии, воен. полиции и ландвера. На ''обоз'' в 1912 г. исчислено по смете воен. мин-ства 767 т. р., а за посл. 3-летие расходы эти составляли: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России {{td-}} | 748 | 764 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|850|952|right}} | {{дробь2|890|1.045|right}} | {{дробь2|927|1.242|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 138 | 136 | 176 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 407 | 504 | 504 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 1.960 | 2.430 | 1.800 | {{ditto|т. |р.}} |} Можно, т. обр., даже по этим цифрам судить, что в Германии, благодаря большим затратам на усоверш-ние обоз. части, достигнута наиб. подвижность армии. Относ-но яп. и кит. армий вопрос этот по бюдж. исчислению выяснить невозможно. Расходы на ''в.-санитарное дело'' исчислены по смете воен. мин-ства на 1912 г. в общ. сумме 24.875 т. р. В эту общ. сумму входят расходы на довольствие больных и содержание лечеб. зав-ний и расходы на содержание в.-санит. персонала, на в.-медиц. ак-мию и в.-фельдш. школы; на ветерин. часть исчислено 1.699 т. р. Расход этот за посл. 3-летие выразился след. образом: {| {{trh|2|||text-align:center}} Государства. {{th||2|-1}} В 1909 г. {{th||2|-1}} В 1910 г. {{th||3|-3}} В 1911 г. {{trh|4=text-align:center}} Медиц.<br>часть. ! Ветер.<br>часть. ! Медиц.<br>часть. ! Ветер.<br>часть. ! Медиц.<br>часть. ! Ветер.<br>часть. {{trc}} В России {{td-|4}} | 24.341 | 1.550 | т. р. {{trc}} | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | | | | {{trc}} {{ditto|В}} Германии | colspan="2" | {{дробь2|8.998|1.377|right}} | colspan="2" | {{дробь2|10.559|951|right}} | colspan="2" | ? | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} | colspan="2" | | colspan="2" | | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | {{trc}} {{ditto|В}} Австрии | colspan="2" | 4.452 | colspan="2" | 4.364 | colspan="2" | 6.247 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Франции | colspan="2" | 3.939 | colspan="2" | 5.140 | colspan="2" | 5.139 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Англии | 4.690 | 443 | 4.814 | 483 | {{indent|0}}4.545 | {{indent|0.}}473 | {{ditto|т. |р.}} {{trc}} {{ditto|В}} Японии | 1.853 {{td-}} | 1.747 {{td-}} | {{indent|0}}1.782 {{td-}} | {{ditto|т. |р.}} |} Расходы ''по передвижению войск и грузов, на командировки'' и ''почт.-телеграфные'' на 1912 г. — 16.161 т. р.; за ближ. же годы расходы эти были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 12.950 | 15.068 | 15.750 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|6.125|30|right}} | {{дробь2|6.340|36|right}} | {{дробь2|6.036|2|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 1.842 | 3.974 | 4.453 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 7.485 | 9.307 | 9.407 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 8.018 | 8.119 | 8.470 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 4.578 | 4.260 | 3.988 | {{ditto|т. |р.}} |} В виду пост. возрастания у нас этого расхода, Г. Д. настаивает на скорейшей разработке нов. положения о путев. довольствии в-служащих. ''На ремонт лошадей:'' в 1912 г. — 5.735 т. р., а в ближ. годы этот расход был: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 4.188 | 5.455 | 5.389 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|8.994|521|right}} | {{дробь2|9.737|669|right}} | {{дробь2|9.579|104|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 3.004 | 3.333 | 3.861 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 7.617 | 8.205 | 8.410 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 1.940 | 1.750 | 1.510 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 1.771 | 1.851 | 1.864 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||2}} Сведений нет | 752 | {{ditto|т. |р.}} |} На ''специальное обучение войск'' (учебн. команды, практ. занятия, полигоны, стрельбища и т. д.) предположено по смете воен. мин-ства — 18.142 т. р.; в ближ. годы б. израсходовано: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 5.660 | 13.331 | 17.285 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|3.116|6.353|right}} | {{дробь2|3.249|2.939|right}} | {{дробь2|2.681|5.908|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 376 | 517 | 3.599 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 7.617 | 8.205 | 8.410 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 1.940 | 1.750 | 1.510 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 1.771 | 1.851 | 1.864 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||2}} Сведений нет | 752 | {{ditto|т. |р.}} |} Расходы на ''размещение войск'' (кварт. довольствие, содержание, освещение, отопление, водоснабжение и т. д.) по нашей смете в 1912 г. — 41.571 т. р., в ближ. же годы были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | ? | 41.670 | 42.162 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|28.725|69|right}} | {{дробь2|31.321|36|right}} | {{дробь2|32.802|19|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 14.417 | 16.055 | 9.798 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 6.522 | 6.887 | 6.989 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 10.990 | 11.983 | 11.050 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 1.319 | 1.406 | 1.386 | {{ditto|т. |р.}} |} Разница между расходами в России и в др. державах по этой группе зависит в значит. мере от неправ. расчета у нас отопления и освещения. Хотя в 1906 г. и составлен новый проект положения об отпуске топлива, но он до сих пор еще не введен в действие, т. к. еще не закончена разработка нов. системы войсков. хозяйства. ''Заготовление, содержание и ремонт инж. имущества'' по нашей смете 1912 г. предположены на 2.967 т. р.; в посл. 3-летие расходы эти были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 1.456 | 3.940 | 1.924 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|2.570|1.665|right}} | {{дробь2|2.652|1.176|right}} | {{дробь2|2.720|613|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 138 | 634 | 206 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 3.874 | 5.180 | 5.612 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 979 | 1.305 | 1.711 | {{ditto|т. |р.}} |} ''Арт. довольствие'' (изготовление арт-рии, оружия и предметов арт. снабжения, а также содержание, ремонт и хранение арт-рии и оружия) исчислено по смете воен. мин-ства на 1912 г. в 16.634 т. р., т. е. меньше, чем в прошлые годы, в виду прекращения ассигнования на перевооружение скоростр. арт-рией, произведенное с 1909—11 гг. и обошедшееся в 161.204 т. р.; в посл. 3-летие расходы эти были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 33.366 | 26.580 | 21.274 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|19.966|19.354|right}} | {{дробь2|21.313|18.199|right}} | {{дробь2|22.212|16.070|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 6.969 | 5.593 | 3.097 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 8.658 | 9.307 | 9.979 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 13.965 | 12.487 | 11.236 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 5.940 | 6.386 | 6.151 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||2}} Сведений нет | 11.141 | {{ditto|т. |р.}} |} Расходы на арт. довольствие в Австрии и Франции в значит. мере отнесены на чрезвыч. расходы, а потому не вошли полностью в указанные в таблице суммы. ''Строительные расходы'' исчислены у нас на 1912 г. в сумме 32.528 т. р.; на оборонит. работы — 4.809 т. р. и на необоронит. — 27.719 т. р.; к сожалению, по сметам иностр. гос-тв почти не представляется возможным выяснить размеры этих расходов, разбитых по разл. статьям сметы и частью отнесенных в чрезвыч. расходы; неск. полнее выражены необоронит. работы, как это видно из нижеслед. таблицы: {| {{trh|2|||text-align:center}} Государства. {{th||2|-1}} В 1909 г. {{th||2|-1}} В 1910 г. {{th||3|-3}} В 1911 г. {{trh|4=text-align:center}} Оборо-<br>нит. ! Необо-<br>рон. ! Оборо-<br>нит. ! Необо-<br>рон. ! Оборо-<br>нит. ! Необо-<br>рон. ! {{trc}} | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | | | | | | {{tr}} В России {{tdc||2}} 22.209 | 4.706 | 29.328 | 4.709 | 28.049 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии {{tdc}} ? | {{дробь2|1.964|5.048|right}} {{tdc}} ? | {{дробь2|2.080|4.819|right}} {{tdc}} ? | {{дробь2|2.126|4.054|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{trc}} | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | colspan="2" | {{brace2|7|d}} | | | | {{tr}} {{ditto|В}} Австрии {{tdc||2}} 4.706 {{tdc||2}} 2.222 | 376 | 1.648 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции {{tdc}} ? | 1.934 {{tdc}} ? | 1.999 {{tdc}} ? | 2.036 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 8.439 | 14.156 | 8.209 | 14.861 | 9.202 | 12.708 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||4}} Сведений не имеется | 288 {{tdc}} ? | {{ditto|т. |р.}} |} Знач-ность расходов у нас на необоронит. работы объясняется обшир. планом казарм. сооружений в Европ. России и Сибири (85½ милл. р.), постепенно выполняемым с 1906 г. ''Расходы по учен. и учебн. частям'' на 1912 г. исчислены у нас в 16.680 т. р.; в ближ. годы они были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 14.913 | 15.677 | 16.282 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | {{дробь2|4.426|579|right}} | {{дробь2|4.711|358|right}} | {{дробь2|4.717|637|right}} | {{дробь2|{{ditto|т. |р.}}|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 3.472 | 3.370 | 4.731 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 5.097 | 4.188 | 4.558 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 2.782 | 2.787 | 2.796 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 2.602 | 2.773 | 2.674 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Китае {{tdc||2}} Сведений нет | 6.242 | {{ditto|т. |р.}} |} Т. обр., на в.-образоват. часть Россия ассигнует знач-но больше, чем др. державы, денеж. средств. Расходы ''на воен. духовенство и духовные нужды'' исчислены у нас на 1912 г. в количестве 1.876 т. р.; в 1911 г. эти расходы составляли — 2.117 т. р.; в иностр. армиях м. б. установлены лишь по нек-рым сметам, именно: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | 604 | 655 | {{дробь2|664|56|right}} | {{дробь2|т. р.|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 1.246 | 246 | 259 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 684 | 684 | 689 | {{ditto|т. |р.}} |} Расходы ''по приему новобранцев'' на службу до сдачи их в войска у нас на 1912 г. — 2.650 т. р.; в предыдущее 3-летие: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 2.534 | 2.715 | 2.715 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 115 | 200 | 251 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 152 | 154 | 155 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 416 | 390 | 352 | {{ditto|т. |р.}} |} В виду отсутствия у нас территор. системы комплектования армии, расходы эти в России еще более знач-ны, но в приведенных нами суммах не указаны расходы собственно по перевозке новобранцев, а также расходы, сопряженные с перевозкой. Расходы по производству ''учебн. сборов'' на 1912 г. по смете в. мин-ства — 8.437 т. р., — знач-но больше, чем в предыдущие годы, вследствие установления в нек-рых воен. округах большей продолж-сти сборов и орг-ции их на основаниях, более отвечающих соврем. требованиям подготовки войск; в предыдущие годы эти расходы были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В России | 4.444 | 452 | 5.905 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Германии | 2.610 | 2.762 | 2.844 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | ? | 2.976 | 6.177 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 1.406 | 1.480 | 1.587 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 11.640 | 12.420 | 12.910 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 1.862 | 1.841 | 1.847 | {{ditto|т. |р.}} |} Надо, впрочем, оговориться, что в расходах Японии на учебн. сборы показаны также и ''расходы на маневры;'' к сожалению, у нас по сметам эти посл. расходы совершенно не выделены, в проч. же гос-твах они составляли: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В Германии | 1.222 | 1.180 | 1.180 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | ? | ? | 1.792 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 1.480 | 2.368 | 3.111 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 1.861 | 2.561 | 2.500 | {{ditto|т. |р.}} |} Расходы на ''топограф. и картограф.'' работы и съемки кр-стей исчислены в 682 т. р., т. е. почти в тех же размерах, что и в 1911 г., вследствие недостаточности личн. состава для надлежащ. их развития. По введении в действие принятых в воен. вед-ве мер для увеличения этого персонала (расширение В.-топогр. уч-ща), с 1915 г. расходы на эту надобность д. будут возрасти. Для возможного же увеличения, при соврем. составе к-са топографов, площади съемоч. работ воен. вед-во с 1907 г. изменило масштаб съемок, чем достигло ежегод. увеличения снимаемой площади в 2½ раза. В иностр. армиях эти расходы были: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В Германии | {{дробь2|586|48|right}} | {{дробь2|657|41|right}} | {{дробь2|660|32|right}} | {{дробь2|т. р.|{{ditto|т. |р.}}|матрица=}} {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | ? | 200 | 197 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 555 | 610 | 649 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 114 | 198 | 175 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Японии | 7 | 7 | 7 | {{ditto|т. |р.}} |} Одним из крупн. расходов по группе расходов спец. характера представляется расход на ''секретные'' надобности, достигающий у нас по смете 1912 г. — 2.033 т. р.; в иностр. В. б. секрет. расходы обык-но замаскированы настолько, что их почти невозможно выделить; только во франц. бюджете эти расходы показаны приблиз-но в сумме 196 т. р. в год (за посл. 3-летие) и в японском — в размере 319 т. р. Рассмотрим в заключение расходы ''по пенсион. обеспечению'' в-служащих. У нас в России по этой группе исчислено на 1912 г. расходов всего на 6.845 т. р., т. е. на 80 т. р. более, чем в 1911 г., вследствие, гл. обр., увеличения исчисления 6 % вычетов в эмерит. кассу. Собственно расходы этой группы предназначаются на выдачу пенсий и пособий лицам, служившим по вольн. найму в нек-рых технич. зав-них арт. вед-ва и для обращения в эмерит. кассу (6.400 т. р.) 6 % надбавки к содержанию чинов в.-сухоп. вед-ва и особого пособия эмерит. кассе. В ближ. время воен. мин-ство обещает внести в законодат. учреждения новый проект постоян. пенсион. устава для офиц. чинов армии. В иностр. бюджетах расходы по пенсион. обеспечению очень велики и за последнее 3-летие составляли: {| {{trh|4=text-align:center}} Государства. {{th|||-1}} В 1909 г. {{th|||-1}} В 1910 г. {{th||2|-3}} В 1911 г. {{tr}} В Германии | 58.063 | 58.135 | 64.459 | т. р. {{tr}} {{ditto|В}} Австрии | 12.318 | 12.820 | 14.678 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Франции | 9.187 | 9.250 | 9.967 | {{ditto|т. |р.}} {{tr}} {{ditto|В}} Англии | 39.854 | 39.713 | 40.137 | {{ditto|т. |р.}} |} Рассмотрев главнейш. расходы, составляющие В. б., мы приходим к выводу, что хотя абсолют. цифры расходов рус. бюджета и превышают заметно цифры соответств. расходов главнейш. держав, но при сопоставлении с числ-стью армии картина резко меняется: расходы наши в нек-рых случаях (гл. обр., вещевое и денежное довольствие, продовольствие, технич. часть) оказываются знач-но меньше иностранных. Однако, именно в этом отношении сокращение расходов менее всего желательно, т. к. оно ложится тяжел. бременем непосред-но на интересы оф-ров и н. чинов и на технику воен. дела. В заключение остается сказать неск. слов о порядке рассмотрения у нас В. б. законодат. учреждениями. В основе этого порядка положены сметн. правила 8 мрт. 1906 г. Но т. к. правила эти ни с формальной стороны, ни по существу, не устранили неясности и несогласованности сметн. зак-ства 22 мая 1862 г., то в 1908 и 1909 гг. Гос. Дума пересмотрела их и внесла в них существ. изменения, расширяющие бюдж. право госуд. законодат. учреждений. Раньше всего бюдж. к-сия, обсуждавшая этот вопрос, предложила отменить п. 2 ст. 6 прав. 8 мрт. 1906 г., к-рый воспрещает обсуждение особ. кредита на расходы, не предусмотренные сметами, на экстренные в течение года надобности, если кредит этот не испрашивается в цифре, превосходящей 10 милл. р. Между тем, право сокращения фонда м. иметь существ. значение в том смысле, что за счет сокращения этого фонда законодат. учреждениями м. быть увеличены разл. запас. кредиты, находящиеся в распоряжении отд. упр-ний, а именно тех из них, по вед-ву к-рых легко м. возникать разл. рода экстр. потребности, или по разного рода заготовкам, напр., по глав. интенд. упр-нию; с другой стороны, это право Гос. Думы могло бы останавливать прав-ство от производства из означ. 10-милл. фонда расходов, не отвечающих назначению фонда. Вслед за тем бюдж. к-сия предложила изменить ст. 9, гласившую, что при обсуждении проекта госуд. росписи не могут быть исключаемы или изменяемы такие доходы и расходы, к-рые внесены в проект росписи на основании действующих законов, положений, штатов, расписаний, а также Выс. повелений, в порядке верховного управления. Однако, Гос. Дума не сочла возможным совершенно отменить ст. 9 (в силу 94 ст. осн. зак.), т. к. отменой ст. 9 предоставлялось бы Г. Д. право, в порядке рассмотрениия росписи, временно отменять или приостанавливать действие пост. закона, определяющего размер ежегод. ассигнования; инициатива подобных изменений принадлежит вед-ву, а не законодат. учреждениям и м. б. предоставлена им помещением в законе соответств. указания. Тем не менее, бюдж. к-сия Г. Д. сочла необходимым исключить из 9 ст. слова: «положений, штатов, расписаний», а к словам: «Выс. повелений, в порядке верховного упр-ния последовавших» — добавить: «до 23 апр. 1906 г.», т. е. до издания действующих осн. законов. При обсуждении посл. добавления к ст. 9 возник вопрос о том, могут ли в наст. время, на основании ст. 14 и 96 осн. зак., следовать такого рода Выс. повеления, относящиеся до устройства и приведения в действие вооруж. сил гос-тва, к-рым, в точном соответствии с указанными статьями осн. зак., надлежит приписывать значение титулов, ограждающих основанные на них кредиты. Однако, большинство комиссии нашло, что, по силе ст. 14 и 96 осн. зак., не м. издаваться Выс. повеления об отпуске кредитов на нов. расходы по воен. и мор. вед-ву, т. к. на основании 96 ст. м. следовать лишь такие Выс. повеления, к-рые не вызывают ''нового'' из казны расхода, а след-но, о применении к ним ст. 9 в той части, в к-рой упоминается о Выс. повелениях, не может быть и речи. В разъяснение этого вопроса последовало Выс. утвержденное 24 авг. 1909 г. положение совета мин-ров в отношении порядка применения ст. 96 осн. законов. Этим положением установлено, что на разрешение Государя Императора непосред-но представляются все вообще рассмотренные воен. и адмир. советами, по принадлежности, законодат. дела, относящиеся до устройства сухопут. и мор. вооруж. сил и обороны гос-тва, а равно всего упр-ния армиею и флотом, в том числе все положения, наказы, штаты, табели и расписания по воен. и мор. вед-вам, а также касающиеся устроения казачества и упр-ния им, как вооруж. силою гос-тва и не затрагивающие гражд. прав населения. Направляемые в этом порядке дела должны: а) относиться собственно к предметам ведения воен. или мор. мин-ства; б) не касаться предметов общ. законов и не вызывать отмены, изменения или дополнения их; в) не требовать нов. расхода из казны, и г) в тех случаях, в к-рых ими вызываются нов. расходы из казны, — допускать покрытие означ. расходов соответств. сбережениями, ожидаемыми к ассигнованиям воен. и мор. мин-ствами, по принадлежности, или быть обеспечены необходимыми для их осуществления кредитами, испрашиваемыми предварительно представления таких дел по воен. или в.-мор. вед-ву на Выс. разрешение, через законодат. учреждения. В тех случаях, когда размер нов. расходов, потребных на осуществление признаваемых необходимыми мероприятий, не может быть точно определен, воен. и мор. мин-ства, при испрошении соответств. ассигнований, вносят в законодат. учреждения приблизит. расчеты предстоящих расходов, испрашивая разрешение на точное исчисление их в сметном порядке. Все прочие законодат. дела, касающиеся вооруж. сил, направляются в общем законодат. порядке (ст. 86 осн. зак.). Опыт зап.-европ. гос-тв показывает, что бюдж. инициатива, т. е. право вносить в проект госуд. росписи кредиты на не относившиеся ранее на средства казны потребности, д. принадлежать исключ-но правительству. В Англии этот принцип оконч-но б. установлен в 1866 г. Напротив того, во Франции бюдж. инициатива принадлежит парламенту, но, в виду того, что это право привело к значит. росту госуд. расходов, в 1900 г. право бюдж. инициативы палаты депутатов б. ограничено; у нас установлено, что отнесение на средства казны нов. потребностей м. происходить только в порядке законодат. инициативы членов законодат. учреждений, а по делам об отмене или изменении законоположений, к-рыми устанавливается отпуск средств из госуд. казначейства, — по инициативе бюдж. комиссии. В тех случаях, когда Г. С. не согласится с постановлением Г. Д. относ-но включенных в проект госуд. росписи кредитов, вызвавший разномыслие вопрос, по постановлению Г. С., передается в особую к-сию, образуемую из равного числа членов от Г. С. и Г. Д. по их выбору, по принадлежности. Из этой согласит. к-сии дело, с её предложением, вносится в Г. Д. и получает дальнейшее движение в установленном порядке. Если же и в этом порядке разномыслие не будет устранено, то спорный кредит считается отвергнутым и исключается из росписи; однако, если разномыслие касается лишь размера кредита, то последний считается принятым в меньшем из указываемых законодат. учреждениями размере. В зак-ствах иностр. держав, кроме С.-Амер. Соед. Штатов, Италии, Франции и нек-рых второстеп. гос-тв, установлены разл. рода выходы из положения, создающегося разномыслием палат; во Франции такой выход выработан практикой; все эти выходы установлены по одному из трех способов: 1) преимущ-ное значение одной из палат в бюдж. области; 2) совместные голосования обеими палатами спорного вопроса и 3) принятие для включения в роспись одной из двух принятых палатами цифр. По этому третьему, чисто механич. способу разрешается спорный вопрос и нашими законодат. учреждениями. Кроме того, бюдж. к-сия предложила постановить, что условн. кредиты, не разрешенные к расходованию ко дню окончания действия госуд. росписи, в составе к-рой они б. оставлены к условн. отпуску, уничтожаются, и соответств. суммы обращаются в ресурсы казны. Затем, что касается вопроса о праве прав-ства открывать собств. властью сверхсмет. кредиты, то это право ограничено в зап.-европ. гос-твах след. обр.: 1) право это может быть осуществлено лишь в перерывах между сессиями палат, 2) сроки оправдания перед палатами произведенных расходов весьма непродолжительны (15 дн.), 3) в большинстве зап.-европ. гос-тв мин-ры ответственны перед палатами и, наконец, 4) в странах, где для удовлетворения сверхсмет. расходов существуют особые фонды, прав-ства не имеют права выходить за пределы этих фондов; там же, где прав-ство имеет право производить сверхсмет. расходы из наличности казначейства, не существует фондов. У нас прав-ство имеет в своем распоряжении в течение года 10-милл. фонд; по повелению Государя Императора, в течение всего года, согласно 117 ст. осн. зак., м. б. открываемы кредиты на воен. надобности и на особ. приготовления к войне порядком, установленным Выс. утвержденными 26 фвр. 1890 г. правилами; наконец, в перерывах между сессиями, без различия перерывов обычных от перерывов вследствие досрочного роспуска Г. Д., отпуск кредитов м. производиться в порядке 87 ст. осн. зак., если он д. сопутствовать принятой в порядке этой статьи мере. Подробности мор. бюджета см. ''[[../Морской бюджет|Морской бюджет]]''. (''В. Безобразов'', Гос. доходы, Спб.; ''Ф. Петров'', Денежные средства на содержание армии в воен. время, «Инт. журн.» 1905 г. №№ 10 и 11; ''М. Газенкампф'', Воен. хозяйство, Спб.; ''А. Гулевич'', Война и народ. хозяйство; ''М. Боголепов'', Война и финансы, Спб.; Сб. «Воен. реформа», Спб., 1906; ''А. В. Васильев'', Воен. бюджет и реорг-ция армии, сборн. вопр. гос., хоз. и бюдж. права, Спб., 1907). {{примечания|title=}} 9j8gvty82pr1dmqrcjkpptemcd40x8w ВЭ/ВТ/«Военный голос» 0 409445 5730509 4595295 2026-07-15T09:39:08Z Schekinov Alexey Victorovich 3291 5730509 wikitext text/x-wiki {{ВЭ |КАЧЕСТВО=2 }} '''«ВОЕННЫЙ ГОЛОС»,''' первая в России ежедн. частн. независ. в.-обществ. газета, посвященная «служению интересам армии и флота и реорганизации их на прогрессивных началах, в соответствии с воинским долгом и новым госуд. устройством Империи», — возникла в конце 1905 г., когда «рус.-яп. война разрушила иллюзию… внешнего благополучия», «события же, омрачающие внутр. жизнь России, окончательно раскрыли глаза даже тем, кто до того времени упорно не хотел видеть, что те формы, в к-рые б. отлита жизнь наших воен. сил, более существовать не могут», («В. Г.», № 1). Инициатива издания принадлежала группе оф-ров, желавших дать возможность в такую трудную минуту высказаться самой армии и флоту о том, что нужно для того, чтобы «дух воин. долга, дух истин. дисциплины, дух сознат. любви к своему делу, дух гордости славой своего отечества» воспрял в армии и флоте и проявился в деле обновления вооруж. наших сил. Дело было совершенно идейное, начатое на средства, собранные в складчину среди инициаторов, участников и сотрудников издания. Ответств. редактором-издателем избран б. корнет запаса В. К. Шнеур; впоследствии обяз-сти ответств. редактора возложены б. на отст. подплк. П. А. Коровиченко; издателем же оставался до конца В. К. Шнеур. Основ. задачей, определявшей направление «В. Г.», было стремление к согласованию предстоявших воен. реформ с возвещенными Выс. манифестом 17 окт. 1905 г. принципами нов. госуд. устройства России; руководящими началами были: воен. силы России д. составлять не милиция (к чему стремились революц. политич. партии), а пост. армия и флот, верхов. вождем к-рых является монарх; единство воен. сил Империи ни в каком случае не должно быть нарушено; все части воен. сил и в-служащие д. б. уравнены в бытовом и служебно-правовом отношениях и воспитаны в сознании своих воен.-гражд. обяз-стей и, наконец, армия и флот д. стоять вне политики. Программа газеты включала в себя: 1) агент. и собств. телеграммы; 2) руководящие статьи по в.-обществ. вопросам; 3) в.-обществ. хронику и официал. отдел; 4) корреспонденции; 5) обзор рус. и иностр. печати по воен. вопросам; 6) воен. публицистику, — статьи по вопросам специальным: морским, арт-рийским, кавалерийским, инженерным, в.-административным, в.-медицинским, в.-юридическим, в.-педагогическим, службы ген. штаба, образования и боев. подготовки войск и т. д.; 7) фельетон (мемуары, беллетристика, критика, воен. история); 8) воен. библиографию; 9) военный спорт; 10) в.-судеб. хронику; 11) смесь, музыкал. и театрал. заметки, художеств. новости, письма в редакцию и т. п. 1 янв. 1906 г. вышел первый № «В. Г.». Печаталась газета в количестве 5 тыс. экземпляров. Число пост. подписчиков в первые же месяцы превысило 3 т. и, кроме того, газета бойко расходилась в рознич. продаже. Интерес к газете рос, и редакция б. завалена материалом. Отрицат. черты нашего воен. быта, настоят. нужды и кровные интересы армии и флота получали, т. обр., полное отражение в «В. Г.», к-рый в то же время систематически намечал и те воен. реформы, осуществление к-рых, по мнению редакции, представлялось неотложно необходимым. Статьи эти собраны б. затем в отдел. книгу, изданную редакцией под заглавием: «Военная реформа». Однако, решит. критика существующей у нас воен. орг-ции и войсков. порядков, с одной стороны, и не менее смелая пропаганда реформ — с другой, возбудили тревогу в консерват. воен. кругах, и против «В. Г.» в администрат. порядке принят б. ряд мер, направленных к ограничению распространения газеты в войсках; последовали и циркуляры гл. штаба, воспрещавшие выписку газеты не только войсков. библиотеками, но и отд. в-служащими. «В. Г.» ответил на это статьей «Кому и почему мы неугодны» (№ 146) и продолжал свое дело, пока 5 снт. 1906 г. не был приостановлен, по требованию тогдаш. воен. мин-ра, ген. Редигера, распоряжением Спб. градонач-ка, выпустив всего 196 номеров. История «В. Г.» очень близко напоминает попытку подобного же издания во Франции, где сейчас же после войны 1870 г. среди оскорбленных в своей национ. гордости франц. оф-ров-патриотов также явилась мысль о содействии путем печат. слова поднятию воен. могущества Франции в уровень с прусским. Мысль эта быстро б. осуществлена, и воен. газета, издававшаяся этим кружком, сделалась центром, к к-рому тянулись все жизнедеят. силы армии, пока не появилась заметка о несовершенстве орг-ции воен. мин-ства, после к-рой воен. мин-ром приняты б. меры к прекращению издания. Редакции «В. Г.» этот пример был известен: приводя его в № 6, газета цитировала слова «La France militaire»: «В наст. время о воен. вопросах во Франции свободно м. писать все, за исключением лишь военных, единственно компетентных в этого рода вопросах. После установления предварит. воен. цензуры получить в-служащему разрешение на напечатание воен. статьи чрезвычайно трудно. Воен. мин-ство редко пропускает статьи, несогласные с мнением воен. мин-ра, а между тем, то, что представляется сегодня заблуждением для одного мин-ра, завтра является непрелож. истиной для другого». Слова эти оправдались и на «В. Г.». Отдел. изданием вышли следующие статьи, печатавшиеся в «В. Г.»: «Сандепу», ''В. Новицкого'' (изд. В. К. Шнеура); «Артур и Севастополь», ''А. Темирова'' (изд. «В. Г.»); «На батареях П.-Артура», ''Виктора —ова'' (изд. «В. Г.»); «Гр. Д. А. Милютин», ''Ник. Жервэ'' (изд. «В. Г.»); «Кольцо маршала Ямагаты», ром. ''Биргера-Видта'' из рус.-яп. войны (изд. «В. Г.»); «Новые учебники тактики», ''П. Режепо'' (изд. «В. Г.»); «Военная реформа», сборн. статей (изд. «В. Г.»); «Последние часы Тюренченского боя», ''К. Линда'' (изд. «В. Г.»); «Куропаткин», ''В. А. (Апушкин)'' и «Из архива ген. Дитятина», ''Л. Теннис.'' Издат. деят-сть «В. Г.» продолжалась и после прекращения издания газеты, и группою его бывших сотрудников б. выпущены в свет сборники статей: «После войны» (2 вып., 1906 и 1907 гг.) и «Думы после войны» (1 вып., 1907 г.). [[Категория:ВЭ:Печатные издания]] czb3dx66oq96h5jzfeongn6zctalc6i А кто там идет... (Купала; Горький) 0 463141 5730474 5036055 2026-07-15T00:23:08Z Etažy 60914 5730474 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Янка Купала | НАЗВАНИЕ = А кто там идет... | ПОДЗАГОЛОВОК = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = Жалейка (1908) | СОДЕРЖАНИЕ = | ДАТАСОЗДАНИЯ = 1905—1907 / 1910 или 1911 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1911; впервые опубл. в «Современный мир», 1911, № 2, стр. 208, в статье «О писателях-самоучках» | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = be | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = [[:be:Жалейка (1908)/А хто там идзе?|А хто там ідзе?]] | ПЕРЕВОДЧИК = Максим Горький | ИСТОЧНИК = {{книга|автор=Максим Горький.|часть=|заглавие=ПСС в 25-ти томах|оригинал=|ссылка=|издание=|место=М.|издательство=|год=1971|том=11|страницы=515, 611|страниц=|isbn=}}. | ДРУГОЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = }} {{Poemx|А кто там идет...|mode=var| А кто там идет по болотам и лесам Огромной такою толпой? ::Белоруссы. А что они несут на худых плечах, Что подняли они на худых руках? ::Свою кривду. А куда они несут эту кривду всю, А кому они несут напоказ свою? ::На свет божий. А кто ж это их, не один миллион, — Кривду несть научил, разбудил их сон? ::Нужда, горе. А чего ж теперь захотелось им, Угнетенным века, им, слепым и глухим? ::Людьми зваться. |}} [[Категория:Поэзия Янки Купалы]] [[Категория:Белорусская поэзия]] [[Категория:Стихотворения]] [[Категория:Литература 1910-х годов]] [[Категория:Переводы, выполненные Максимом Горьким]] [[be:А хто там ідзе?]] [[Категория:Переводы 1911 года]] n9kx23kx2g702322ndzuuebap8ma4y5 5730475 5730474 2026-07-15T02:27:47Z Lozman 607 5730475 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Янка Купала | НАЗВАНИЕ = А кто там идет... | ПОДЗАГОЛОВОК = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = Жалейка (1908) | СОДЕРЖАНИЕ = | ДАТАСОЗДАНИЯОРИГИНАЛА = 1905—1907 | ДАТАСОЗДАНИЯ = 1910 или 1911 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1911; впервые опубл. в «Современный мир», 1911, № 2, стр. 208, в статье «О писателях-самоучках» | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = be | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = [[:be:Жалейка (1908)/А хто там идзе?|А хто там ідзе?]] | ПЕРЕВОДЧИК = Максим Горький | ИСТОЧНИК = {{книга|автор=Максим Горький.|часть=|заглавие=ПСС в 25-ти томах|оригинал=|ссылка=|издание=|место=М.|издательство=|год=1971|том=11|страницы=515, 611|страниц=|isbn=}}. | ДРУГОЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = }} {{Poemx|А кто там идет...|mode=var| А кто там идет по болотам и лесам Огромной такою толпой? ::Белоруссы. А что они несут на худых плечах, Что подняли они на худых руках? ::Свою кривду. А куда они несут эту кривду всю, А кому они несут напоказ свою? ::На свет божий. А кто ж это их, не один миллион, — Кривду несть научил, разбудил их сон? ::Нужда, горе. А чего ж теперь захотелось им, Угнетенным века, им, слепым и глухим? ::Людьми зваться. |}} [[Категория:Поэзия Янки Купалы]] [[Категория:Белорусская поэзия]] [[Категория:Стихотворения]] [[Категория:Литература 1910-х годов]] [[Категория:Переводы, выполненные Максимом Горьким]] [[be:А хто там ідзе?]] [[Категория:Переводы 1911 года]] 9r3nlv72146dqv615u7rird9lh6uy27 Шаблон:KyrgGov 10 535791 5730341 1979391 2026-07-14T16:33:08Z Vladis13 49438 5730341 wikitext text/x-wiki <!-- comment to force linebreak --> {| align=center border=0 cellpadding=4 cellspacing=4 style="border: 1px solid #CC9; background-color: #F1F1DE" |- |''В соответствии со [http://patent.kg/index.php/ru/legislation/67-laws/kodeksy-i-zakony-kyrgyzskoj-respubliki/759-zakon-kyrgyzskoj-respubliki-ob-avtorskom-prave-i-smezhnykh-pravakh.html статьёй 8 Закона Кыргызской Республики от 14 января 1998 года № 6 «Об авторском праве и смежных правах»] официальные документы (законы, постановления, решения и т. п.), а также их официальные переводы, официальные символы и знаки (флаги, гербы, гимны, ордена, денежные знаки и т. п.), не являются объектами авторских прав.'' |- |} <noinclude>[[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]]</noinclude> 6nq3fi9sl5kbnhzafaewx2jc5nlu4ve Приказ НКВД от 23.09.1941 № 001354 0 561706 5730249 4857044 2026-07-14T12:35:46Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730249 wikitext text/x-wiki {{Документ | ОРГАН = НКВД | ОРГАН2 = | СТРАНА = СССР | ВИД = Приказ | НАЗВАНИЕ = О мероприятиях по проведению операции по переселению немцев из Запорожской, Сталинской и Ворошиловградской областей | ДАТА = 23.09.1941 | № = 001354 | №2 = | ИСТОЧНИК = http://www.reabit.org.ua/files/store/Lugansk-4.pdf | КАЧЕСТВО = 75 | ВИКИПЕДИЯ = | СТИЛЬ = text | ГРИФ = СС }} 23 сентября 1941 года. Гор. Москва. Во исполнение постановления Государственного Комитета Обороны от 22 сентября с.г. о переселении немцев из Запорожской, Сталинской и Ворошиловградской областей УССР - ПРИКАЗЫВАЮ 1. Командировать в указанные области для проведения операции следующих оперативних работников НКВД СССР и НКВД УССР: нач. 1 отдела 2-го Управления НКВД СССР майора госбезопасности т. ТИМОФЕЕВА Зам. нач. отдела 3-го Управления НКВД СССР ст. лейтенанта госбезопасности т. ПГУЫГЯКОВА зам. нач. ГУМ НКВД СССР ст. майора милиции т. АНТОНОВА нач. отделения ТУ НКВД СССР капитана госбезопасности т. БУТОРОВА ст. оперуполномоченного ст. лейтенанта госбезопасности т. ГУЛЯКЕВИЧ ст. оперуполномоченного лейтенанта госбезопасности т. СТЫЧЕНКО нач. МПВО НКВД СССР полкового комиссара т. ГРЕБЧЕНКО зам. наркома внутренних дел УССР майора госбезопасности т. РАТУШНОГО зам. нач. 2-го Управления НКВД УССР лейтенанта госбезопасности т. САПОЖНИКОВА 2. Возложить ответственность за подготовку и проведение операции на следующих оперативних работников: Запорожская область Майора госбезопасности, т. ТИМОФЕЕВА Полкового комиссара т. ГРЕБЧЕНКО Капитана госбезопасности т. ЛЕОНОВА Сталинская область Майора госбезопасности т. РАТУШНОЕО Ст. лейтенанта госбезопасности т. ШУБЕЙЯКОВА Капитана госбезопасности т. ЗАЧЕПА Вороншловградская область Ст. майора милиции т. АНТОНОВА Капитана госбезопасности т. МАРКОВСКОЕО Лейтенанта госбезопасности т. САПОЖНИКОВА 2. Перечисленным товарищам по прибытии на места организовать участковые тройки по проведению операции. 3. Операцию начать: а) в Запорожской области с 25 сентября и закончить 2 октября с.г.; б) в Сталинской и Воропшловградской областях с 25 сентября и закончить 10 октября с.г. 4. Для проведения операции по переселению зам. наркома тов. ОБРУЧНИКОВУ командировать: в Запорожскую область 300 чел. сотрудников НКВД и 1500 -«- работников милиции в Сталинскую область 250 чел. сотрудников НКВД и 1000 -«- работников милиции в Воропшловградскую область 50 чел. сотрудников НКВД и 200 -«- работников милиции 5. Для обеспечения операции по переселению войсками НКВД генерал-майору АПОЛЛОНОВУ командировать: в Запорожскую область 2500 чел. красноармейцев в Сталинскую область 2000 -«- в Воропшловгражскую область 300 6. Зам. наркома тов. ОБРУЧНИКОВУ И ГЕНЕРАЛ-МАЙОРУ Аполлонову обеспечить направление и прибытие к местам назначения командируемых в Запорожскую область не позже 25 сентября и в остальные - 27 сентября. 7. Предупредить весь оперативно-чекистский состав, что в случае возникновения волынок, антисоветских выступлений или вооруженных столкновений принимать решительные меры по их ликвидации. 8. В случае отказа отдельных членов семейств, подлежащих переселению, выехать к месту расселения таких лиц арестовывать и перевести на место расселения в принудительном порядке. 9. При проведении операции руководствоваться прилагаемой при этом инструкцией по переселению немцев. 10. Руководителям операции по областям о ходе операции, начиная с 25 сентября, ежедневно докладывать в НКВД УССР, которому суммированную сводку по областям доносить в НКВД СССР. 11. Моему заместителю комиссару государственной безопасности 3-го ранга тов. СЕРОВУ иметь наблюдение и контроль за организацией и ходом выселения немцев из указанных областей. Народный комиссар внутренних дел СССР генеральный комиссар государственной безопасности Л. БЕРИЯ ---- Выписки посланы: т.т. Берия, Кагановичу, Щаденко, Шапошникову, Хрулеву – все: Ковалеву (ВОСО) – 1,3, Любимову – 1, 6, Бенедиктову, Субботину – 7, Звереву – 8. РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 19. Л. 49-50. Копия (на бланке ГОКО и с круглой печатью Протокольной части ГОКО). </div> [[Категория:Приказы НКВД СССР 1941 года| 1941-09-23]] [[Категория:Совершенно секретные документы| 1941-09-23]] [[Категория:РГАСПИ: Фонд 644. Государственный комитет обороны СССР (ГКО)]] [[Категория:История Донецкой области]] [[Категория:Документы, касающиеся Донецкой области]] [[Категория:История Луганской области]] [[Категория:Запорожская область]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] 0mb21byh8zbsgr4dcwyjvt0ys6ll6xv Шаблон:PD-RU-exempt 10 774198 5730355 5730163 2026-07-14T16:38:55Z Vladis13 49438 5730355 wikitext text/x-wiki {{message box | class = licensebox | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии со [[Гражданский кодекс РФ/Глава 70#Статья 1259. Объекты авторских прав|статьёй 1259 Гражданского кодекса Российской Федерации]] не являются объектами авторских прав официальные документы государственных органов и органов местного самоуправления муниципальных образований, в том числе законы, другие нормативные акты, судебные решения, иные материалы законодательного, административного и судебного характера, официальные документы международных организаций, а также их официальные переводы; государственные символы и знаки (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и тому подобное), а также символы и знаки муниципальных образований; произведения народного творчества (фольклор), не имеющие конкретных авторов; сообщения о событиях и фактах, имеющие исключительно информационный характер (сообщения о новостях дня, программы телепередач, расписания движения транспортных средств и тому подобное). {{!}} [[Файл:Coat of Arms of the Russian Federation.svg|40px|Россия|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-RU-exempt]]|[[Категория:PD-RU-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> f8jjxg6pu0b3wascq1zm35d9ku2880o Шаблон:PD-UZ-exempt 10 854198 5730349 5730165 2026-07-14T16:36:53Z Vladis13 49438 5730349 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии со статьёй 8 Закона Республики Узбекистан «Об авторском праве и смежных правах» не являются объектами авторского права: * официальные документы (законы, постановления, решения и т. п.), а также их официальные переводы; * официальные символы и знаки (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и т. п.); * произведения народного творчества; * сообщения о новостях дня или сообщения о текущих событиях, имеющие характер обычной пресс-информации; * результаты, полученные с помощью технических средств, предназначенных для производства определенного рода, без осуществления человеком творческой деятельности, непосредственно направленной на создание индивидуального произведения. {{!}} [[Файл:Coat of Arms of Uzbekistan.svg|40px|Узбекистан|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-UZ-exempt]]|[[Категория:PD-UZ-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> 51qv0vr2su1sulfi6us66xdp00q9duz Защитники Донбасса (Виленский) 0 863930 5730241 5722634 2026-07-14T12:24:49Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс]] в [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730241 wikitext text/x-wiki {{Отексте | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= | АВТОР=[[Эзра Самойлович Виленский]] (1902—1944) | НАЗВАНИЕ=Защитники Донбасса | ЧАСТЬ= | ПОДЗАГОЛОВОК= | ИЗЦИКЛА= | ДАТАСОЗДАНИЯ= | ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1 ноября 1941 | ИСТОЧНИК=[http://pressa-voiny.ru/data/izvestiya/izvestiya_1941-11-01.pdf «Известия», № 259 (7635), с. 2] | СОДЕРЖАНИЕ = | ДРУГОЕ= | ВИКИПЕДИЯ= | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70 | ИЗОБРАЖЕНИЕ= | ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ= | ПРЕДЫДУЩИЙ= | СЛЕДУЮЩИЙ= | СТИЛЬ=text }} Прошедшие дожди замесили в Донбассе непролазную грязь. Земля превратилась в сплошную жижу, в которой застревают машины, лошади, повозки. Даже гусеничный транспорт не в силах выкарабкаться из этого месива. Поэтому немцы на одном из участков Макеевского управления организовали наступление по шоссе. Шоссе это прервано речкой. Мост уничтожен. Бросив на узенький участок наступления две дивизии, немцы сумели форсировать речку и в результате упорного боя заняли близлежащий пункт и железнодорожную станцию. Части майора Елунина было приказано выбить немцев из занятых ими пункта и станции. Часть немедленно начала контрнаступление. Завязался ожесточенный бой, в котором часть Елунина показала, на что способны бойцы Красной Армии. Полк сражался не только против частей противника, непосредственно перед ним находившихся, но и против большого подкрепления, подброшенного немцами. Несколько раз станция переходила из рук в руки. Наши артиллеристы сосредоточили огонь по резервной немецкой мотопехоте, брошенной в бой фашистским командованием. Было расстреляно 25 грузовиков с солдатами. Немцы не выдержали натиска и стали отходить. Воины Елунина преследовали их, сбрасывали в реку. Образцом командира показал себя в этом бою сам Елунин. Вечером из штаба фронта Елунина поздравили: за героизм и мужество он в этот же день был награжден орденом Красного Знамени. {{***}} На Таганрогский аэродром немцы перегнали четыре десятка истребителей. Наши летчики решили совершить нападение на эти самолеты. Перед заходом солнца подполковник Гончаров повел группу своих истребителей к Таганрогскому аэродрому. Нападение явилось для немцев полной неожиданностью — все их машины оказались на земле. Ураганом понеслись наши истребители на «Мессершмитты». Когда последняя наша машина прошла над аэродромом, первая уже начинала новый заход. Уничтожив 8 машин, наши истребители ушли на свою базу. С рассветом на Таганрогский аэродром был совершен вторичный налет. Пошли две группы — самолеты части Красовского и самолеты Гончарова. Первым налетел Гончаров. Он зашел с Азовского моря и, проделав три атаки, зажег девять машин. Вскоре пришла вторая группа — она зажгла две машины и сбила две при попытке взлететь. {{right|'''Э. ВИЛЕНСКИЙ'''<br>спец. корр. «Известий».}} ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 31 октября. [[Категория:Литература 1941 года]] [[Категория:Русская публицистика]] [[Категория:Публикации в газете «Известия» 1941 года]] [[Категория:Эзра Самойлович Виленский]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Публицистика о Великой Отечественной войне]] rzvio193ex5fmxk5v2mu6g2ao6unt3n 5730286 5730241 2026-07-14T12:46:06Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] в [[Category:Донбасская операция (1941)]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730286 wikitext text/x-wiki {{Отексте | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= | АВТОР=[[Эзра Самойлович Виленский]] (1902—1944) | НАЗВАНИЕ=Защитники Донбасса | ЧАСТЬ= | ПОДЗАГОЛОВОК= | ИЗЦИКЛА= | ДАТАСОЗДАНИЯ= | ДАТАПУБЛИКАЦИИ=1 ноября 1941 | ИСТОЧНИК=[http://pressa-voiny.ru/data/izvestiya/izvestiya_1941-11-01.pdf «Известия», № 259 (7635), с. 2] | СОДЕРЖАНИЕ = | ДРУГОЕ= | ВИКИПЕДИЯ= | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70 | ИЗОБРАЖЕНИЕ= | ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ= | ПРЕДЫДУЩИЙ= | СЛЕДУЮЩИЙ= | СТИЛЬ=text }} Прошедшие дожди замесили в Донбассе непролазную грязь. Земля превратилась в сплошную жижу, в которой застревают машины, лошади, повозки. Даже гусеничный транспорт не в силах выкарабкаться из этого месива. Поэтому немцы на одном из участков Макеевского управления организовали наступление по шоссе. Шоссе это прервано речкой. Мост уничтожен. Бросив на узенький участок наступления две дивизии, немцы сумели форсировать речку и в результате упорного боя заняли близлежащий пункт и железнодорожную станцию. Части майора Елунина было приказано выбить немцев из занятых ими пункта и станции. Часть немедленно начала контрнаступление. Завязался ожесточенный бой, в котором часть Елунина показала, на что способны бойцы Красной Армии. Полк сражался не только против частей противника, непосредственно перед ним находившихся, но и против большого подкрепления, подброшенного немцами. Несколько раз станция переходила из рук в руки. Наши артиллеристы сосредоточили огонь по резервной немецкой мотопехоте, брошенной в бой фашистским командованием. Было расстреляно 25 грузовиков с солдатами. Немцы не выдержали натиска и стали отходить. Воины Елунина преследовали их, сбрасывали в реку. Образцом командира показал себя в этом бою сам Елунин. Вечером из штаба фронта Елунина поздравили: за героизм и мужество он в этот же день был награжден орденом Красного Знамени. {{***}} На Таганрогский аэродром немцы перегнали четыре десятка истребителей. Наши летчики решили совершить нападение на эти самолеты. Перед заходом солнца подполковник Гончаров повел группу своих истребителей к Таганрогскому аэродрому. Нападение явилось для немцев полной неожиданностью — все их машины оказались на земле. Ураганом понеслись наши истребители на «Мессершмитты». Когда последняя наша машина прошла над аэродромом, первая уже начинала новый заход. Уничтожив 8 машин, наши истребители ушли на свою базу. С рассветом на Таганрогский аэродром был совершен вторичный налет. Пошли две группы — самолеты части Красовского и самолеты Гончарова. Первым налетел Гончаров. Он зашел с Азовского моря и, проделав три атаки, зажег девять машин. Вскоре пришла вторая группа — она зажгла две машины и сбила две при попытке взлететь. {{right|'''Э. ВИЛЕНСКИЙ'''<br>спец. корр. «Известий».}} ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 31 октября. [[Категория:Литература 1941 года]] [[Категория:Русская публицистика]] [[Категория:Публикации в газете «Известия» 1941 года]] [[Категория:Эзра Самойлович Виленский]] [[Категория:Донбасская операция (1941)]] [[Категория:Публицистика о Великой Отечественной войне]] cia3h8pinlx179c75x5853yl1gp983h Участник:Venzz/Оцифровал 2 915690 5730436 5568743 2026-07-14T21:38:32Z Venzz 25226 /* Орест Габель */ 5730436 wikitext text/x-wiki * [[Кто виноват? (Гредескул)/ДО|Кто виноват?]] * [[Памяти проф. М. А. Попова (Багалей)/ДО|Памяти проф. М. А. Попова]] * [[Памяти учителя Митрофана Алексеевича Попова (Воробьёв)/ДО|Памяти учителя Митрофана Алексеевича Попова]] * [[Катастрофа на автомобильных гонках (статья)/ДО|Катастрофа на автомобильных гонках.]] * [[Н. А. Коншин (некролог)/ДО|Н. А. Коншин.]] * [[Ф. А. Павловский (07.05.1906)/ДО|Ф. А. Павловский]] * [[В обществе пособия безприютным сиротам (1909)/ДО|В обществе пособия безприютным сиротам]] * [[Письмо Недригайлова в газету «Утро» (Недригайдлов)/ДО|Письмо Недригайлова в газету «Утро»]] * [[Криминалистический семинар (21.01.1915)/ДО|Криминалистический семинар.]] == Тимофеев == * [[Доброхим и его задачи (Тимофеев)]] * [[Начало положено (Тимофеев)]] == Орест Габель == * [[Общее собрание членов Харьковского Общества взаимного кредита ( 02.03.1895)/ДО|Общее собрание членов Харьковского Общества взаимного кредита]] * [[Собрание членов Общества грамотности (19.11.1896)/ДО|Собрание членов Общества грамотности.]] * [[Народная аудитория (25.03.1897)/ДО|Народная аудитория.]] * [[Заседание харьковского Общества распространения в народе грамотности. (23.12.1897)/ДО|Заседание харьковского Общества распространения в народе грамотности]] * [[От правления Харьковского Общества взаимного кредита. (07.06.1898)/ДО|От правления Харьковского Общества взаимного кредита.]] * [[Свет и тени CCXLIX (Яблоновский)/ДО|Свет и тени CCXLIX.]] * [[Общее собрание членов Общества грамотности (18.05.1899)/ДО|Общее собрание членов Общества грамотности]] * [[Собрание членов общественной библиотеки (22.12.1903)/ДО|Собрание членов общественной библиотеки.]] * [[Родительский комитет (05.10.1906)/ДО|Родительский комитет]] * [[Избрание родительскаго комитета (26.09.1907)/ДО|Избрание родительскаго комитета]] * [[В общественной библиотеке. (27.01.1909)/ДО|В общественной библиотеке.]] * [[Собрание членов общественной библиотеки (16.12.1909)/ДО|Собрание членов общественной библиотеки]] * [[В обществе грамотности/ДО|В обществе грамотности]] 1910 * [[О. М. Габель. (некролог)/ДО|О. М. Габель.]] * [[Памяти О. М. Габеля. (собрание библиотеки)/ДО|Памяти О. М. Габеля.]] * [[Памяти О. М. Габеля. (Кнюпфер)/ДО|Памяти О. М. Габеля.]] * [[Памяти О. М. Габеля. (21.03.1915)/ДО|Памяти О. М. Габеля.]] * [[Погребение О. М. Габеля. (статья в Утро)/ДО|Погребение О. М. Габеля.]] * [[Вместо венка на гроб О. М. Габель ( 19.03.1915)/ДО|Вместо венка на гроб О. М. Габель]] == Людмила Габель == * [[Из подвального этажа (Новицкая)/ДО|Из подвального этажа]] * [[Ходатайство женщины о разрешении поступить в университет. (12.09.1904)/ДО|Ходатайство женщины о разрешении поступить в университет.]] * [[В общественной библиотеке. (16.12.1908)/ДО|В общественной библиотеке.]] * [[В общественной библиотеке. (27.01.1909)/ДО|В общественной библиотеке.]] * [[Политическое дело (16.02.1911)/ДО|Политическое дело]] * [[Политический процесс (16.02.1911)/ДО|Политический процесс]] * [[Оправдательный приговор по делу членов Общества грамотности (17.02.1911)/ДО|Оправдательный приговор по делу членов Общества грамотности]] * [[Вольнослушательницы юридического факультета (20.05.1912)/ДО|Вольнослушательницы юридического факультета]] * [[Юристки (19.06.1913)/ДО|Юристки]] * [[В об-ве трудящихся женщин (06.11.1912)/ДО|В об-ве трудящихся женщин]] * [[Патронат над несовершеннолетними (Вит-Ленин)/ДО|Патронат над несовершеннолетними.]] * [[Открытие Общества патроната. (25.11.1912)/ДО|Открытие Общества патроната.]] * [[В патронате над несовершеннолетними преступниками. (19.06.1913)/ДО|В патронате над несовершеннолетними преступниками.]] * [[На конгресс (06.07.1913)/ДО|На конгресс]] * [[К выборам «детского» судьи (Магнус, Скляров, Курносов)/ДО|К выборам «детского» судьи]] * [[Детский суд (Габель)/ДО|Детский суд]] * [[Письмо в редакцию (Габель)/ДО|Письмо в редакцию]] == Маргарита Габель == * [[Выпускные экзамены в женской гимназии Покровской (1911)/ДО|Выпускные экзамены в женской гимназии Покровской]] * [[В женской гимназии Покровской и Ильяшевой (1912)/ДО|В женской гимназии Покровской и Ильяшевой]] == Мария Габель == * [[Дело о принадлежности к партии с.-д. (22.06.1907)|Дело о принадлежности к партии с.-д.]] * [[Вручение обвинительных актов (1907)/ДО|Вручение обвинительных актов]] * [[Дело харьковских с.-д. (11.09.1907)/ДО|Дело харьковских с.-д.]] * [[Дело об информационном бюро (27.11.1907)/ДО|Дело об информационном бюро]] * [[В судебной палате (1907)/ДО|В судебной палате]] * [[Дело информационного бюро южно-русских социал-демократических организаций (приговор)/ДО|Дело информационного бюро южно-русских социал-демократических организаций]] == Георгий Габель == * [[Задержанные велосипедисты (1907)/ДО|Задержанные велосипедисты]] * [[Выпуск гимназистов (1910)/ДО|Выпуск гимназистов]] * [[Заседание совета профессоров университета ( 05.09.1915)/ДО|Заседание совета профессоров университета]] == Другое о детском суде == * [[Детский суд (25.11.1912)/ДО|Детский суд]] * [[О детском суде (Познанский)/ДО|О детском суде (Познанский)]] * [[«Особенности» детского суда (Познанский)/ДО|«Особенности» детского суда]] * [[В суде для малолетних (05.09.1915)/ДО|В суде для малолетних]] == Григоровичи == === Павел Григорович === * [[2-я Харьковская бесплатная читальня (28.05.1894)/ДО|2-я Харьковская бесплатная читальня]] * [[Подношение наперсного креста о. Павлу Григоровичу (17.04.1895)/ДО|Подношение наперсного креста о. Павлу Григоровичу]] * [[Самозванка (заметка)/ДО|Самозванка]] * [[35-ти летний юбилей Л. К. Делла-Вос/ДО|35-ти летний юбилей Л. К. Делла-Вос]] * [[Голос священника о смертной казни и об убийстве (Шаповалов, Филевский, Григорович, Вознесенский, Купленский)/ДО|Голос священника о смертной казни и об убийстве]] * [[Письмо Вознесенского и Григоровича в газету «Волна» (Григорович, Вознесенский)/ДО|Письмо Вознесенского и Григоровича в газету «Волна»]] * [[Письмо Григоровича в газету «Волна» (Григорович)/ДО|Письмо Григоровича в газету «Волна» (Григорович)]] * [[Письмо Григоровича в газету «Южный Край» (Григорович)/ДО|Письмо Григоровича в газету «Южный Край»]] * [[Протест против новой войны (Филевский)]] === Александр Григорович === * [[Холера в Лебединском уезде (25 июля 1909)/ДО|Холера в Лебединском уезде]] * [[Холера в Харьковской губернии (5 мая 1910)/ДО|Холера в Харьковской губернии]] * [[В медицинском Обществе (15.03.1911)/ДО|В медицинском Обществе]] * [[Телеграмма Фавра в газету «Южный край» (Фавр)/ДО|Телеграмма Фавра в газету «Южный край»]] * [[Ахтырский уезд (08.02.1912)/ДО|Ахтырский уезд]] * [[Приглашение врача (12.09.1912)/ДО|Приглашение врача]] * [[Санитарной комиссии (24.11.1913)/ДО|Санитарной комиссии]] * [[Неотложное дело (Ивин)/ДО|Неотложное дело]] == Чижевские == === Иоанн === * [[Протоиерей Иоанн Лукич Чижевский. (04.05.1894)/ДО|Протоиерей Иоанн Лукич Чижевский.]] * [[Письмо к редактору (Чижевский)/ДО|Письмо к редактору]] * [[Письмо Чижевского в газету «Южный край» (Чижевский)/ДО|Письмо Чижевского в газету «Южный край»]] * [[Протоиерей Иоанн Лукич Чижевский (Некролог)/ДО|Протоиерей Иоанн Лукич Чижевский.]] * [[Похороны прот. Чижевского. (31.07.1907)/ДО|Похороны прот. Чижевского.]] * [[Памяти о. Иоанна Чижевского (1907)/ДО|Памяти о. Иоанна Чижевского]] === Петр === * [[Юбилей Петра Лукича Чижевского. (19.10.1901)/ДО|Юбилей Петра Лукича Чижевского.]] === Николай === * [[Николай Иванович Чижевский (некролог)/ДО|Николай Иванович Чижевский (некролог)]] == Евгений Милославский == * [[Борьба с хищениями в ЮОПСе (5 сентября 1922)]] * [[Борьба с хищениями в ЮОПСе (6 сентября 1922)]] * [[Борьба с хищениями в ЮОПСе (7 сентября 1922)]] * [[Борьба с хищениями в ОПСе (8 сентября 1922)]] * [[Борьба со взяткой. (9 сентября 1922)]] == Другие Милославские == * [[В гимназии (Ахтырка 1908)/ДО|В гимназии]] * [[Ахтырка (Земское собрание)/ДО|Ахтырка (Земское собрание)]] == Сливицкий == * [[Заседание совета университета (Харьков, 31.10.1909)/ДО|Заседание совета университета]] * [[Научные заграничные командировки (Харьков, 08.05.1910)/ДО|Научные заграничные командировки]] * [[Письмо Сливицкого в газету «Утро» (Сливицкий)/ДО|Письмо Сливицкого в газету «Утро»]] * [[Письмо в редакцию (Сливицкий, Филин, Езерский)/ДО|Письмо в редакцію]] * [[Вечер в пользу народной библиотеки (Сливицкий)/ДО|Вечер в пользу народной библиотеки]] == Суковкин == * [[Нападение на домъ предводителя дворянства Змиевского уезда С. П. Суковкина (1908)/ДО|Нападение на домъ предводителя дворянства Змиевского уезда С. П. Суковкина]] == Сумцов == * [[К школьно-педагогической выставке в память отечественной войны (Сумцов)/ДО|Къ школьно-педагогической выставкѣ в память отечественной войны]] == Ситников == * [[Кража (07.02.1898)/ДО|Кража]] * [[Общее собрание членов Общества распространения в народе грамотности (08.10.1902)/ДО|Общее собрание членов Общества распространения в народе грамотности]] * [[Экскурсия студентов Харьковского технологического института (27.11.1902)/ДО|Экскурсия студентов Харьковского технологического института]] * [[Собрание членов общественной библиотеки (22.12.1903)/ДО|Собрание членов общественной библиотеки.]] * [[Земские оценочные работы (08.07.1905)/ДО|Земские оценочные работы]] * [[Технологический институт (06.09.1906)/ДО|Технологический институт]] * [[Внешкольное образование (07.03.1907)/ДО|Внешкольное образование]] * [[Пожертвования (17.06.1907)/ДО|Пожертвования]] * [[Собрание членов общественной библиотеки (11.03.1908)/ДО|Собрание членов общественной библиотеки]] * [[В общественной библиотеке. (16.12.1908)/ДО|В общественной библиотеке.]] * [[В общественной библиотеке. (27.01.1909)/ДО|В общественной библиотеке.]] * [[Отчет по вечеру в пользу Общества вспомоществования студентам ХТИ. (Ситников)/ДО|Отчет по вечеру в пользу Общества вспомоществования студентам ХТИ.]] * [[Химическая промышленность и сельское хозяйство (Ситников)|Химическая промышленность и сельское хозяйство]] * [[Страница:1912. Памяти Павла Дмитриевича Хрущова.pdf/36]] == Библиотеки Харькова == * [[Каталог книг (17.06.1907)/ДО|Каталог книг]] * [[Перед грозой (Харьков в революцию 1905 года)]] == Общество Грамотности == * [[Утверждение устава об-ва грамотности (заметка)/ДО|Утверждение устава об-ва грамотности]] * [[Общее собрание членов Общества распространения в народе грамотности (08.10.1902)/ДО|Общее собрание членов Общества распространения в народе грамотности]] == Бекетов Н. Н. == * ''[[Владимир Фёдорович Тимофеев|Тимофеев В. Ф.]]'' [[Н. Н. Бекетов (Тимофеев)/ДО|Н. Н. Бекетов]] * ''[[Сергей Александрович Раевский|С. Раевский]]'' [[Памяти Николая Николаевича Бекетова (Раевский)/ДО|Памяти Николая Николаевича Бекетова]] * [[Памяти Н. Н. Бекетова (заметка)/ДО|Памяти Н. Н. Бекетова]] == Антоконенко == * [[Собрание комиссии 2-й Харьковской бесплатной читальни (10.04.1894)/ДО|Собрание комиссии 2-й Харьковской бесплатной читальни]] * [[Комитет Общества благоустройства посёлка «Высокий» (01.04.1905)/ДО|Комитет Общества благоустройства посёлка «Высокий»]] * [[Экскурсия (01.08.1913)/ДО|Экскурсия.]] * [[В общественной библиотеке (18.12.1915)/ДО|В общественной библиотеке]] == Серебряков == * [[Заседание Харьковского общества взаимного страхования (23.03.1894)/ДО|Заседание Харьковского общества взаимного страхования]] * [[Харьковское Городское Кредитное общество (31.03.1905)/ДО|Харьковское Городское Кредитное общество]] * [[Составление обзора (07.01.1906)/ДО|Составление обзора]] * [[М. М. Серебряков (03.10.1906)/ДО|М. М. Серебряковъ]] * [[Убийство М. М. Серебрякова (03.10.1906)/ДО|Убийство М. М. Серебрякова]] * [[Вынос тела М. М. Серебрякова (04.10.1906)/ДО|Вынос тела М. М. Серебрякова]] * [[К убийству М. М. Серебрякова (04.10.1906)/ДО|К убийству М. М. Серебрякова]] * [[В общественной библиотеке (04.10.1906)/ДО|В общественной библиотеке]] * [[Панихида по М. М. Серебрякову (04.10.1906)/ДО|Панихида по М. М. Серебрякову]] * [[Заседание городской думы (05.10.1906)/ДО|Заседание городской думы]] * [[Погребение М. М. Серебрякова (05.10.1906)/ДО|Погребение М. М. Серебрякова]] * [[Заседание 4-го октября (06.10.1906)/ДО|Заседание 4-го октября]] * ''А.Гаврилко'' [[Письмо Гаврилко в газету «Южный край» (Гаврилко)/ДО|Письмо Гаврилко в газету «Южный край»]] * [[Наименование школ (09.03.1907)/ДО|Наименование школ]] == Гассельбринк == * [[Отчёт детского утра (заметка)/ДО|Отчёт детского утра]] * [[Технологич. иститут (26.02.1911)/ДО|Технологич. иститут]] * [[Магазинная кража (заметка)/ДО|Магазинная кража]] * [[Кражи (заметка)/ДО|Кражи]] == Кладбища == * [[Собаки на кладбище (заметка)/ДО|Собаки на кладбище]] == Хавкина == * [[Урса и Станко (Захер-Мазох; Хавкина)]] * [[Наводнение (Золя; Хавкина)/ДО|Наводнение (Золя; Хавкина)]] == Ястребова == * [[Самоубийство А. С. Ястребовой (статья в Утро)/ДО|Самоубийство А. С. Ястребовой]]. * [[Памяти А. С. Ястребовой (Фаусек)/ДО|Памяти А. С. Ястребовой]] * [[Похороны А. С. Ястребовой (статья в Утро)/ДО|Похороны А. С. Ястребовой]]. * [[Самоубийство у Подольского моста (27.11.1913)/ДО|Самоубийство у Подольского моста]] pgmliqpbrls05p7x8irh819ihjgovj7 Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/248 104 922892 5730404 5367702 2026-07-14T19:47:23Z Vladis13 49438 5730404 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude>{{nop}}__NOEDITSECTION__ Мы приводим здесь две руны (песни) из Калевалы, из которых каждый увидит, как на далеком Севере создаются сказания о рождении богов и героев от непорочных дев, как эти сказания напоминают такие же сказания, созданные народами других стран. {{3*d}} ====РУНА ПЕРВАЯ.==== <poem>Был один и Вейнемейнен, Вековечный песнопевец; Он от Ильматар родился, От родительницы Каве<ref>Каве, иначе Ильматар—дочь воздуха, олицетворение одной из воздушных сил. Она же и дочь творенья (Луоннотар), олицетворение творческой силы, и мать—созидательница воды</ref>. {{indent|2|}}Дочь прекрасная творенья, Та дочь воздуха, девица, Проводила непорочно Все девичьей жизни время Средь большой страны воздушной В растянувшихся равнинах. Жить в девицах было скучно, Стала жизнь ей там противна: Проживать все одинокой, Постоянно жить в девицах Средь большой страны воздушной, В распростершейся пустыне. {{indent|2|}}И спустилась вниз девица, В волны вод она склонилась, На хребет прозрачный моря, На свободное теченье. Начал дуть свирепый ветер, Поднялась с востока буря, Замутилось море пеной, Поднялись высоко волны.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> crwpp4armr2s8mgf2nblek68v9e6phx Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/249 104 922893 5730401 5367703 2026-07-14T19:41:44Z Vladis13 49438 5730401 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Ветром деву закачало, Било волнами девицу, Закачало в синем море, На волнах с вершины белой. Ветер плод надул девице, Полноту дало ей море. И носила в тяжком чреве Полноту свою со скорбью Семьсот лет в себе девица, Девять жизней человека, А дитя все не рождалось, Не созданное не вышло. Мать воды, она металась То к востоку, то на запад, То на юг, а то на север, И ко всем странам небесным: Все страдала страшной болью С полнотою в тяжком чреве, А дитя все не рождалось, Не созданное не вышло. Тихо стала дева плакать, Говорить слова такие: "Горе мне, в судьбе несчастной, Мне, скиталице, бедняжке! Я чего теперь достигла, Что из воздуха я вышла, Что меня гоняет буря, Что волна меня качает На морской воде обширной, На равнинах вод открытых. "Мне б гораздо лучше было Быть воздушною девицей, Чем в пространствах этих чуждых Мать воды теперь я стала. Только холод в здешней жизни, Больно здесь мне оставаться; На волнах я здесь тоскую, По водам я здесь блуждаю. </poem><noinclude> <references/></div></noinclude> ck77ruohto0m4ipwa36v77xhvb9oqmu 5730403 5730401 2026-07-14T19:43:11Z Vladis13 49438 5730403 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> Ветром деву закачало, Било волнами девицу, Закачало в синем море, На волнах с вершины белой. Ветер плод надул девице, Полноту дало ей море. И носила в тяжком чреве Полноту свою со скорбью Семьсот лет в себе девица, Девять жизней человека, А дитя все не рождалось, Не созданное не вышло. Мать воды, она металась То к востоку, то на запад, То на юг, а то на север, И ко всем странам небесным: Все страдала страшной болью С полнотою в тяжком чреве, А дитя все не рождалось, Не созданное не вышло. Тихо стала дева плакать, Говорить слова такие: "Горе мне, в судьбе несчастной, Мне, скиталице, бедняжке! Я чего теперь достигла, Что из воздуха я вышла, Что меня гоняет буря, Что волна меня качает На морской воде обширной, На равнинах вод открытых. "Мне б гораздо лучше было Быть воздушною девицей, Чем в пространствах этих чуждых Мать воды теперь я стала. Только холод в здешней жизни, Больно здесь мне оставаться; На волнах я здесь тоскую, По водам я здесь блуждаю. </poem><noinclude> <references/></div></noinclude> m2qnfpd5jdkib51b5aolwh45wwyjbjq 5730405 5730403 2026-07-14T19:51:27Z Vladis13 49438 5730405 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> {{indent|2|}}<span style="font-weight:bolder;">Ветром деву закачало, Било волнами девицу, Закачало в синем море, На волнах с вершины белой. Ветер плод надул девице, Полноту дало ей море.</span> {{indent|2|}}И носила в тяжком чреве Полноту свою со скорбью Семьсот лет в себе девица, Девять жизней человека, А дитя все не рождалось, Не созданное не вышло. {{indent|2|}}Мать воды, она металась То к востоку, то на запад, То на юг, а то на север, И ко всем странам небесным: Все страдала страшной болью С полнотою в тяжком чреве, А дитя все не рождалось, Не созданное не вышло. {{indent|2|}}Тихо стала дева плакать, Говорить слова такие: {{indent|2|}}"Горе мне, в судьбе несчастной, Мне, скиталице, бедняжке! Я чего теперь достигла, Что из воздуха я вышла, Что меня гоняет буря, Что волна меня качает На морской воде обширной, На равнинах вод открытых. {{indent|2|}}"Мне б гораздо лучше было Быть воздушною девицей, Чем в пространствах этих чуждых Мать воды теперь я стала. Только холод в здешней жизни, Больно здесь мне оставаться; На волнах я здесь тоскую, По водам я здесь блуждаю. </poem><noinclude> <references/></div></noinclude> 2r5kzjnhq4k5bq46qt2tgyunqmwq0o6 Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/250 104 922894 5730398 5367705 2026-07-14T19:38:50Z Vladis13 49438 5730398 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude>{{nop}} <poem>«О ты Укко,<ref>Укко — бог видимого неба; укко — гром, старец, дед.</ref> бог высокий! Ты, всего носитель неба! Ты сойди сюда скорее. Поспешай, к тебе взываю. Ты избавь от болей деву, И жену от муки чрева! Поспешай, иди скорее, Поскорей, я так нуждаюсь!» Мало времени проходит, Протекло едва мгновенье — Вот красиво мчится утка, Воздух крыльями колышет, Для гнезда местечка ищет, Ищет места для жилища. Мчится к западу, к востоку, Мчится к югу и на север, И найти не может места, Ни малейшего местечка, Где гнездо могла бы сделать И жилище приготовить. Полетала, осмотрелась, Призадумалась, сказала: «Коль на ветре дом поставлю, На волнах мое жилище, То разрушит дом мой ветер, Унесут жилище волны». Мать воды, творенья дева, Подняла из волн колено, Подняла плечо из моря, Чтоб гнездо могла свить утка И жилище приготовить. Утка, славная та птица, Полетела, осмотрелась, Увидала то колено На волнах, на синем море, Приняла его за кочку И сочла за дерн зеленый.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> 5phmoy15luaoy9p00qup5q6kmx3j6tg 5730399 5730398 2026-07-14T19:39:30Z Vladis13 49438 5730399 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>« О ты Укко,<ref>Укко — бог видимого неба; укко — гром, старец, дед.</ref> бог высокий! Ты, всего носитель неба! Ты сойди сюда скорее. Поспешай, к тебе взываю. Ты избавь от болей деву, И жену от муки чрева! Поспешай, иди скорее, Поскорей, я так нуждаюсь!» Мало времени проходит, Протекло едва мгновенье — Вот красиво мчится утка, Воздух крыльями колышет, Для гнезда местечка ищет, Ищет места для жилища. Мчится к западу, к востоку, Мчится к югу и на север, И найти не может места, Ни малейшего местечка, Где гнездо могла бы сделать И жилище приготовить. Полетала, осмотрелась, Призадумалась, сказала: «Коль на ветре дом поставлю, На волнах мое жилище, То разрушит дом мой ветер, Унесут жилище волны». Мать воды, творенья дева, Подняла из волн колено, Подняла плечо из моря, Чтоб гнездо могла свить утка И жилище приготовить. Утка, славная та птица, Полетела, осмотрелась, Увидала то колено На волнах, на синем море, Приняла его за кочку И сочла за дерн зеленый.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> 8u5qkbt743n2tuvbm81d5id07xqxpdn 5730400 5730399 2026-07-14T19:40:00Z Vladis13 49438 5730400 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> «О ты Укко,<ref>Укко — бог видимого неба; укко — гром, старец, дед.</ref> бог высокий! Ты, всего носитель неба! Ты сойди сюда скорее. Поспешай, к тебе взываю. Ты избавь от болей деву, И жену от муки чрева! Поспешай, иди скорее, Поскорей, я так нуждаюсь!» Мало времени проходит, Протекло едва мгновенье — Вот красиво мчится утка, Воздух крыльями колышет, Для гнезда местечка ищет, Ищет места для жилища. Мчится к западу, к востоку, Мчится к югу и на север, И найти не может места, Ни малейшего местечка, Где гнездо могла бы сделать И жилище приготовить. Полетала, осмотрелась, Призадумалась, сказала: «Коль на ветре дом поставлю, На волнах мое жилище, То разрушит дом мой ветер, Унесут жилище волны». Мать воды, творенья дева, Подняла из волн колено, Подняла плечо из моря, Чтоб гнездо могла свить утка И жилище приготовить. Утка, славная та птица, Полетела, осмотрелась, Увидала то колено На волнах, на синем море, Приняла его за кочку И сочла за дерн зеленый.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> dubij9jf4r8nihguv03f5met8t3o8pb 5730402 5730400 2026-07-14T19:43:02Z Vladis13 49438 5730402 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> «О ты Укко,<ref>Укко — бог видимого неба; укко — гром, старец, дед.</ref> бог высокий! Ты, всего носитель неба! Ты сойди сюда скорее. Поспешай, к тебе взываю. Ты избавь от болей деву, И жену от муки чрева! Поспешай, иди скорее, Поскорей, я так нуждаюсь!» Мало времени проходит, Протекло едва мгновенье — Вот красиво мчится утка, Воздух крыльями колышет, Для гнезда местечка ищет, Ищет места для жилища. Мчится к западу, к востоку, Мчится к югу и на север, И найти не может места, Ни малейшего местечка, Где гнездо могла бы сделать И жилище приготовить. Полетала, осмотрелась, Призадумалась, сказала: «Коль на ветре дом поставлю, На волнах мое жилище, То разрушит дом мой ветер, Унесут жилище волны». Мать воды, творенья дева, Подняла из волн колено, Подняла плечо из моря, Чтоб гнездо могла свить утка И жилище приготовить. Утка, славная та птица, Полетела, осмотрелась, Увидала то колено На волнах, на синем море, Приняла его за кочку И сочла за дерн зеленый.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> rj7ai36nz9csly6k46soyjfp37cugon 5730406 5730402 2026-07-14T19:52:22Z Vladis13 49438 5730406 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> {{indent|2|}}«О ты Укко,<ref>Укко — бог видимого неба; укко — гром, старец, дед.</ref> бог высокий! Ты, всего носитель неба! Ты сойди сюда скорее. Поспешай, к тебе взываю. Ты избавь от болей деву, И жену от муки чрева! Поспешай, иди скорее, Поскорей, я так нуждаюсь!» {{indent|2|}}Мало времени проходит, Протекло едва мгновенье — Вот красиво мчится утка, Воздух крыльями колышет, Для гнезда местечка ищет, Ищет места для жилища. Мчится к западу, к востоку, Мчится к югу и на север, И найти не может места, Ни малейшего местечка, Где гнездо могла бы сделать И жилище приготовить. {{indent|2|}}Полетала, осмотрелась, Призадумалась, сказала: {{indent|2|}}«Коль на ветре дом поставлю, На волнах мое жилище, То разрушит дом мой ветер, Унесут жилище волны». {{indent|2|}}Мать воды, творенья дева, Подняла из волн колено, Подняла плечо из моря, Чтоб гнездо могла свить утка И жилище приготовить. {{indent|2|}}Утка, славная та птица, Полетела, осмотрелась, Увидала то колено На волнах, на синем море, Приняла его за кочку И сочла за дерн зеленый.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> ls0p3lgu3bbbn9o25bwn6cwiqndf8qq Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/251 104 922895 5730407 5367706 2026-07-14T19:52:44Z Vladis13 49438 5730407 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> {{indent|2|}}Полетела, осмотрелась, На колено то слетела, И гнездо себе готовит, Сносит яйца золотые: Шесть яиц, все золотые, А седьмое из железа. {{indent|2|}}Вот наседкой села утка, Греет выпуклость колена; День, другой сидит наседкой. Третий день сидит наседкой. Мать воды вдруг замечает, Мать воды, творенья дева, Замечает, что согрелась Ее кожа, разгорелось, Словно в пламени, колено, И все жилы растопились. {{indent|2|}}Сильно двигает коленом, Члены сильно потрясает: В воду яйца все упали, В волны моря покатились, На куски разбились в море И обломками распались. {{indent|2|}}Не погибли яйца в тине, И куски во влаге_ моря, Но прекрасно изменились, * Превратились все обломки: Из яйца, из нижней части, Вышла мать-земля сырая; Из яйца, из верхней части, Стал высокий свод небесный; Из желтка, из верхней части, Солнце светлое явилось; Из белка, из верхней части, Ясный месяц появился; Из яйца, из пестрой части, Звезды сделались на небе; Из яйца, из темной части. Тучи в воздухе явились.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> okacdnvdn0ojm5m06jlhfhnfi2ln3zw Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/252 104 922896 5730408 5367707 2026-07-14T19:53:08Z Vladis13 49438 5730408 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> {{indent|2|}}И вперед уходит время, Год бежит вперед за годом, При сияньи юном солнца, С блеском месяца младого, Мать воды плывет по морю, Мать воды, творенья дева, По водам, дремотой полным, По волнам морским туманным; И под ней простерлись воды, А над ней сияет небо. Наконец, в году девятом, На десятое уж лето, Подняла главу из моря И чело из вод обширных, Начала творить творенья, Создавать созданья стала На хребте прозрачном моря, На равнинах вод открытых. {{indent|2|}}Только руку простирала — Воздвигала тотчас мысы; Где ногою становилась — Вырывала рыбам ямы; Где же вовсе погружалась — Глуби глубже становились. {{indent|2|}}Где земли касалась боком — Ровный берег там являлся; Где земли ногой касалась — Там лососьи тони стали: Где главою приближалась — Бухты малые являлись. {{indent|2|}}Отплыла от суши дальше, На волнах остановилась — Созидала скалы в море И подводные утесы, Где суда, наткнувшись, тонут, И где люди жизнь кончают. {{indent|2|}}Уж утесы создалися, Скалы в море основались,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> llli9s8vbpq8zddp8qss1imnd9ur5t6 Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/253 104 922897 5730409 5367708 2026-07-14T19:53:54Z Vladis13 49438 5730409 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> {{indent|2|}}Уж столбы ветров воздвигались, Создалися словом страны, Ярко камни запестрели, И наморщились утесы— Только вечный песнопевец Вейнемейнен не родился. {{indent|2|}}Старый верный Вейнемейнен В чреве матери блуждает, '''Тридцать лет он там проводит,'''<ref>В китайском рассказе мать Конфуция носит сына 80 лет.</ref> Зим проводит ровно столько ж, На водах дремотой полных, На волнах морских туманных. '''Стало жить ему там тяжко,''' Стала жизнь ему противна. Тронул крепости ворота, Ломит пальцем безымянным; Костяной замок ломает Безымянным левым пальцем; На руках ползет к порогу, На коленях через сени. {{indent|2|}}В море синее упал он, Уперся ногами в волны. Так остался муж на море, Богатырь на влажных волнах. {{indent|2|}}Он пять лет носился в море, Он пять лет и шесть качался, И еще семь лет и восемь; Наконец плывет на берег, Держит к суше без деревьев И на косу без названья. {{indent|2|}}На коленях проползает, Опирается руками; Поднялся, чтоб видеть месяц, Любоваться и на солнце, Пред Медведицей склониться, Поглядеть ему на звезды.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> ibwta8s7by3kcko2v6xbhz28pa6n4gg 5730410 5730409 2026-07-14T19:54:14Z Vladis13 49438 5730410 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> {{indent|2|}}Уж столбы ветров воздвигались, Создалися '''словом''' страны, Ярко камни запестрели, И наморщились утесы— Только вечный песнопевец Вейнемейнен не родился. {{indent|2|}}Старый верный Вейнемейнен В чреве матери блуждает, '''Тридцать лет он там проводит,'''<ref>В китайском рассказе мать Конфуция носит сына 80 лет.</ref> Зим проводит ровно столько ж, На водах дремотой полных, На волнах морских туманных. '''Стало жить ему там тяжко,''' Стала жизнь ему противна. Тронул крепости ворота, Ломит пальцем безымянным; Костяной замок ломает Безымянным левым пальцем; На руках ползет к порогу, На коленях через сени. {{indent|2|}}В море синее упал он, Уперся ногами в волны. Так остался муж на море, Богатырь на влажных волнах. {{indent|2|}}Он пять лет носился в море, Он пять лет и шесть качался, И еще семь лет и восемь; Наконец плывет на берег, Держит к суше без деревьев И на косу без названья. {{indent|2|}}На коленях проползает, Опирается руками; Поднялся, чтоб видеть месяц, Любоваться и на солнце, Пред Медведицей склониться, Поглядеть ему на звезды.</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> pm3l93jrt7voi8gzniu55sk1df2elki Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/254 104 922898 5730411 5367709 2026-07-14T19:55:02Z Vladis13 49438 5730411 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem> {{indent|2|}}Так родился Вейнемейнен, Этот мощный песнопевец; Дочь творенья, '''дева''' Каве, Мать была его родная.</poem> ====РУНА ПЯТИДЕСЯТАЯ.==== <poem> {{indent|2|}}Марьятта, красотка-дочка, Выросла в отцовском доме, При отце жила, при знатном, И при матери любимой. Пять цепочек износила, Шесть колец она истерла, Что с отцовскими ключами На груди ее блестели. {{indent|2|}}Пол-порога вовсе стерла Славно вышитым подолом, Пол-стропила перетерла Тонким головным платочком, И пол-притолки истерла Рукавом из мягкой ткани, Протоптала половицы Башмаков своих подошвой. {{indent|2|}}Марьятта, красотка—дочка, Эта девочка малютка, Долго все была смиренной И стыдливость сохраняла. Рыбой вкусною питалась И корой сосновой мягкой; Никогда яиц не ела, Так как с курицей петух жил, От овцы не ела мяса, Коль овца жила с бараном. {{indent|2|}}Мать доить ее послала, Но она доить не хочет, Говорит слова такие: {{indent|2|}}«Никогда такая дева Не возьмет коров за вымя,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> se4c1jsb7ogmraere78iw007753u0wh Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/255 104 922899 5730412 5367710 2026-07-14T19:55:41Z Vladis13 49438 5730412 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Что с быками поиграли; Молока же не бывает У бычка или у телки». {{indent|2|}}Жеребца отец запряг ей, Но она на нем не едет; Брат тогда привел кобылу, А девица молвит слово: {{indent|2|}}«Не поеду на кобыле, С жеребцом она бывала; Жеребенка запрягите, Что лишь месяц как родился». {{indent|2|}}Марьятта, красотка-дочка, Чистою жила девицей, Кроткою, прекраснокудрой И стыдливою красоткой. Погнала стада на выгон, За ягнятами выходит. {{indent|2|}}Вышли на гору ягнята, На бугор взобрались овцы, На поляне ходит дева, Между ольх в лесу играет, А сребристая кукушка Кличет, птичка золотая. {{indent|2|}}Марьятта, красотка-дочка, Звуки слушая, уселась На лугу, где много ягод, На покатости пригорка, Говорит слова такие И такие речи молвит: «Кличь, кукушка золотая, Пой, серебряная птичка, {{indent|2|}}Кличь ты, с грудью оловянной, Молви, ягодка-красотка! Ты скажи, я долго ль буду Незамужнею пастушкой На обширных здесь полянах, На широкой почве рощи: Так одно ли, два ли лета,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> cvotyny0dlq7rilvle4a7n95l2vx3bj Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/256 104 922900 5730413 5367711 2026-07-14T19:56:11Z Vladis13 49438 5730413 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Пять лет что ли, или шесть лет, Или десять лет, быть может, Иль теперь конец уж скоро?» {{indent|2|}}Марьятта, красотка-дочка, Долго так жила постушкой; Не сладка ведь жизнь пастушья, А особенно девице; По земле ползут ведь змеи, В травах ящериц довольно. {{indent|2|}}Вот не ползают там змеи, В травах ящериц не видно— Кличет ягодка с пригорка, Так с поляночки брусника: {{indent|2|}}«Ты сорви меня, девица, Подбери меня, младая, В оловянных украшеньях, С подпояскою из меди! А то съест меня улитка Иль червяк проглотит черный. Уж меня видали сотни, Тут вот тысячи сидели, Женщин тысяча, дев сотня И большой толпою, дети; Но никто меня не тронул, Не сорвал меня рукою». {{indent|2|}}Марьятта, красотка-дочка, По тропе прошла немного, Чтобы ягодку увидеть, Чтобы красную снять с стебля, Взять бы кончиками пальцев, Взять бы нежными руками. {{indent|2|}}Видит ягодку на горке, На полянке та брусника И похожа на бруснику, Но стоит она так странно: Снизу брать—высоко слишком, С дерева—так слишком низко. {{indent|2|}}Прутик тут взяла девица,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> m39dlzvpvaazb8g58l1ntpvfo0tlq2w Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/257 104 922901 5730414 5367712 2026-07-14T19:58:07Z Vladis13 49438 5730414 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Сбила ягодку на землю. <span style="font-weight:bolder;">Прыгнула с земли брусника На башмак ее прекрасный, С башмачка она вскочила К ней на чистое колено, С чистого ее колена На оборку ее платья. {{indent|2|}}Прыгнула потом на пояс, С пояска на грудь девицы, А с груди на подбородок, С подбородка прямо в губы, А оттуда в рот скользнула, На язык там покатилась, С языка же прямо в горло И затем прошла в желудок. {{indent|2|}}Марьятта, красотка-дочка, Оттого затяжелела, Полноту заполучила, Чрево сделалось тяжелым.</span> {{indent|2|}}Одевалась без шнурочка И без пояса ходила, Удалялась тайно в баню, В темноте там укрывалась. {{indent|2|}}Мать раздумывала часто, Размышляла так старуха: {{indent|2|}}«Что-то с Марьяттой случилось, С милой курочкою нашей, Что шнурка не надевает И без пояса все ходит, Все уходит тайно в баню, Укрывается во мраке?»</poem> Мать и люди преследуют деву Марьятту, считая ее развратницей. Когда приходит время родов, никто ее к себе не пускает. Она хочет истопить баню, чтобы там родить, но ее отовсюду гонят. Тогда она идет в лес на гору Тапио: <poem>"Так приходит быстрым шагом, При жестоких муках чрева,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> jeula9qu67kajt52rrjjy2lt7r1bbxa 5730415 5730414 2026-07-14T19:58:52Z Vladis13 49438 5730415 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Сбила ягодку на землю. <span style="font-weight:bolder;">Прыгнула с земли брусника На башмак ее прекрасный, С башмачка она вскочила К ней на чистое колено, С чистого ее колена На оборку ее платья. {{indent|2|}}Прыгнула потом на пояс, С пояска на грудь девицы, А с груди на подбородок, С подбородка прямо в губы, А оттуда в рот скользнула, На язык там покатилась, С языка же прямо в горло И затем прошла в желудок. {{indent|2|}}Марьятта, красотка-дочка, Оттого затяжелела, Полноту заполучила, Чрево сделалось тяжелым.</span> {{indent|2|}}Одевалась без шнурочка И без пояса ходила, Удалялась тайно в баню, В темноте там укрывалась. {{indent|2|}}Мать раздумывала часто, Размышляла так старуха: {{indent|2|}}«Что-то с Марьяттой случилось, С милой курочкою нашей, Что шнурка не надевает И без пояса все ходит, Все уходит тайно в баню, Укрывается во мраке?»</poem> {{nop}} Мать и люди преследуют деву Марьятту, считая ее развратницей. Когда приходит время родов, никто ее к себе не пускает. Она хочет истопить баню, чтобы там родить, но ее отовсюду гонят. Тогда она идет в лес на гору Тапио: <poem>"Так приходит быстрым шагом, При жестоких муках чрева,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> ngjjmtkl15picrc14rxiy5u15vq7z45 Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/258 104 922902 5730416 5367713 2026-07-14T20:00:20Z Vladis13 49438 5730416 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>В этот дом в лесу сосновом, В этот хлев на горке Тапио. {{indent|3}}Говорит слова такие И такие молвит речи: {{indent|3}}«Снизойди, творец, на помощь, Милосердный, будь защитой В этом очень трудном деле, В этот час, весьма тяжелый. Ты избавь от болей деву И жену от муки чрева, Чтоб от болей ей не сгибнуть, От мучений не скончаться!» {{indent|3}}И когда дошла до места, Говорит слова такие: {{indent|3}}«Надыши, конек мой милый, Фыркай, сильная лошадка, Сделай теплый пар, как в бане, Теплоты здесь дай побольше, Чтоб покой нашла бедняжка, Чтоб была несчастной помощь!» {{indent|3}}Надышал конек тот добрый, Фыркал сильный жеребенок На страдающее чрево; И когда дышала лошадь, Стало жарко, точно в бане, И пары сгустились в капли. {{indent|3}}Марьятта, малютка-дева, Та стыдливая девица, Покупалась там довольно, В том тепле омыла чрево, Родила на свет сыночка, И невинного младенца К лошади кладет на сено, В ясли к ней, прекрасногривой.<ref>Как это напоминает ясли в евангельском рассказе о рождении Иисуса.</ref> {{indent|3}}А затем сынка обмыла И в пеленки спеленала,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> oq4tnlakxeqgc2sdsci17lvgx8745uf 5730417 5730416 2026-07-14T20:00:44Z Vladis13 49438 5730417 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>В этот дом в лесу сосновом, В этот хлев на горке Тапио. {{indent|4}}Говорит слова такие И такие молвит речи: {{indent|4}}«Снизойди, творец, на помощь, Милосердный, будь защитой В этом очень трудном деле, В этот час, весьма тяжелый. Ты избавь от болей деву И жену от муки чрева, Чтоб от болей ей не сгибнуть, От мучений не скончаться!» {{indent|4}}И когда дошла до места, Говорит слова такие: {{indent|4}}«Надыши, конек мой милый, Фыркай, сильная лошадка, Сделай теплый пар, как в бане, Теплоты здесь дай побольше, Чтоб покой нашла бедняжка, Чтоб была несчастной помощь!» {{indent|4}}Надышал конек тот добрый, Фыркал сильный жеребенок На страдающее чрево; И когда дышала лошадь, Стало жарко, точно в бане, И пары сгустились в капли. {{indent|4}}Марьятта, малютка-дева, Та стыдливая девица, Покупалась там довольно, В том тепле омыла чрево, Родила на свет сыночка, И невинного младенца К лошади кладет на сено, В ясли к ней, прекрасногривой.<ref>Как это напоминает ясли в евангельском рассказе о рождении Иисуса.</ref> {{indent|4}}А затем сынка обмыла И в пеленки спеленала,</poem><noinclude> <references/></div></noinclude> o1tiiuklzfzilbvtgkvrdxpwka2u4ad Страница:Ярославский Е. - Как родятся, живут и умирают боги и богини 1923.djvu/259 104 922903 5730418 5367714 2026-07-14T20:01:20Z Vladis13 49438 5730418 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Положила на колени, На своем укрыла лоне. {{indent|3}}Скрыла милого сыночка И питала дорогого, Это яблочко златое, Этот прутик серебристый, На руках своих кормила, На руках своих качала. {{indent|3}}Положила на колени, На своем укрыла лоне, Начала головку гладить И волосики чесала— Вдруг исчез с колен ребенок, Вдруг пропал тот мальчик с лона. </poem> {{nop}} Мать ищет ребенка. Она обращается к звездам, луне и солнцу. От них она узнает, что ребенок когда-то их создал. Она находит его в болоте. Крестить ребенка является старец Вароканнос. Но умирающий, кончающий жизнь песнопевец, герой-бог Вейнемейнен советует утопить младенца. И полумесячный ребенок (чем не история с Магометом, Заратустрой и другими богами!) напоминает Вейнемейнену его собственные преступления. Вейнемейнен удаляется, а младенец получает крещение и становится спасителем, королем Карьялы. <poem>Полумесячный ребенок, Двух-недельный, так промолвил: {{indent|3}}«О.ты, старец безрассудный, Безрассудный старец, слабый! {{indent|3}}Крестит мальчика тот старец, Он дитя благословляет, Чтоб он был король Карьялы, Все повсюду охранял бы. </poem><noinclude> <references/></div></noinclude> rnclbmjl8awibxt7xtboknpupsvc2l3 5730419 5730418 2026-07-14T20:02:19Z Vladis13 49438 5730419 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Положила на колени, На своем укрыла лоне. {{indent|3}}Скрыла милого сыночка И питала дорогого, Это яблочко златое, Этот прутик серебристый, На руках своих кормила, На руках своих качала. {{indent|3}}Положила на колени, На своем укрыла лоне, Начала головку гладить И волосики чесала— Вдруг исчез с колен ребенок, Вдруг пропал тот мальчик с лона. </poem> {{nop}} Мать ищет ребенка. Она обращается к звездам, луне и солнцу. От них она узнает, что ребенок когда-то их создал. Она находит его в болоте. Крестить ребенка является старец Вароканнос. Но умирающий, кончающий жизнь песнопевец, герой-бог Вейнемейнен советует утопить младенца. И '''полумесячный''' ребенок (чем не история с Магометом, Заратустрой и другими богами!) напоминает Вейнемейнену его собственные преступления. Вейнемейнен удаляется, а младенец получает крещение и становится спасителем, королем Карьялы. <poem>Полумесячный ребенок, Двух-недельный, так промолвил: {{indent|3}}«О.ты, старец безрассудный, Безрассудный старец, слабый! {{indent|3}}Крестит мальчика тот старец, Он дитя благословляет, Чтоб он был король Карьялы, Все повсюду охранял бы. </poem><noinclude> <references/></div></noinclude> lgkckn609vdpe6efpw4a530v9sus61t 5730420 5730419 2026-07-14T20:03:55Z Vladis13 49438 5730420 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Phe-bot" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude><poem>Положила на колени, На своем укрыла лоне. {{indent|3}}Скрыла милого сыночка И питала дорогого, Это яблочко златое, Этот прутик серебристый, На руках своих кормила, На руках своих качала. {{indent|3}}Положила на колени, На своем укрыла лоне, Начала головку гладить И волосики чесала— Вдруг исчез с колен ребенок, Вдруг пропал тот мальчик с лона. </poem> {{nop}} Мать ищет ребенка. Она обращается к звездам, луне и солнцу. От них она узнает, что ребенок когда-то их создал. Она находит его в болоте. Крестить ребенка является старец Вароканнос. Но умирающий, кончающий жизнь песнопевец, герой-бог Вейнемейнен советует утопить младенца. И '''полумесячный''' ребенок (чем не история с Магометом, Заратустрой и другими богами!) напоминает Вейнемейнену его собственные преступления. Вейнемейнен удаляется, а младенец получает крещение и становится спасителем, королем Карьялы. <poem>Полумесячный ребенок, Двух-недельный, так промолвил: {{indent|3}}«О ты, старец безрассудный, Безрассудный старец, слабый! {{indent|3}}Крестит мальчика тот старец, Он дитя благословляет, Чтоб он был король Карьялы, Все повсюду охранял бы. </poem><noinclude> <references/></div></noinclude> bxe2ylc9h7tee9y36kwd0watltjgig5 Южный край 0 925666 5730434 5697311 2026-07-14T21:35:42Z Venzz 25226 /* № 12607, 19 марта 1915 года */ 5730434 wikitext text/x-wiki {{О газете | НАЗВАНИЕ = Южный край | ГОДЫИЗДАНИЯ = 1880 — 1918 | МЕСТОИЗДАНИЯ = [[w:Харьков]]е | ОПИСАНИЕ = Общественно-политическая, литературная и экономическая газета | ВИКИСКЛАД = | ИЗОБРАЖЕНИЕ = | ОПИСАНИЕИЗОБРАЖЕНИЯ = | ДРУГОЕ = | ВИКИПЕДИЯ = Южный край | НЭБ = 000200_000018_RU_NLR_DRGNLR_5514 }} == Статьи == === № 2551, 1 июня 1888 года === <big>'''Стр. 2'''</big> * [[Николай Иванович Чижевский (некролог)/ДО|Николай Иванович Чижевский (некролог)]] === № 4542, 23 марта 1894 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Заседание Харьковского общества взаимного страхования (23.03.1894)/ДО|Заседание Харьковского общества взаимного страхования]] === № 4559, 10 апреля 1894 года === <big>'''Стр. 2'''</big> * [[Собрание комиссии 2-й Харьковской бесплатной читальни (10.04.1894)/ДО|Собрание комиссии 2-й Харьковской бесплатной читальни]] === № 4579, 4 мая 1894 года === <big>'''Стр. 1—2'''</big> * [[Протоиерей Иоанн Лукич Чижевский. (04.05.1894)/ДО|Протоиерей Иоанн Лукич Чижевский.]] === № 4601, 28 мая 1894 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[2-я Харьковская бесплатная читальня (28.05.1894)/ДО|2-я Харьковская бесплатная читальня.]] === № 4860, 2 марта 1895 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Общее собрание членов Харьковского Общества взаимного кредита ( 02.03.1895)/ДО|Общее собрание членов Харьковского Общества взаимного кредита.]] === № 4901, 17 апреля 1895 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Подношение наперсного креста о. Павлу Григоровичу (17.04.1895)/ДО|Подношение наперсного креста о. Павлу Григоровичу]] === № 5031, 15 декабря 1895 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Письмо к редактору (Чижевский)/ДО|Письмо к редактору.]] === № 5436, 1 ноября 1896 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Отчет по спектаклю (01.11.1896)/ДО|Отчет по спектаклю.]] === № 5454, 19 ноября 1896 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Собрание членов Общества грамотности (19.11.1896)/ДО|Собрание членов Общества грамотности.]] === № 5522, 1 февраля 1897 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * ''[[Александра Николаевна Новицкая|Новицкая А. Н.]]'' [[Из подвального этажа (Новицкая)/ДО|Из подвального этажа.]] === № 5571, 25 марта 1897 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Народная аудитория (25.03.1897)/ДО|Народная аудитория.]] === № 5789, 13 ноября 1897 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Самозванка (заметка)/ДО|Самозванка]] === № 5827, 23 декабря 1897 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Заседание харьковского Общества распространения в народе грамотности. (23.12.1897)/ДО|Заседание харьковского Общества распространения в народе грамотности]] === № 5868, 7 февраля 1898 года === <big>'''Стр. 2'''</big> * [[Кража (07.02.1898)/ДО|Кража]] === № 5977, 7 июня 1898 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[От правления Харьковского Общества взаимного кредита. (07.06.1898)/ДО|От правления Харьковского Общества взаимного кредита.]] === № 6213, 4 февраля 1899 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * ''С. Яблоновскій.'' [[Свет и тени CCXLIX (Яблоновский)/ДО|Свет и тени CCXLIX.]] === № 6311, 18 мая 1899 года === <big>'''Стр. 2'''</big> * [[Общее собрание членов Общества грамотности (18.05.1899)/ДО|Общее собрание членов Общества грамотности]] === № 6509, 7 декабря 1899 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Заседание членов общественной библиотеки (07.12.1899)/ДО|Заседание членов общественной библиотеки (07.12.1899)]] === № 6752, 14 августа 1900 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[К открытию библиотеки (14.08.1900)/ДО|К открытию библиотеки (14.08.1900)]] === № 6854, 26 ноября 1900 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[35-ти летний юбилей Л. К. Делла-Вос/ДО|35-ти летний юбилей Л. К. Делла-Вос]] === № 6921, 2 февраля 1901 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Филиальное отделение харьковской общественной библиотеки (02.02.1901)/ДО|Филиальное отделение харьковской общественной библиотеки]] === № 7172, 19 октября 1901 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Юбилей Петра Лукича Чижевского. (19.10.1901)/ДО|Юбилей Петра Лукича Чижевского.]] === № 7517, 8 октября 1902 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Общее собрание членов Общества распространения в народе грамотности (08.10.1902)/ДО|Общее собрание членов Общества распространения в народе грамотности]] === № 7566, 27 ноября 1902 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Экскурсия студентов Харьковского технологического института (27.11.1902)/ДО|Экскурсия студентов Харьковского технологического института]] === № 7948, 22 декабря 1903 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Собрание членов общественной библиотеки (22.12.1903)/ДО|Собрание членов общественной библиотеки.]] === № 8211, 12 сентября 1904 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[Ходатайство женщины о разрешении поступить в университет. (12.09.1904)/ДО|Ходатайство женщины о разрешении поступить в университет.]] === № 8408, 31 марта 1905 года === <big>'''Стр. 1'''</big> * [[Харьковское Городское Кредитное общество (31.03.1905)/ДО|Харьковское Городское Кредитное общество]] === № 8409, 1 апреля 1905 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[Комитет Общества благоустройства посёлка «Высокий» (01.04.1905)/ДО|Комитет Общества благоустройства посёлка «Высокий»]] === № 8504, 8 июля 1905 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Земские оценочные работы (08.07.1905)/ДО|Земские оценочные работы]] === № 8565, 7 сентября 1905 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * ''[[Иоанн Лукич Чижевский|Чижевский И. Л.]]'' [[Письмо Чижевского в газету «Южный край» (Чижевский)/ДО|Письмо Чижевского в газету «Южный край»]] === № 8665, 7 января 1906 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Составление обзора (07.01.1906)/ДО|Составление обзора]] === № 8781, 7 мая 1906 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Ф. А. Павловский (07.05.1906)/ДО|Ф. А. Павловский]] === № 8883, 6 сентября 1906 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Технологический институт (06.09.1906)/ДО|Технологический институт]] === № 8904, 3 октября 1906 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[М. М. Серебряков (03.10.1906)/ДО|М. М. Серебряковъ]] * [[Убийство М. М. Серебрякова (03.10.1906)/ДО|Убийство М. М. Серебрякова]] === № 8905, 4 октября 1906 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Вынос тела М. М. Серебрякова (04.10.1906)/ДО|Вынос тела М. М. Серебрякова]] * [[К убийству М. М. Серебрякова (04.10.1906)/ДО|К убийству М. М. Серебрякова]] * [[В общественной библиотеке (04.10.1906)/ДО|В общественной библиотеке]] * [[Панихида по М. М. Серебрякову (04.10.1906)/ДО|Панихида по М. М. Серебрякову]] === № 8906, 5 октября 1906 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Заседание городской думы (05.10.1906)/ДО|Заседание городской думы]] * [[Погребение М. М. Серебрякова (05.10.1906)/ДО|Погребение М. М. Серебрякова]] * [[Родительский комитет (05.10.1906)/ДО|Родительский комитет]] === № 8907, 6 октября 1906 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Заседание 4-го октября (06.10.1906)/ДО|Заседание 4-го октября]] <big>'''Стр. 4'''</big> * ''А.Гаврилко'' [[Письмо Гаврилко в газету «Южный край» (Гаврилко)/ДО|Письмо Гаврилко в газету «Южный край»]] === № 9031, 7 марта 1907 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Внешкольное образование (07.03.1907)/ДО|Внешкольное образование]] === № 9033, 9 марта 1907 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Наименование школ (09.03.1907)/ДО|Наименование школ]] === № 9111, 17 июня 1907 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Каталог книг (17.06.1907)/ДО|Каталог книг]] * [[Пожертвования (17.06.1907)/ДО|Пожертвования]] === № 9115, 22 июня 1907 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Дело о принадлежности к партии с.-д. (22.06.1907)/ДО|Дело о принадлежности к партии с.-д.]] === № 9148, 31 июля 1907 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Похороны прот. Чижевского. (31.07.1907)/ДО|Похороны прот. Чижевского.]] === № 9181, 11 сентября 1907 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * [[Дело харьковских с.-д. (11.09.1907)/ДО|Дело харьковских с.-д.]] === № 9245, 27 ноября 1907 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Дело об информационном бюро (27.11.1907)/ДО|Дело об информационном бюро]] === № 9332, 11 марта 1908 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Собрание членов общественной библиотеки (11.03.1908)/ДО|Собрание членов общественной библиотеки]] === № 9564, 16 декабря 1908 года === <big>'''Стр. 4—5'''</big> * [[В общественной библиотеке. (16.12.1908)/ДО|В общественной библиотеке]] === № 9597, 27 января 1909 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[В общественной библиотеке. (27.01.1909)/ДО|В общественной библиотеке.]] === № 9687, 16 мая 1909 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[Отчёт детского утра (заметка)/ДО|Отчёт детского утра]] === № 9849, 26 ноября 1909 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * ''[[Александр Петрович Ситников|А. Ситниковъ]]'' [[Отчет по вечеру в пользу Общества вспомоществования студентам ХТИ. (Ситников)/ДО|Отчет по вечеру в пользу Общества вспомоществования студентам ХТИ.]] === № 9919, 20 февраля 1910 года === <big>'''Стр. 3'''</big> * ''[[Николай Фёдорович Сумцов|Н. Сумцовъ]]'' [[Памяти Б. Г. Филонова (Сумцов)/ДО|Памяти Б. Г. Филонова]] === № 10219, 16 февраля 1911 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Политический процесс (16.02.1911)/ДО|Политический процесс.]] === № 10220, 17 февраля 1911 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Оправдательный приговор по делу членов Общества грамотности (17.02.1911)/ДО|Оправдательный приговор по делу членов Общества грамотности]] === № 10228, 26 февраля 1911 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[Технологич. иститут (26.02.1911)/ДО|Технологич. иститут]] === № 10242, 15 марта 1911 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[В медицинском Обществе (15.03.1911)/ДО|В медицинском Обществе]] === № 10260, 6 апреля 1911 года === <big>'''Стр. 2'''</big> * [[Телеграмма Фавра в газету «Южный край» (Фавр)/ДО|Телеграмма Фавра в газету «Южный край»]] === № 10722, 20 апреля 1912 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[Собаки на кладбище (заметка)/ДО|Собаки на кладбище]] * [[Магазинная кража (заметка)/ДО|Магазинная кража]] * [[Кражи (заметка)/ДО|Кражи]] * ''[[Николай Фёдорович Сумцов|Сумцов Н. Ф.]]'' [[К школьно-педагогической выставке в память отечественной войны (Сумцов)/ДО|Къ школьно-педагогической выставкѣ в память отечественной войны]] === № 10774, 20 мая 1912 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * ''[[Ольга Владимировна Кайданова|Кайданова О. В.]]'' [[Х. Д. Алчевская (Кайданова)/ДО|Х. Д. Алчевская]] * [[Юристки (19.06.1913)/ДО|Юристки]] === № 11113, 25 ноября 1912 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[Открытие Общества патроната. (25.11.1912)/ДО|Открытие Общества патроната.]] === № 11470, 19 июня 1913 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[В патронате над несовершеннолетними преступниками. (19.06.1913)/ДО|В патронате над несовершеннолетними преступниками.]] === № 11724, 8 ноября 1913 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * ''[[Павел Леонтьевич Григорович|Павелъ Григоровичъ]]'' [[Письмо Григоровича в газету «Южный Край» (Григорович)/ДО|Письмо Григоровича в газету «Южный Край»]] === № 11757, 27 ноября 1913 года === <big>'''Стр. 5—6'''</big> * [[Самоубийство у Подольского моста (27.11.1913)/ДО|Самоубийство у Подольского моста]] === № 12607, 19 марта 1915 года === <big>'''Стр. 4'''</big> * [[Вместо венка на гроб О. М. Габель ( 19.03.1915)/ДО|Вместо венка на гроб О. М. Габель.]] === № 12611, 21 марта 1915 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[Памяти О. М. Габеля. (21.03.1915)/ДО|Памяти О. М. Габеля.]] === № 12914, 5 сентября 1915 года === <big>'''Стр. 5'''</big> * [[В суде для малолетних (05.09.1915)/ДО|В суде для малолетних]] <big>'''Стр. 6'''</big> * [[Заседание совета профессоров университета ( 05.09.1915)/ДО|Заседание совета профессоров университета.]] === № 13104, 8 декабря 1915 года === <big>'''Стр. 6'''</big> * [[В общественной библиотеке (18.12.1915)/ДО|В общественной библиотеке]] [[Категория:Южный край]] ppmz9364rdyd6kjy5jffouuybq1yvme Категория:Ржевско-Вяземская операция 14 925761 5730223 5676366 2026-07-14T12:15:52Z Butko 139 Удаление из [[Category:Документы военных операций Великой Отечественной войны]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730223 wikitext text/x-wiki [[Категория:События 1942 года]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] k2c0qhuiljys2o9vwif94jwgxjgu1k7 Шаблон:Обоснование добросовестного использования/Документация 10 929382 5730361 5090682 2026-07-14T16:46:15Z Vladis13 49438 5730361 wikitext text/x-wiki == Примечания == * Не заключайте название статьи в параметре "Статья" в квадратные скобки. {{примечания}} == Параметры == <pre> {{Изображение | описание = | источник = | время создания = | автор = }} {{Обоснование добросовестного использования | статья = статья 1 | цель = | заменяемость = | прочее = }} <...> {{Обоснование добросовестного использования | статья = статья N | цель = | заменяемость = | прочее = }} </pre> <templatedata> { "params": { "статья": { "label": "Статья", "description": "Статья, в которой используется изображение. Квадратные скобки ставить не надо", "type": "string", "required": true }, "цель": { "label": "Цель использования", "description": "Каким образом файл улучшает статьи, в которых он используется? Его использование не должно мешать его использованию обладателем авторских прав.", "type": "string", "required": true }, "заменяемость": { "label": "Заменяемость", "description": "Возможно ли найти или создать свободную альтернативу этому файлу? Если нет — объясните, почему.", "type": "string", "required": true }, "прочее": { "label": "Прочее", "description": "Если нужно, приведите дополнительную информацию в поддержку вашего обоснования.", "type": "string" } }, "format": "{{_\n| _____________ = _\n}}" } </templatedata> == См. также == *[[:Шаблон:Обоснование добросовестного использования для страниц умерших авторов]] <includeonly> [[Категория:Шаблоны:Добросовестное использование]] </includeonly> [[Категория:Шаблоны:Документация]] mfpmanps50kuds3b3u3htr9xwx6eabj Шаблон:PD-UA-exempt 10 991546 5730346 5730164 2026-07-14T16:36:19Z Vladis13 49438 5730346 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии со [[Закон Украины «Об авторском праве и смежных правах»/Раздел II#Статья 10. Объекты, которые не охраняются|статьёй 10]] Закона Украины [[Закон Украины «Об авторском праве и смежных правах»|об авторских и смежных правах]], не являются объектом авторского права: (а) сообщения о новостях дня или текущих событиях, имеющие характер обычной пресс-информации;<br> (б) народное творчество (фольклор);<br> (в) изданные органами государственной власти в пределах их полномочий официальные документы политического, законодательного, административного характера (законы, указы, постановления, судебные решения, государственные стандарты и т. п.) и их официальные переводы;<br> (г) государственные символы Украины, государственные награды; символы и знаки органов государственной власти, Вооружённых сил Украины и других войсковых формирований; символика территориальных объединений; символы и знаки предприятий, учреждений и организаций;<br> (е) расписания движения транспортных средств, расписания телерадиопередач, телефонные справочники и другие аналогичные базы данных, которые не соответствуют критериям оригинальности и на которые распространяется право sui generis (своеобразное право, право особого рода). {{!}} [[Файл:Lesser Coat of Arms of Ukraine.svg|40px|Украина|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-UA-exempt]]|[[Категория:PD-UA-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> ljy47c43uctafaxt8rb5b2j14xmurt6 Мысли о бюрократизме (Гайдар) 0 1101623 5730502 5583573 2026-07-15T06:57:25Z Butko 139 added [[Category:Публикации в газете «Звезда» (Пермь)]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730502 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Аркадий Петрович Гайдар | НАЗВАНИЕ = Мысли о бюрократизме | ПОДЗАГОЛОВОК = | ЧАСТЬ = | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1926 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = [http://az.lib.ru/g/gajdar_a_p/text_0430.shtml az.lib.ru] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = 1 <!-- оценка по 4-балльной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} === Мысли о бюрократизме === ----------------------------------------------------------------------------- Книга: А.Гайдар. Собрание сочинений в трех томах. Том 3 Издательство «Правда», Москва, 1986 ---------------------------------------------------------------------------- Классический тип старорежимного бюрократа встречается теперь как редкость, сохранившаяся разве на какой-либо мелкой должности зав. канцелярии губархива, или статбюро, или особой комиссии при губземуправлении. В учреждениях же, которым по роду своего назначения приходится сталкиваться с массами или тесно увязывать свою работу с работой десятка других учреждений применительно к обстановке, выработался и новый тип советского бюрократа. Бюрократы бывают активные и пассивные. Пассивный менее вреден. Он молча и любезно выслушает просьбу, предложит подать заявление по одной из пятнадцати установленных форм, провести его через входящую и зайти за ответом через неделю, после чего через исходящую возвратит его обратно с аккуратно наложенной резолюцией о том, что таковая адресована не по адресу, а следует обратиться с ней туда-то и туда-то. Он свято чтит раз установленную форму, боится всякой ломки, не любит говорить по телефону и, упаси боже, объясняться с кем-нибудь лично, а если и приходится, то говорит тихо, искренно, с ноткой сожаления о «невозможности исполнить», с ссылкой на соответствующие параграфы, пункты, разделы и так далее. Это наиболее распространенный тип, доставшийся нам по наследству от старого. Активный бюрократ не таков. Он, наоборот, — имеет пристрастие к телефонам, электрическим звонкам в курьерскую и личным переговорам. Он сочувственно относится к «НОТ»*, часто носит значок «Лига времени», любит анкеты с заковыристыми вопросами, никогда не обороняется, а всегда нападает. ______________ ''* НОТ — научная организация труда.'' Он первый враг всевозможных непорядков, и это ему пришла блистательная идея отдать швейцару приказ, чтоб пальто сотрудникам не выдавались до тех пор, пока они не принесут справку от завканца* об окончании работы. Он не затягивает ответов на неделю, а почти что не глядя накладывает резолюцию на всякую подсунутую бумагу. И его резолюция — камень, ибо, раз наложенная, она не терпит противоречий, хотя бы имеющих здравый смысл. ______________ ''* Завканц — заведующий канцелярией.'' И активные и пассивные бюрократы бывают часто ведомственниками. Эта самая вредная, самая ядовитая разновидность. Проникнутые сапаристским духом*, забившиеся в глубину кабинетов, они воображают, что смысл всей революции заключается именно только в том, чтобы дать возможность жить возглавляемому ими учреждению. Их любимая фраза: «это нас не касается», «а какое нам дело» и «обратитесь по назначению». Они шарахаются от всякой бумаги, подписанной не их прямым начальством, часто уподобляются собакам на сене и не способны ни на малейшую жертву во имя здравого смысла, если таковая не предусмотрена присланным свыше циркуляром. ______________ ''* Сапаристский дух — от франц. sape — ров, траншея. Гайдар хотел сказать, что бюрократы всячески отгораживаются от людей, которые к ним обращаются.'' Много в Перми всяких учреждений, контор, представительств, трестов. И когда мне случается бывать в одном из них, я прохожу мимо заваленных бумагами комнат, всматриваюсь в лица, и я готов поручиться головой, что всякий склонившийся над столом зав или пред* счел бы личным оскорблением, если бы кто-нибудь спросил его: не присущи ли ему если не все, то хоть некоторые из указанных здесь бюрократических черт? ______________ ''* Пред — сокращенно от «председатель».'' Печатная строка колом по голове не бьет. Но ничего. Мы раскачаемся еще и еще раз, будем сообща бить тараном в каменную стену бюрократизма, издеваться над бюрократизмом вообще, издеваться над бюрократами в отдельности, рыскать гончими по трущобам волокитных зарослей, по закоулкам трестовских канцелярий, вытравливая закопавшихся в бумажную листву бюрократов. И результаты… читатель увидит в ближайших номерах «Звезды». ''«Звезда» (Пермь), 1926, 25 июля'' [[Категория:Публицистика 1926 года]] [[Категория:Очерки]] [[Категория:Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Импорт/lib.ru]] [[Категория:Импорт/az.lib.ru/Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Публикации в газете «Звезда» (Пермь)]] jvoid2rk79yvxn2ii6m6q5d48odqd04 У переправы (Гайдар) 0 1101634 5730304 5585118 2026-07-14T14:01:17Z Butko 139 added [[Category:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730304 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Аркадий Петрович Гайдар | НАЗВАНИЕ = У переправы | ПОДЗАГОЛОВОК = | ЧАСТЬ = | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1941 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = [http://az.lib.ru/g/gajdar_a_p/text_0550.shtml az.lib.ru] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = 1 <!-- оценка по 4-х бальной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} === У переправы === <center>Фронтовой очерк</center> ----------------------------------------------------------------------------- Книга: А.Гайдар. Собрание сочинений в трех томах. Том 2 Издательство «Правда», Москва, 1986 ---------------------------------------------------------------------------- Наш батальон вступал в село. Пыль походных колонн, песок, разметанный взрывами снарядов, пепел сожженных немцами хат густым налетом покрывали шершавые листья кукурузы и спелые несобранные вишни. Застигнутая врасплох немецкая батарея второпях ударила с пригорка по головной заставе зажигательными снарядами. Огненные змеи с шипением пронеслись мимо. И тотчас же бледным, прозрачным на солнце пламенем вспыхнула соломенная кровля пустого колхозного сарая. Прежде чем броситься на землю, секретарь полкового комсомола Цолак Купалян на одно-другое мгновение оглянулся: все ли перед боем идет своим установленным чередом и где сейчас находится комбат? Командир батальона старший лейтенант Прудников был рядом, за углам хаты. Соскочив с коня и бросив поводья ординарцу, он уже приказывал четвертой роте броском занять боевой рубеж, пятой — поддержать огнем четвертую, а шестой — усилить свой фланг и держаться к локтю пятой. Дальше следовали приказы разведчикам, пулеметчикам, минометчикам, взводам связи, связным от артиллерии… И вот пошла четвертая, пошла пятая. Все пошло — вернее, поползло по пшенице, по гречихе, головой в песок, лицом по траве, по земле, по сырому торфяному болоту. Грохот усиливается. Бьют вражеские минометы. Горят хаты. Людей не видно. И поэтому сначала кажется, что среди этого разноголосого визга и грома никакого осмысленного порядка нет и быть не может. Но вскоре оказывается, что свой незримый железный порядок у этого боя есть. Вот в лощине спешно складывают свой тяжелый груз и открывают огонь минометчики. С холма по картофельному полю кубарем, перекатываясь с боку на бак, тянет телефонный провод комсомолец Сергиенко. Радист ставит под густым орешником маленькую, похожую на ежа, станцию. Вдруг — ба-бах! — не туда поставил. Обжегся, поежился, перетащил ящик в канаву, нацепил наушники и что-то там накручивает, настраивает. Четвертая рота врывается на рубеж. Вот крайняя хата Три минуты назад здесь был враг. Он убежал. В панике, в спешке Еще и сейчас внизу, меж кустами, перебегают вражеские солдаты. Один, два, три… пятнадцать… сорок! Стоп! Уже не сорок… Взмокший пулеметчик с ходу рванул пулемет, нажал на спуск «максима», и счет разом изменился. Хата. Сброшены на пол подушки, перины. Здесь они спали Стол. На столе тарелки, ложки, опрокинутая крынка молока. Здесь они жрали. Настежь открытый сундук, скомканное белье. Вышитое петушками полотенце. Детский валенок. Здесь они грабили. Над сундуком в полстены жирным углем начерчен паучий фашистский знак. Стены мирной хаты дрожат от взрывов, от горя и гнева. Бой продолжается. По пшенице быстро шагает чем-то взволнованный начальник штаба батальона Шульгин. Вдруг он приседает. Потом поднимается, недоуменно смотрит на свою ногу. Нога цела, но голенище сапога срезано осколком. Он спрашивает: — Где комбат? Прудникова не видали? Он сейчас был там. «Там», за пригорком, где только что был командный пункт, миною взорван сарай, он раскидан и горит, поджигая вокруг колосья густой пшеницы. На лице начальника штаба тревога за своего комбата. Это самый лучший и смелый комбат самого лучшего полка всей дивизии. Это он, когда, надрывая душу, надсадно, угрожающе, запугивающе запели, заныли немецкие трубы, пугая атаками, на вопрос командира полка по телефону: «Что это такое?» — сжав чуть оттопыренные губы, с усмешкой ответил: — Все в порядке, товарищ командир. Начинается музыка. Сейчас и я впишу пулеметами свою гамму. С биноклем через шею, с простым пистолетом «ТТ» в кобуре, внезапно возникает из-за дыма целый и невредимый комбат. Ему рады. На вопросы о себе он не отвечает и приказывает: — Переходим на оборону. Здесь у врага большие силы. Дайте мне связь с артиллерией. Всем командирам рот прочно окопаться. По торфяному полю опять тянет провод Сергиенко. Вот он упал, но он не ранен. Он устал. Он уткнулся лицом в мокрый торф и тяжело дышит. Вот он поворачивает голову и видит, что совсем рядом перед ним, перед его губами — воронка от взрыва мины и, как на дне блюдечка, скопилось в ней немного воды. Он наклоняет голову, пьет жадно, потом поднимает покрытое бурым торфом лицо и ползет с катушкой дальше. Через несколько минут связь с полком налажена. Поступает приказание: «Немедленно переходите…» И вдруг приказ обрывается. Комбат сурово смотрит на Купаляна: куда переходить? На этом фронте, слева и впереди нас, ведется бой. Идет сражение большого масштаба, борьба за узловой город. Может быть, приказ означает: «Немедленно переходите в атаку на превосходящие силы противника»? Тогда командиров бросить вперед. Коммунистов и комсомольцев тоже вперед. Собрать всю волю в кулак и наступать. Комбат отдает последние распоряжения… Вдруг связь опять заработала. Оказывается, что приказ гласит: «Немедленно выходите из боя. Перейти вброд реку и занять высоту 165». Красноармеец-связист опять хочет пить. Он забегает в крайнюю хату. Он видит развал, погром. Он видит паучий крест на стене. Он плюет на него. Зачеркивает углем. И быстро чертит свою красноармейскую звезду. Батальон собирается у брода. На берегу, на полотнищах палаток, лежат ожидающие переправы раненые. Вот один из них открывает глаза. Он смотрит, прислушивается к нарастающему гулу и спрашивает: — Товарищи, а вы меня перенесете? — Милый друг, это, спасая тебя, бьют до последней минуты, прижимая врага к земле, полуоглохшие минометчики. — Слышишь? Это, обеспечивая тебе переправу, за девять километров открыли свой могучий заградительный огонь батареи. Из полка резервов главного командования. Мы перейдем реку спокойно. Хочешь закурить? Нет! Тогда закрой глаза и пока молчи. Ты будешь здоров, и ты еще увидишь гибель врага, славу своего народа и свою славу. ''Действующая армия'' ''«Комсомольская правда». 1941, 8 августа.'' [[Категория:Публицистика 1941 года]] [[Категория:Очерки]] [[Категория:Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Импорт/lib.ru]] [[Категория:Импорт/az.lib.ru/Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] 3w12jhs3bm2ig4cyvxj8vjds11fzul5 Мост (Гайдар) 0 1101635 5730306 5583550 2026-07-14T14:02:33Z Butko 139 added [[Category:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730306 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Аркадий Петрович Гайдар | НАЗВАНИЕ = Мост | ПОДЗАГОЛОВОК = | ЧАСТЬ = | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1941 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = [http://az.lib.ru/g/gajdar_a_p/text_0560.shtml az.lib.ru] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = 1 <!-- оценка по 4-х бальной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} === Мост === <center>Фронтовой очерк</center> ----------------------------------------------------------------------------- Книга: А.Гайдар. Собрание сочинений в трех томах. Том 2 Издательство «Правда», Москва, 1986 ---------------------------------------------------------------------------- Прямой и узкий, как лезвие штыка, лег через реку железный мост. И на нем высоко, между водой и небом, через каждые двадцать-тридцать метров стоят наши часовые. Вправо по берегу за камышами — а где точно, знают только болотные кулики да длинноногие цапли — спрятан прикрывающий мост батальон пехоты. На другом берегу на горе, в кустарнике, — артиллеристы-зенитчики. По мосту к линиям боя беспрерывно движутся машины с войсками, оружием и боеприпасами. По мосту проходят и проезжают в город на рынок окрестные колхозники. Внизу по реке снуют в челнах рыбаки, вылавливая оглушенную бомбами немецких «хейнкелей» рыбу. По песчаной косе маленький колесный трактор, зацепив веревкой за ногу, тянет, оставляя глубокий след, случайно убитого осколкам вола. Перед изъеденной, как оспой, осколками избой-караулкой со сдвинутой набекрень крышей возникает связной от батальонной пехоты красноармеец Федор Ефимкин. Он пробрался напрямик, осокой и топью. Поэтому нижняя половина его почти до пояса мокро-черная, гимнастерка же и пилотка на солнце выгорели и покрылись сухой светло-серой пылью. Рыжий ремень до того густо увешан ручными гранатами, что при быстрых поворотах Ефимкина они отходят и топорщатся во все стороны. Он останавливается возле старшины Дворникова, который пытливо исследует рваные дыры смятого, пробитого котелка, и, козырнув, спрашивает: — Разрешите, товарищ старшина, обратиться по вопросу неофициальному? Котелок, который имеет все попадания от полутонной фугасной бомбы, вследствие сжатия образует трещины, а также различные дыры, и его можно выбросить через перила в реку. Но если вы, товарищ старшина, на час-два одолжите мне вон ту плетеную корзинку, то, вот мое слово, пойду назад, принесу вам котелок новый, трофейный, крашенный во все голубое. Старшина Дворников оборачивается: — На что тебе корзина? — Не могу сказать, товарищ старшина: военная тайна. — Не дам корзины, — заявляет старшина. — Вы у нас мешок взяли и не вернули. — Мешок, товарищ старшина, готов был к возврату. Но тут случился факт, что наши захватили в плен трех немцев, а в сумках у них был обнаружен грабленый материал: четыре колоды игральных карт, трусы для обоего пола, полотенца, кофты, какао и кружевные пододеяльники. Все означенное, кроме какао, было сложено в ваш мешок и отправлено как доказательство в штаб дивизии, откуда вполне можно мешок истребовать по закону. — Ты мне зубы не заговаривай, — невольно улыбнувшись, сказал старшина. — Ты мне лучше скажи, зачем столько гранат на пояс навесил. Что у тебя тут — арсенал, цейхгауз? — Ходил вчера в разведку, товарищ старшина, шесть бросил, двух даже не хватило. У меня еще пара круглых лимонов лежит в кармане. Хо-орошая это штука для ночной разведки: огонь яркий, звук резкий: который немец не помрет, так все равно от страха обалдеет. Дайте, товарищ старшина, корзину. Вот нужно! Иначе срывается вся моя операция. — Какая операция? — недоумевает старшина. — Ты, друг, что-то заболтался. Старшина смотрит на Ефимкина. Ох, и хитер, задорен! Но молодец этот парень. Всегда он мокрый или пыльный, промасленный, но глянешь на его прямые, угловатые плечи, на его добродушную, лукавую улыбку, на то, как он стоит, как ловко скручивает тугую махорочную цигарку, и сразу скажешь: «Это боевой парень». — Возьми, — говорит старшина, — да скажи вашему лейтенанту: что же, мол, нас бомбят, а вы на самом деле внизу себе рыбу промышляете, и попроси у него — пусть пришлет на уху щурят или ершей и на нашу долю. — Вот еще! Из-за каких-то там ершей буду я лейтенанта беспокоить, — поспешно забирая корзинку, говорит Ефимкин. — Вас, наверное, сегодня опять бомбить будут, так я к вечеру за пропуском приду — целую корзину свежих лещей принесу. Высокий у вас пост, товарищ старшина, — со вздохом добавляет Ефимкин. — Мы что — у нас трава, канавы, земля, кустарники. А вы… стоите на глазах у всего света. Ефимкин берет корзинку и, грязно-сизый, пыльный сверху, побрякивая своими нацепленными гранатами, идет через мост мимо ряда часовых, которые молча провожают его любопытными взглядами. Многих из них он знает уже по фамилии. Вот Нестеренко, Курбатов. Молча, сощурив узкие глаза, стоит туркмен Бекетов. Этого человека вначале назначили было в разведку. Ночью в лесу он отстал, растерялся, запутался. На следующий раз то же самое. Уже решили было, что он трус. Командование хотело наложить дисциплинарное взыскание. Но комиссар быстро понял, в чем дело. Бекетов вырос и жил в бескрайних песках Туркмении. Леса он никогда не видел и ориентировался в нем плохо. А сейчас он гордо стоит на самом опасном посту. Тридцать метров над водой! На самой середине моста. На той самой точке, куда с воем и ревом вот уже три недели ожесточенно, но неудачно бьют бомбами фашистские самолеты. Ефимкину нравится спокойное, невозмутимое лицо этого часового. Он хотел было сказать ему что-нибудь приятное по-туркменски, но, кроме русского языка и нужных в разведке немецких слов: «хальт» (стой), «хенде хох» (руки вверх), «вафэн хинлэгэн» (бросай оружие), Ефимкин ничего не знает, и поэтому он, прищелкнув языком, подмигнув, хлопает одобрительно рука об руку и, оставив туркмена в полном недоумении, хватает на руки маленькую девчурку, сажает ее в корзину и мимо улыбающихся часовых, покачивая, несет ее до самого конца моста. Там он отдает ребенка на руки матери, а сам, осторожно оглядываясь, лезет под крутой откос, к болоту. Старшине Дворникову, который наблюдает за Ефимкиным в бинокль, теперь ясна и военная тайна, и вся операция Ефимкина. Утром снарядом разбило фургон со сливами. По дороге шли бойцы и подобрали, но часть слив осталась, и Ефимкин набирает в корзину, чтобы отнести их своим товарищам и командирам. Старшина оглядывается. Кругом ширь и покой. Правда, за холмами где-то идет война, гудят взрывы, но это далекая и не опасная для моста музыка. Старшина еще раз смотрит на помятый, продырявленный котелок и решительно швыряет его через перила. Но, прежде чем котелок успевает пролететь и бухнуться в теплую сонную воду, раздается отрывистый, хватающий за сердце вой ручной сирены, и от конца к концу моста летит тревожный окрик: «Воздух!» Стремительно мчатся прочь застигнутые на мосту машины, повозки, люди. Они прячутся под насыпь, в канавы, сворачивают на луга к стогам сена, ползут в ямы, скрываются в кустарнике. Еще одна, две… три минуты! И вот он, как сверкающий клинок, острый, прямой, безмолвно зажат над водой, у земли в ладонях, грозный железный мост. Честь и слава смелым, мужественным часовым всех военных дорог нашего великого Советского края — и тем, что стоят в дремучих лесах, и тем, что на высоких горах, и тем, что в селениях, в селах, в больших городах, у ворот, на углах, на перекрестках, — но ярче всех горит суровая слава часового, стоящего на том мосту, через который идут груженные патронами и снарядами поезда и шагают запыленные мужественные войска, направляясь к решительному бою. Он стоит на узкой и длинной полоске железа, и над его головой открытое, ревущее гулом моторов и грозящее смертью небо. Под его ногами тридцать метров пустоты, под которыми блещут темные волны. В волнах ревут сброшенные с самолетов бомбы, по небу грохочут взрывы зениток, и с визгом, скрежетом и лязгом, ударяясь о туго натянутые металлические фермы, вкривь и вкось летят раскаленные осколки. Два шага направо, два шага налево. Вот и весь ход у часового. Луга — пехота — молчат и напряженно наблюдают за боем. Но гора — зенитчики — в гневе. Гора защищает мост всей мощью и силой своего огромного шквала. Протяжно воют «мессершмитты». Тяжело ревут бомбардировщики. Они бросаются на мост стаями. Их много — тридцать, сорок. Вот они один за другим ложатся на боевой курс. И кажется, что уже нет силы, которая помешает им броситься вниз и швырять бомбы на самый центр моста, туда, где, прислонившись спиной к железу и сдвинув на лоб тяжелую каску, молча стоит часовой Бекетов, но гора яростно вздымает к небу грозную завесу из огня и стали. Один вражеский самолет покачнулся, подпрыгнул, зашатался и как-то тяжело пошел вниз, на луг, а там обрадованно его подхватила на свой станковый пулемет пехота. И тотчас же соседний самолет, который стремительно ринулся на цель книзу, поспешно бросив бомбы, раньше, чем надо, выравнивается, ложится на крыло и уходит. Бомбы летят, как каменный дождь, но они падают в воду, в песок, в болото, потому что строй самолетов разбит и разорван. Несколько десятков ярко светящих «зажигалок» падает на настил моста, но, не дожидаясь пожарников, ударом тяжелого, окованного железом носка, прикладом винтовки часовые сшибают их с моста в воду. Преследуемые подоспевшим «ястребком», самолеты противника беспорядочно отходят. И вот, прежде чем связисты успеют наладить порванный воздушной волной полевой провод, прежде чем начальник охраны поста лейтенант Меркулов донесет по телефону в штаб о результатах бомбежки, много-много людей, заслонив ладонью глаза от солнца, напряженно смотрят сейчас в сторону моста. Семьсот «самолетоналетов» сделал уже противник и больше пяти тысяч бомб бросил за неделю в районе моста. Проходят долгие, томительные минуты… пять, десять, и вдруг… Сверху вниз, с крыш, из окон, с деревьев, с заборов, несутся радостные крики: — Пошли, пошли! — Наши тронулись! Это обрадованные люди увидели, что тронулись и двинулись через мост наши машины. — Значит, все в порядке! К старшине Дворникову, который стоит возле группы красноармейцев, подходит связной Ефимкин. Он протягивает старшине новый железный котелок. Ставит на землю корзину со свежей, глушенной немецкими бомбами рыбой и говорит: — Добрый вечер! Все целы? Ему наперебой сообщают: — Акимов ранен. Емельянов толкал бомбу, прожег сапог, обжег ногу. Старшина берет корзину, ведет Ефимкина в помещение и получает у лейтенанта ночной пропуск. Перед тем как спуститься под насыпь, оба они оборачиваются. Через железный, кажущийся сейчас ажурным переплет моста светит луна. Далеко на горизонте вспыхивает и медленно плывет по небу голубая ракета. Налево из деревушки доносится хоровая песня. Да, песня. Да, здесь, вскоре после огня и гула, громко поют девчата. Ефимкин удерживает старшину за рукав. — Высокий у вас пост, товарищ старшина! — опять повторяет он. — Днем на двадцать километров вокруг видно, ночью — на десять все слышно… ''Действующая армия'' ''«Комсомольская правда», 1941, 20 августа.'' [[Категория:Публицистика 1941 года]] [[Категория:Очерки]] [[Категория:Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Импорт/lib.ru]] [[Категория:Импорт/az.lib.ru/Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] 5ul4a9xrsgnpjw5w8nvh19il24ntmjj Война и дети (Гайдар) 0 1101636 5730307 5582526 2026-07-14T14:02:54Z Butko 139 added [[Category:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730307 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Аркадий Петрович Гайдар | НАЗВАНИЕ = Война и дети | ПОДЗАГОЛОВОК = | ЧАСТЬ = | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1941 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = [http://az.lib.ru/g/gajdar_a_p/text_0570.shtml az.lib.ru] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = 1 <!-- оценка по 4-балльной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} === Война и дети === <center>Фронтовой очерк</center> ----------------------------------------------------------------------------- Книга: А.Гайдар. Собрание сочинений в трех томах. Том 2 Издательство «Правда», Москва, 1986 ---------------------------------------------------------------------------- Тыловая железнодорожная станция на пути к фронту. Водонапорная башня. Два прямых старых тополя. Низкий кирпичный вокзал, опоясанный густыми акациями. Воинский эшелон останавливается. К вагону с кошелками в руках подбегают двое поселковых ребятишек. Лейтенант Мартынов спрашивает: — Почем смородина? Старший отвечает: — С вас денег не берем, товарищ командир. Мальчишка добросовестно наполняет стакан верхом, так что смородина сыплется на горячую пыль между шпал. Он опрокидывает стакан в подставленный котелок, задирает голову и, прислушиваясь к далекому гулу, объявляет: — «Хенкель» гудит… Ух! Ух! Задохнулся. Вы не бойтесь, товарищ лейтенант, вон они наши пошли истребители. Здесь немцам по небу прохода нет. Он подхватывает кошелку и мчится дальше. У вагона остается его белобрысый, босоногий братишка лет семи от роду. Он сосредоточенно прислушивается к далекому гуду зениток и серьезно объясняет: — Ось! Там вона бухает… Лейтенанта Мартынова это сообщение заинтересовывает. Он садится на пол у дверей и, свесив ноги наружу, поедая смородину, спрашивает: — Гм! А что же, хлопец, на той войне люди делают? — Стрыляют, — объясняет мальчишка, — берут ружье или пушку, наводют… и бах! И готово. — Что готово? — Вот чего! — с досадой восклицает мальчишка. — Наведут курок, нажмут, вот и смерть будет. — Кому смерть — мне? — И Мартынов невозмутимо тычет пальцем себе в грудь. — Да ни! — огорченно вскрикивает удивленный непонятливостью командира мальчишка. — Пришел якийсь-то злыдень, бомбы на хаты швыряет, на сараи. Вот там бабку убили, двух коров разорвало. О то чего, — насмешливо пристыдил он лейтенанта, — наган нацепил, а как воевать, не знает. Лейтенант Мартынов сконфужен. Окружающие его командиры хохочут. Паровоз дает гудок. Мальчишка, тот, что разносил смородину, берет рассерженного братишку за руку и, шагая к тронувшимся вагонам, протяжно и снисходительно ему объясняет: — Они знают! Они шутят! Это такой народ едет… веселый, отчаянный! Мне один командир за стакан смородины бумажку трехрублевую на ходу подал. Ну, я за вагоном, бежал, бежал. Но все-таки бумажку в вагон сунул. — Вот… — одобрительно кивает головой мальчишка. — Тебе что! А он там на войне пусть квасу или ситра купит. — Вот дурной! — ускоряя шаг и держась вровень с вагоном, снисходительно говорит старший. — Разве на войне это пьют? Да не жмись ты мне к боку! Не крути головой! Это наш «И-16» — истребитель, а немецкий гудит тяжко, с передыхом. Война идет на второй месяц, а ты своих самолетов не знаешь. Фронтовая полоса. Пропуская гурты колхозного скота, который уходит к спокойным пастбищам на восток, к перекрестку села, машина останавливается. На ступеньку вскакивает хлопчик лет пятнадцати. Он чего-то просит. Скотина мычит, в клубах пыли щелкает длинный бич. Тарахтит мотор, шофер отчаянно сигналит, отгоняя бестолковую скотину, которая не свернет до тех пор, пока не стукнется лбом о радиатор. Что мальчишке надо? Нам непонятно. Денег? Хлеба? Потом вдруг оказывается: — Дяденька, дайте два патрона. — На что тебе патроны? — А так… на память. — На память патронов не дают. Сую ему решетчатую оболочку от ручной гранаты и стреляную блестящую гильзу. Губы мальчишки презрительно кривятся: — Ну вот! Что с них толку? — Ах, дорогой! Так тебе нужна такая память, с которой можно взять толку? Может быть, тебе дать вот эту зеленую бутылку или эту черную, яйцом, гранату? Может быть, тебе отцепить от тягача вот ту небольшую противотанковую пушку? Лезь в машину, не ври и говори все прямо. И вот начинается рассказ, полный тайных недомолвок, уверток, хотя в общем нам уже все давно ясно. Сурово сомкнулся вокруг густой лес, легли поперек дороги глубокие овраги, распластались по берегам реки топкие камышовые болота. Уходят отцы, дяди и старшие братья в партизаны. А он еще молод, но ловок, смел. Он знает все лощинки, последние тропинки на сорок километров в округе. Боясь, что ему не поверят, он вытягивает из-за пазухи завернутый в клеенку комсомольский билет. И не будучи вправе рассказать что-либо больше, облизывая потрескавшиеся, запыленные губы, он ждет жадно и нетерпеливо. Я смотрю ему в глаза. Я кладу ему в горячую руку обойму. Это — обойма от моей винтовки. Она записана на мне. Я беру на себя ответ за то, что каждая выпущенная из этих пяти патронов пуля полетит точно в ту, куда надо, сторону. — Как тебя зовут? — Яков. — Послушай, Яков, ну зачем тебе патроны, если у тебя нет винтовки? Что же ты, из пустой крынки стрелять будешь? Грузовик трогается. Яков спрыгивает с подножки, он подскакивает и весело кричит что-то несуразное, бестолковое. Он смеется и загадочно грозит мне вдогонку пальцем. Потом, двинув кулаком по морде вертевшуюся около корову, он исчезает в клубах пыли. Ой, нет! Этот паренек заложит обойму не в пустую крынку. Дети! На десятки тысяч из них война обрушилась точно так же, как и на взрослых, уже хотя бы потому, что сброшенные над мирными городами фашистские бомбы имеют для всех одинаковую силу. Остро, чаще острее, чем взрослые, подростки — мальчуганы, девочки — переживают события Великой Отечественной войны. Они жадно, до последней точки, слушают сообщения Информбюро, запоминают все детали героических поступков, выписывают имена героев, их звания, их фамилии. Они с беспредельным уважением провожают уходящие на фронт эшелоны, с безграничной любовью встречают прибывающих с фронта раненых. Я видел наших детей в глубоком тылу, в тревожной прифронтовой полосе и даже на линии самого фронта. И повсюду я видел у них огромную жажду дела, работы и даже подвига. Перед боем на берегу одной речки встретил я недавно парнишку. Разыскивая пропавшую корову, чтобы сократить путь, он переплыл реку и неожиданно очутился в расположении немцев. Спрятавшись в кустах, он сидел в трех шагах от фашистских командиров, которые долго разговаривали о чем-то, держа перед собой карту. Он вернулся к нам и рассказал о том, что видел. Я у него спросил: — Погоди! Но ведь ты слышал, что говорили их начальники, это же для нас очень важно. Паренек удивился: — Так они же, товарищ командир, говорили по-немецки! — Знаю, что не по-турецки. Ты сколько окончил классов? Девять? Так ты же должен был хоть что-нибудь понять из их разговора? Он уныло и огорченно развел руками: — Эх, товарищ командир! Кабы я про эту встречу знал раньше… Пройдут годы. Вы станете взрослыми. И тогда в хороший час отдыха после большой и мирной работы вы будете с радостью вспоминать о том, что когда-то, в грозные дни для Родины, вы не болтались под ногами, не сидели сложа руки, а чем могли помогали своей стране в ее тяжелой и очень важной борьбе с человеко-ненавистным фашизмом. ''Действующая армия'' ''«Комсомольская правда», 1941, 21 августа.'' [[Категория:Публицистика 1941 года]] [[Категория:Очерки]] [[Категория:Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Импорт/lib.ru]] [[Категория:Импорт/az.lib.ru/Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Публицистика о Великой Отечественной войне]] [[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] 7v74ogay33xxoszqe0xn7s5ekry1h9o У переднего края (Гайдар) 0 1101637 5730308 5585117 2026-07-14T14:03:27Z Butko 139 added [[Category:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730308 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Аркадий Петрович Гайдар | НАЗВАНИЕ = У переднего края | ПОДЗАГОЛОВОК = | ЧАСТЬ = | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1941 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = [http://az.lib.ru/g/gajdar_a_p/text_0580.shtml az.lib.ru] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = 1 <!-- оценка по 4-х бальной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} === У переправы === <center>Фронтовой очерк</center> ----------------------------------------------------------------------------- Книга: А.Гайдар. Собрание сочинений в трех томах. Том 2 Издательство «Правда», Москва, 1986 ---------------------------------------------------------------------------- Наш батальон вступал в село. Пыль походных колонн, песок, разметанный взрывами снарядов, пепел сожженных немцами хат густым налетом покрывали шершавые листья кукурузы и спелые несобранные вишни. Застигнутая врасплох немецкая батарея второпях ударила с пригорка по головной заставе зажигательными снарядами. Огненные змеи с шипением пронеслись мимо. И тотчас же бледным, прозрачным на солнце пламенем вспыхнула соломенная кровля пустого колхозного сарая. Прежде чем броситься на землю, секретарь полкового комсомола Цолак Купалян на одно-другое мгновение оглянулся: все ли перед боем идет своим установленным чередом и где сейчас находится комбат? Командир батальона старший лейтенант Прудников был рядом, за углам хаты. Соскочив с коня и бросив поводья ординарцу, он уже приказывал четвертой роте броском занять боевой рубеж, пятой — поддержать огнем четвертую, а шестой — усилить свой фланг и держаться к локтю пятой. Дальше следовали приказы разведчикам, пулеметчикам, минометчикам, взводам связи, связным от артиллерии… И вот пошла четвертая, пошла пятая. Все пошло — вернее, поползло по пшенице, по гречихе, головой в песок, лицом по траве, по земле, по сырому торфяному болоту. Грохот усиливается. Бьют вражеские минометы. Горят хаты. Людей не видно. И поэтому сначала кажется, что среди этого разноголосого визга и грома никакого осмысленного порядка нет и быть не может. Но вскоре оказывается, что свой незримый железный порядок у этого боя есть. Вот в лощине спешно складывают свой тяжелый груз и открывают огонь минометчики. С холма по картофельному полю кубарем, перекатываясь с боку на бак, тянет телефонный провод комсомолец Сергиенко. Радист ставит под густым орешником маленькую, похожую на ежа, станцию. Вдруг — ба-бах! — не туда поставил. Обжегся, поежился, перетащил ящик в канаву, нацепил наушники и что-то там накручивает, настраивает. Четвертая рота врывается на рубеж. Вот крайняя хата Три минуты назад здесь был враг. Он убежал. В панике, в спешке Еще и сейчас внизу, меж кустами, перебегают вражеские солдаты. Один, два, три… пятнадцать… сорок! Стоп! Уже не сорок… Взмокший пулеметчик с ходу рванул пулемет, нажал на спуск «максима», и счет разом изменился. Хата. Сброшены на пол подушки, перины. Здесь они спали Стол. На столе тарелки, ложки, опрокинутая крынка молока. Здесь они жрали. Настежь открытый сундук, скомканное белье. Вышитое петушками полотенце. Детский валенок. Здесь они грабили. Над сундуком в полстены жирным углем начерчен паучий фашистский знак. Стены мирной хаты дрожат от взрывов, от горя и гнева. Бой продолжается. По пшенице быстро шагает чем-то взволнованный начальник штаба батальона Шульгин. Вдруг он приседает. Потом поднимается, недоуменно смотрит на свою ногу. Нога цела, но голенище сапога срезано осколком. Он спрашивает: — Где комбат? Прудникова не видали? Он сейчас был там. «Там», за пригорком, где только что был командный пункт, миною взорван сарай, он раскидан и горит, поджигая вокруг колосья густой пшеницы. На лице начальника штаба тревога за своего комбата. Это самый лучший и смелый комбат самого лучшего полка всей дивизии. Это он, когда, надрывая душу, надсадно, угрожающе, запугивающе запели, заныли немецкие трубы, пугая атаками, на вопрос командира полка по телефону: «Что это такое?» — сжав чуть оттопыренные губы, с усмешкой ответил: — Все в порядке, товарищ командир. Начинается музыка. Сейчас и я впишу пулеметами свою гамму. С биноклем через шею, с простым пистолетом «ТТ» в кобуре, внезапно возникает из-за дыма целый и невредимый комбат. Ему рады. На вопросы о себе он не отвечает и приказывает: — Переходим на оборону. Здесь у врага большие силы. Дайте мне связь с артиллерией. Всем командирам рот прочно окопаться. По торфяному полю опять тянет провод Сергиенко. Вот он упал, но он не ранен. Он устал. Он уткнулся лицом в мокрый торф и тяжело дышит. Вот он поворачивает голову и видит, что совсем рядом перед ним, перед его губами — воронка от взрыва мины и, как на дне блюдечка, скопилось в ней немного воды. Он наклоняет голову, пьет жадно, потом поднимает покрытое бурым торфом лицо и ползет с катушкой дальше. Через несколько минут связь с полком налажена. Поступает приказание: «Немедленно переходите…» И вдруг приказ обрывается. Комбат сурово смотрит на Купаляна: куда переходить? На этом фронте, слева и впереди нас, ведется бой. Идет сражение большого масштаба, борьба за узловой город. Может быть, приказ означает: «Немедленно переходите в атаку на превосходящие силы противника»? Тогда командиров бросить вперед. Коммунистов и комсомольцев тоже вперед. Собрать всю волю в кулак и наступать. Комбат отдает последние распоряжения… Вдруг связь опять заработала. Оказывается, что приказ гласит: «Немедленно выходите из боя. Перейти вброд реку и занять высоту 165». Красноармеец-связист опять хочет пить. Он забегает в крайнюю хату. Он видит развал, погром. Он видит паучий крест на стене. Он плюет на него. Зачеркивает углем. И быстро чертит свою красноармейскую звезду. Батальон собирается у брода. На берегу, на полотнищах палаток, лежат ожидающие переправы раненые. Вот один из них открывает глаза. Он смотрит, прислушивается к нарастающему гулу и спрашивает: — Товарищи, а вы меня перенесете? — Милый друг, это, спасая тебя, бьют до последней минуты, прижимая врага к земле, полуоглохшие минометчики. — Слышишь? Это, обеспечивая тебе переправу, за девять километров открыли свой могучий заградительный огонь батареи. Из полка резервов главного командования. Мы перейдем реку спокойно. Хочешь закурить? Нет! Тогда закрой глаза и пока молчи. Ты будешь здоров, и ты еще увидишь гибель врага, славу своего народа и свою славу. ''Действующая армия'' ''«Комсомольская правда». 1941, 8 августа.'' [[Категория:Публицистика 1941 года]] [[Категория:Очерки]] [[Категория:Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Импорт/lib.ru]] [[Категория:Импорт/az.lib.ru/Аркадий Петрович Гайдар]] [[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года]] ihi5k9iqudwkfraltbt1m92qbqw475u Шаблон:PD-DPR-exempt 10 1126087 5730344 5730158 2026-07-14T16:35:10Z Vladis13 49438 5730344 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии с пунктом [[Гражданский кодекс Донецкой Народной Республики/Часть четвёртая#Не объекты АП|6 статьи 1351]] Гражданского кодекса Донецкой Народной Республики, не являются объектами авторских прав: :1) официальные документы государственных органов и органов местного самоуправления, в том числе законы, иные нормативные правовые акты, судебные решения, другие материалы законодательного, административного и судебного характера, официальные документы международных организаций, а также их официальные переводы; :2) государственные символы и знаки (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и тому подобное), а также символы и знаки муниципальных образований; :3) произведения народного творчества (фольклор), не имеющие конкретных авторов; :4) сообщения о событиях и фактах, имеющие исключительно информационный характер (сообщения о новостях дня, программы телепередач, расписания движения транспортных средств и тому подобное). {{!}} [[Файл:Coat of Arms of the Donetsk People's Republic.svg|40px|Донецкая Народная Республика|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-DPR-exempt]]|[[Категория:PD-DPR-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> sy5wu0ugtf0idi6wzm8t45d56jemws7 Шаблон:PD-LPR-exempt 10 1126088 5730339 5730161 2026-07-14T16:31:53Z Vladis13 49438 5730339 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии с пунктом [[Гражданский_кодекс_Луганской_Народной_Республики/Часть_четвёртая#Не объекты АП|6 статьи 1391]] Гражданского кодекса Луганской Народной Республики, не являются объектами авторских прав: :1) официальные документы государственных органов и органов местного самоуправления, в том числе законы, другие нормативные правовые акты, судебные решения, иные материалы законодательного, административного и судебного характера, официальные документы международных организаций, а также их официальные переводы; :2) государственные символы и знаки (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и тому подобное), а также символы и знаки муниципальных образований; :3) произведения народного творчества (фольклор), не имеющие конкретных авторов; :4) сообщения о событиях и фактах, имеющие исключительно информационный характер (сообщения о новостях дня, программы телепередач, расписания движения транспортных средств и тому подобное). {{!}} [[Файл:Coat of arms of Lugansk People's Republic.svg|40px|Луганская Народная Республика|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-LPR-exempt]]|[[Категория:PD-LPR-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> a9rw5nl1fd98wbjlmeybe9j0yalfsn3 Викитека:Проект:БСЭ1/Авторы на П 4 1137124 5730484 5727416 2026-07-15T05:06:16Z Wlbw68 37914 5730484 wikitext text/x-wiki '''Авторы статей 1-ого издания Большой Советской Энциклопедии. Таблица П.''' {| class="wide sortable" text-align| center" ! Автор !! Упомянут как !! Статьи !! Авторские права, примечания |- | || А. Павлов. ?? ||* [[БСЭ1/Земельное и земельно-колхозное право|Земельное и земельно-колхозное право]];<br />* [[БСЭ1/Земельный кодекс|Земельный кодекс]];<br />* [[БСЭ1/Укрепительные работы|Укрепительные работы]] ''(и Е. Близняк.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Павлов. ||* [[БСЭ1/Экстрагирование|Экстрагирование]] ''(и В. Сумароков.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Павлов. ||* [[БСЭ1/Формализм|Формализм]] ''(и Я. С. (Я. Стэн?), С. Яновская, А. Прозоров, Г. Хубов, Гр. Бояджиев, Е. О.)'';<br />* [[БСЭ1/Хеттское искусство|Хеттское искусство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Павлов. ||* [[БСЭ1/Цветная капуста|Цветная капуста]];<br />* [[БСЭ1/Чеснок|Чеснок]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Иван Петрович Павлов]] || Акад. И. П. Павлов. ||* [[БСЭ1/Условный рефлекс|Условный рефлекс]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1936}} |- | [[Михаил Александрович Павлов]] || Павлов, М. А., проф. (металлургия). ||* [[БСЭ1/Бессемерование|Бессемерование]];<br />* [[БСЭ1/Взрыв газов|Взрыв газов]];<br />* [[БСЭ1/Воздуходувки|Воздуходувки]] ''(и К. К. Баулин.)'';<br />* [[БСЭ1/Воздухонагреватели|Воздухонагреватели]];<br />* [[БСЭ1/Газоочистители|Газоочистители]];<br />* [[БСЭ1/Горение|Горение]] ''(и А. В. Раковский, И. Козминский.)'';<br />* [[БСЭ1/Горн, металлургическая печь|Горн, металлургическая печь]];<br />* [[БСЭ1/Графитовые тигли|Графитовые тигли]];<br />* [[БСЭ1/Грум-Гржимайло, Владимир Ефимович|Грум-Гржимайло, Владимир Ефимович]];<br />* [[БСЭ1/Доменное производство|Доменное производство]];<br />* [[БСЭ1/Железо|Железо]] ''(и [[Адам Владиславович Раковский|А. Раковский]], [[Леонид Васильевич Пустовалов|Л. П.]])'';<br />* [[БСЭ1/Железоделательная промышленность|Железоделательная промышленность]] ''(и [[Вениамин Фёдорович Каган|В. К.]])'';<br />* [[БСЭ1/Каупер|Каупер]];<br />* [[БСЭ1/Печи технические|Печи технические]];<br />* [[БСЭ1/Раскислители|Раскислители]];<br />* [[БСЭ1/Регенераторы и рекуператоры|Регенераторы и рекуператоры]];<br />* [[БСЭ1/Спекание|Спекание]];<br />* [[БСЭ1/Чернов, Дмитрий Константинович|Чернов, Дмитрий Константинович]];<br />* [[БСЭ1/Шихта|Шихта]];<br />* [[БСЭ1/Юлинга машина|Юлинга машина]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Павлов. ||* [[БСЭ1/Служба времени|Служба времени]] ''(и Н. Долгов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Михаил Лазаревич Вельтман]] <br>(псевдоним: Михаил Павлович Павлович) || Павлович, М. П., проф. (междунар. полит.). ||* [[БСЭ1/Азия|Азия]] ''(и [[Бруно Фридрихович Адлер|Б. Адлер]], [[Андрей Александрович Григорьев|А. Григорьев]], [[Александр Николаевич Максимов|А. Максимов]].)'';<br />* [[БСЭ1/Африка|Африка]]''(и А. А. Григорьев, П. Ф. Преображенский, Л. Д. Синицкий, К. Радек.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1927}} |- | [[Евгений Никанорович Павловский]] || Е. Павловский. [[w:Павловский, Евгений Никанорович]] (1884—1965) ||* [[БСЭ1/Паразитология|Паразитология]];<br />* [[БСЭ1/Холодковский, Николай Александрович|Холодковский, Николай Александрович]];<br />* [[БСЭ1/Чередование поколений|Чередование поколений]] ''(и Н. Комарницкий)'';<br />* [[БСЭ1/Ядовитые животные|Ядовитые животные]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1965|ВОВ=Работник}} |- | [[Николай Николаевич Павловский]] || Н. Павловский. [[w:Павловский, Николай Николаевич]] (1884—1937)||* [[БСЭ1/Гидравлика|Гидравлика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937}} |- |[[Сергей Николаевич Павлушков]] || Павлушков, С. Н., проф. (ветеринария), Москва. ||* [[БСЭ1/Вагинит инфекционный|Вагинит инфекционный]];<br />* [[БСЭ1/Верблюд|Верблюд]] ''(и [[Сергей Иванович Огнёв|С. И. Огнев]], П. Иванов.)'';<br />* [[БСЭ1/Ветеринария|Ветеринария]];<br />* [[БСЭ1/Ветеринарная статистика|Ветеринарная статистика]];<br />* [[БСЭ1/Ветеринарное законодательство|Ветеринарное законодательство]];<br />* [[БСЭ1/Ветеринарное образование|Ветеринарное образование]] ''(и А. Ю. Бранзбург.)'';<br />* [[БСЭ1/Дизентерия|Дизентерия]] ''(и Г. Шоттер.)'';<br />* [[БСЭ1/Чесотка, у животных|Чесотка, у животных]];<br />* [[БСЭ1/Чума у животных|Чума у животных]] ''(и А. Степанов и А. Юрасов.)'';<br />* [[БСЭ1/Язвенный лимфангит|Язвенный лимфангит]];<br />* [[БСЭ1/Ящур|Ящур]] ''(и И. Лукомский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1942}} |- | || Падейский, М. А. (финансы). ?? (возможно, опечатка) || || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Падейский. ?? (Возможно, Николай Александрович Падейский). ||* [[БСЭ1/Выигрышные займы|Выигрышные займы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Василий Александрович Пазухин]] || В. Пазухин. (1889—1972)||* [[БСЭ1/Медь|Медь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1972|ВОВ=Работник}} |- | || С. Палатник. ||* [[БСЭ1/Евреи|Евреи]] ''(и С. Диманштейн, Я. Рогинский, Н. Никольский, А. Тюменев, И. П. и С. Л., Д. Л., Д. Ш., Т. Гейликман, З. Миндлин, Я. Кантор.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Палатников. ||* [[БСЭ1/Домашнее хозяйство|Домашнее хозяйство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Палей. ||* [[БСЭ1/Минин, Кузьма|Минин, Кузьма]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Палицын. ||* [[БСЭ1/Коммутационная аппаратура|Коммутационная аппаратура]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Александр Владимирович Палладин]] || А. Палладин; А. В. Палладин. [[w:Палладин, Александр Владимирович]] (1885—1972) ||* [[БСЭ1/Белки|Белки]] ''(и Б. И. Збарский.)'';<br />* [[БСЭ1/Гемоглобин|Гемоглобин]];<br />* [[БСЭ1/Жиры|Жиры]] ''(и М., Д. Ш.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1972|ВОВ=Работник}} |- | [[Автор:Александр Адольфович Пальмбах|Александр Адольфович Пальмбах]] || А. Пальмбах. ||* [[БСЭ1/Тувинский язык|Тувинский язык]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1963|ВОВ=Работник}} |- | [[Пётр Иоакимович Пальчинский]]|| П. Пальчинский. [[w:Пальчинский, Пётр Иоакимович]] (1875—1929) ||* [[БСЭ1/Битумы|Битумы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1929|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1989}} |- | || К. Пангало. ||* [[БСЭ1/Тыквы|Тыквы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Панков. ||* [[БСЭ1/СССР. Плодоводство|СССР. Плодоводство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Антон Паннекук]] || Паннекук, А., проф. (астрономия) ||* [[БСЭ1/Астрономия|Астрономия]] ''(и [[Василий Григорьевич Фесенков|В. Г. Фесенков]].)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1960}} (1873-1960) |- | || Д. Панов. ||* [[БСЭ1/Инструменты математические|Инструменты математические]];<br />* [[БСЭ1/Интеграф|Интеграф]];<br />* [[БСЭ1/Математические таблицы|Математические таблицы]];<br />* [[БСЭ1/Пантограф|Пантограф]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || П. Панютин. ||* [[БСЭ1/Горючее для двигателей внутреннего сгорания|Горючее для двигателей внутреннего сгорания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Папаян. ||* [[БСЭ1/Журналы]] ''(и А. Киссин, Г.-Р., И. Толмадж, Н. Конрад, В. О., В. Косинский, В. Г.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- |[[Александр Александрович Парамонов]] ||А. Парамонов. ||* [[БСЭ1/Многощетинковые черви|Многощетинковые черви]];<br />* [[БСЭ1/Мутационная теория|Мутационная теория]];<br />* [[БСЭ1/Мшанки|Мшанки]] ''(и М. Шульга-Нестеренко.)'';<br />* [[БСЭ1/Неодарвинизм|Неодарвинизм]];<br />* [[БСЭ1/Номогенез|Номогенез]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1970}} |- | || П. Паренаго. ||* [[БСЭ1/Переменные звезды|Переменные звезды]];<br />* [[БСЭ1/Рефлектор|Рефлектор]];<br />* [[БСЭ1/Рефрактор|Рефрактор]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Парийский. ||* [[БСЭ1/Солнце|Солнце]] ''(и Е. Богуславская.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Ф. Парсонс (Лондон). ||* [[БСЭ1/Великобритания|Великобритания]] ''(IV. Политический очерк — и Г. С. Гурвич, М. В. Зимелева, Д. В. Кузовков, И. С. Звавич, Х. Дарьинский, А. Б. Шевелев, Ф. Е. Огородников.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Партигул. ||* [[БСЭ1/Социалистическое соревнование и ударничество|Социалистическое соревнование и ударничество]];<br />* [[БСЭ1/Стахановское движение|Стахановское движение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || З. Партош. (Возможно, Золтан Партош.) ||* [[БСЭ1/Испания|Испания]] ''(и Б. Добрынин, Г. Черданцев, Д. Кончаловский, Г. Кричевский, Б. Минлос, А. Штирнер, А. П.)'';<br />* [[БСЭ1/Швейцария|Швейцария]] ''(и Б. Добрынин, Ф. Платтен, Ф. Месин, Н. Челяпов, Л. Хорник, А. Готалов-Готлиб, Л. Сыркин, Ф. Е. Кузнецов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Партош. ? (Возможно, Золтан Партош.) ||* [[БСЭ1/Чехословакия|Чехословакия]] ''(и Б. Бондаренко, М. Ш., И. Шемякин, П. Райман, И. Бауман, А. Готалов-Готлиб.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Т. Пассек. ||* [[БСЭ1/Трипольская культура|Трипольская культура]];<br />* [[БСЭ1/Энеолит|Энеолит]];<br />* [[БСЭ1/Эолит|Эолит]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Вячеслав Викторович Пасхалов]] || Вяч. Пасхалов ||* [[БСЭ1/Белорусская музыка|Белорусская музыка]] ''(и [[Юлиан Николаевич Дрейзин|Ю. Дрейзин]].)'';<br />* [[БСЭ1/Гитара|Гитара]];<br />* [[БСЭ1/Грузинская музыка|Грузинская музыка]] ''(и Д. Аракишвили.)'';<br />* [[БСЭ1/Гудок|Гудок]];<br />* [[БСЭ1/Гусли|Гусли]];<br />* [[БСЭ1/Домра|Домра]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1951|ВОВ=Работник}} |- | || С. Паша. ||* [[БСЭ1/Политическая работа|Политическая работа]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Пашевский. ||* [[БСЭ1/Деривационный канал|Деривационный канал]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || П. Пашинин. ||* [[БСЭ1/Урал, горы|Урал, горы]] ''(и В. Семенов-Тян-Шанский, Н. Страхов, Евг. Гольдич.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Пашкевич. ||* [[БСЭ1/Яблоня|Яблоня]] ''(и М. Голенкин, Ф. Церевитинов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- |[[Анатолий Игнатьевич Пашков]] ||А. Пашков. ||* [[БСЭ1/Оборот капитала|Оборот капитала]];<br />* [[БСЭ1/Политическая экономия|Политическая экономия]];<br />* [[БСЭ1/Прибавочная стоимость|Прибавочная стоимость]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1988|ВОВ=Работник}} |- | [[Евгений Брониславович Пашуканис]] || Пашуканис, Е. Б. (междунар. право), ''Е. П.'' ||* [[БСЭ1/Административные унии|Административные унии]];<br />* [[БСЭ1/Аннексия|Аннексия]];<br />* [[БСЭ1/Ассоциации международные|Ассоциации международные]];<br />* [[БСЭ1/Блокада|Блокада]] ''(и И. Трутко.)'';<br />* [[БСЭ1/Буферное государство|Буферное государство]];<br />* [[БСЭ1/Вашингтонская конференция|Вашингтонская конференция]];<br />* [[БСЭ1/Война|Война]] ''(и Ф. А. Ротштейн, М. Н. Тухачевский, С. Р. Будкевич, А. А. Буров.)'';<br />* [[БСЭ1/Диктатура пролетариата|Диктатура пролетариата]] ''(и Я. Берман, Н. Челяпов, А. Алымов.)'';<br />* [[БСЭ1/Гаагские мирные конференции 1899 и 1907|Гаагские мирные конференции 1899 и 1907]] || {{БСЭ1/АП-мини||ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} |- | [[Мануил Исаакович Певзнер]] || М. Певзнер; М. Я. Певзнер (возможно, опечатка) ||* [[БСЭ1/Виноградное лечение|Виноградное лечение]];<br />* [[БСЭ1/Кулинария|Кулинария]] ''(и Л. Певзнер.)'';<br />* [[БСЭ1/Питание|Питание]] ''(и В. Каганов, Б. Виленкин, Ф. Будагян, О. Молчанова, С. Холин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1952}} |- | || Пегельман, Г. (эстонская литература), Ленинград. ||* [[БСЭ1/Вильде, Эдуард|Вильде, Эдуард]] ''(и Хр. Куре.)'';<br />* [[БСЭ1/Эстония|Эстония]] ''(и Ю. Лихтенберг, Я. Зутис, О. Р., Н. Челяпов.)'';<br />* [[БСЭ1/Эстонская литература|Эстонская литература]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Э. Пелузо. ||* [[БСЭ1/Эмиграция|Эмиграция]] ''(и В. М., М. Батуев, Д. Шморгонер, В. Семенов, С. Сказкин, О. Вайнштейн, С. Кан, Б. Окунев, Ч. Ясинский, Б. Горев, М. Алёхин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Пенкевич. ||* [[БСЭ1/Вариации земного магнетизма|Вариации земного магнетизма]] ''(и Н. Малинина.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Первухин ||* [[БСЭ1/Кара-Богаз-Гол, залив|Кара-Богаз-Гол, залив]] ''(и А. Китайгородский.)'';<br />* [[БСЭ1/Каспийское море|Каспийское море]] ''(и Ю. Шокальский, Я. Евстигнеев.)'';<br />* [[БСЭ1/Марийская Автономная Советская Социалистическая Республика (МАССР)|Марийская Автономная Советская Социалистическая Республика (МАССР)]] ''(и Э. Давыдов.)'';<br />* [[БСЭ1/Озера|Озера]] ''(и [[Евгений Варфоломеевич Близняк|Е. Близняк]].)'';<br />* [[БСЭ1/Реки|Реки]] ''(и [[Евгений Варфоломеевич Близняк|Е. Близняк]].)'';<br />* [[БСЭ1/Физическая география|Физическая география]];<br />* [[БСЭ1/Филлиппины|Филлиппины]] ''(и В. П., А. Губер, Г. Кричевский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Первушин. ||* [[БСЭ1/Свинцовые руды|Свинцовые руды]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Пергамент. ||* [[БСЭ1/Бюджетная дисциплина|Бюджетная дисциплина]];<br />* [[БСЭ1/Бюджетный период|Бюджетный период]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Перевалов. ||* [[БСЭ1/Полярные станции|Полярные станции]];<br />* [[БСЭ1/Полярные страны|Полярные страны]] ''(и Е. Балашкова.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Переверзев. ||* [[БСЭ1/Электрическое освещение|Электрическое освещение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Ф. Переверзев. ||* [[БСЭ1/Гоголь, Николай Васильевич|Гоголь, Николай Васильевич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Перевозников. ||* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(VIII. Рабочий класс — и Г. Е. Зиновьев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Передольская. ||* [[БСЭ1/Ваза, сосуд|Ваза, сосуд]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Перелыгин. ||* [[БСЭ1/Дерево, технический термин|Дерево, технический термин]] ''(и Н. Юргенс, В. Сумароков.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Перемысловский. ||* [[БСЭ1/Броня подростков в производстве|Броня подростков в производстве]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Е. Перепечина. ||* [[БСЭ1/Угольные месторождения|Угольные месторождения]] ''(и В. Яблоков.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- |[[Иван Сергеевич Перетерский]] || Перетерский, И. С., проф. (хоз. право). ||* [[БСЭ1/Аналогия, в праве|Аналогия, в праве]] ''(и [[Андрей Андреевич Пионтковский|А. А. Пионтковский]].)'';<br />* [[БСЭ1/Восполнительная, или диспозитивная, норма|Восполнительная, или диспозитивная, норма]];<br />* [[БСЭ1/Документ|Документ]];<br />* [[БСЭ1/Душевнобольные|Душевнобольные]];<br />* [[БСЭ1/Заем|Заем]];<br />* [[БСЭ1/Морское право|Морское право]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1956|ВОВ=Работник}} |- | || Д. Перкин. ||* [[БСЭ1/Известняк|Известняк]];<br />* [[БСЭ1/Хоперский железорудный район|Хоперский железорудный район]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Перлин. ||* [[БСЭ1/Китай|Китай]] ''(и Г. Грум-Гржимайло, М. Казанин, В. Г. и М. Т., В. Г., В. Рогов, Штейн, П. Гриневич, В. Кучумов, И. Яранцев, Л. Геллер, М. Абрамсон, С. Слепак, Д. Горфин. -- Статья написана сотрудниками Китайского кабинета Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР, под редакцией П. Мифа.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Перфильев. ||* [[БСЭ1/Дробь|Дробь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Перцев. ||* [[БСЭ1/Мидия, страна|Мидия, страна]];<br />* [[БСЭ1/Микенская культура|Микенская культура]];<br />* [[БСЭ1/Парфия|Парфия]];<br />* [[БСЭ1/Рабовладельческое общество|Рабовладельческое общество]] ''(и Н. Машкин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Перышкин. ||* [[БСЭ1/Физика в школе|Физика в школе]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Песков. ||* [[БСЭ1/Коллоидная химия|Коллоидная химия]];<br />* [[БСЭ1/Коллоиды|Коллоиды]] ''(и Ф. Чухров, А. Гуляева.)'';<br />* [[БСЭ1/Ультрамикроскоп|Ультрамикроскоп]];<br />* [[БСЭ1/Ультрамикроскопия|Ультрамикроскопия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Пестковский С. С. (нов. зап. ист.). Москва. ||* [[БСЭ1/Желтые профсоюзы|Желтые профсоюзы]] ''(и Л. Дельваль.)'';<br />* [[БСЭ1/Венесуела|Венесуела]] ''(и И. А. Витвер, А. И. Дробинский.)'';<br />* [[БСЭ1/Вилья, Франсиско|Вилья, Франсиско]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || П. Песцов. ||* [[БСЭ1/Фосфор|Фосфор]] ''(и А. Благовещенский, Н. Розенбаум.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Петербургский. ||* [[БСЭ1/Удобрения|Удобрения]];<br />* [[БСЭ1/Удобрения искусственные|Удобрения искусственные]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Михаил Николаевич Петерсон]] || Петерсон, М. Н., проф. (языковед.). ||* [[БСЭ1/Безличное предложение|Безличное предложение]]?;<br />* [[БСЭ1/Буква|Буква]];<br />* [[БСЭ1/Вводное слово или предложение|Вводное слово или предложение]]?;<br />* [[БСЭ1/Вид, в грамматике|Вид, в грамматике]];<br />* [[БСЭ1/Винословное соединение предложений|Винословное соединение предложений]];<br />* [[БСЭ1/Второстепенные члены предложения|Второстепенные члены предложения]];<br />* [[БСЭ1/Грамматика|Грамматика]] ''(и Р. О. Шор.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1962|ВОВ=Работник}} |- | || В. Петрин. ||* [[БСЭ1/Иемен|Иемен]] ''(и Д. Шморгонер, А. Крымский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Петров; А. И. Петров. ||* [[БСЭ1/Валовая продукция|Валовая продукция]];<br />* [[БСЭ1/Воспроизводство|Воспроизводство]] ''(и Е. А. Преображенский.)'';<br />* [[БСЭ1/Доход народный|Доход народный]];<br />* [[БСЭ1/Китайская философия|Китайская философия]];<br />* [[БСЭ1/Народный доход|Народный доход]];<br />* [[БСЭ1/Социалистическое воспроизводство|Социалистическое воспроизводство]];<br />* [[БСЭ1/Фонды, в народном хозяйстве СССР|Фонды, в народном хозяйстве СССР]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Петров. ||* [[БСЭ1/Коммунистический Интернационал молодежи (КИМ)|Коммунистический Интернационал молодежи (КИМ)]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Петров.<br /> предположительно В. К. Петров, один из авторов книги: Трамвайный справочник / [Подгот. к печати Д. И. Бондаревским, В. К. Петровым и В. Г. Сосянц] ; М-во коммун. хозяйства РСФСР. Глав. упр. трамваев и троллейбусов. - [2-е изд., перераб.]. - Москва ; Ленинград : тип. им. Евг. Соколовой в Л., 1948. - 456 с., 1 л. схем. : ил.; 21 см. ||* [[БСЭ1/Трамвай|Трамвай]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Петров. ??||* [[БСЭ1/Военная игра|Военная игра]] ''(и С. Кремков.)'';<br />* [[БСЭ1/Военное судно|Военное судно]] ;<br />* [[БСЭ1/Военно-морские науки|Военно-морские науки]];<br />* [[БСЭ1/Военно-морское искусство|Военно-морское искусство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. А. Петров. ??||* [[БСЭ1/Город|Город]] ''(и Г. М. Пригоровский, Е. А. Косминский, Ф. А. Ротштейн, С. В. Бахрушин, Э. М. Давидов, Л. Д. Синицкий, Д. М. Аронович, Н. Л. Мещеряков, Г. М. Михайлов, С. Р. Будкевич, М. Кожевников.)'';<br />* [[БСЭ1/Балтийское море|Балтийское море]] ''(и В. Визе, Л.Д. Синицкий.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Петров, М. Н. (коммунальное хозяйство), Москва. ||* [[БСЭ1/Аэросани|Аэросани]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Петров; Петров, Н. Г. (эконом. политика).?? ||* [[БСЭ1/Аграрный протекционизм|Аграрный протекционизм]];<br />* [[БСЭ1/Брюссельская сахарная конвенция|Брюссельская сахарная конвенция]];<br />* [[БСЭ1/Вывозные премии|Вывозные премии]];<br />* [[БСЭ1/Фронтовые организации|Фронтовые организации]];<br />* [[БСЭ1/Фруктовая гниль|Фруктовая гниль]];<br />* [[БСЭ1/Экономическая политика|Экономическая политика]] ''(и К. Розенталь.)'';<br />* [[БСЭ1/Экспорт капитала|Экспорт капитала]] ''(и И. Марков, М. Бортник.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Петров. ||* [[БСЭ1/Гусев-Оренбургский С.|Гусев-Оренбургский С.]];<br />* [[БСЭ1/Селекция|Селекция]] ''(и К. Тимирязев, Н. Гришко, А. Поляков, В. Алпатов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Ф. Н. Петров. ||* [[БСЭ1/Дайренская конференция|Дайренская конференция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Петрова. ||* [[БСЭ1/Кампанелла, Томмазо|Кампанелла, Томмазо]] ''(и В. Сережников.)'';<br />* [[БСЭ1/Филипп II|Филипп II]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Петрович (в статье); И. А. Петрович (в списке крупных статей). || * [[БСЭ1/Белорусская Советская Социалистическая Республика|Белорусская Советская Социалистическая Республика]] ''(и [[Михаил Ильич Голенкин|М. Голенкин]], [[Михаил Иванович Шкубер|М. Шкубер]], [[Митрофан Викторович Довнар-Запольский|М. Довнар-Запольский]].)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Петровский. ||* [[БСЭ1/Грозоотметчик|Грозоотметчик]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Петровский. ||* [[БСЭ1/Югославия|Югославия]] ''(и М. Горкич, Н. Свешников, В. Вуйович, Андреев, Ф. К.-Б., Н. Ларич.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Петровский. ?? ||* [[БСЭ1/Каталог|Каталог]];<br />* [[БСЭ1/Рабоче-Крестьянский Красный флот|Рабоче-Крестьянский Красный флот]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Михаил Александрович Петровский]] || Петровский, М. А., проф. (теор. лит.). ||* [[БСЭ1/Беллетристика|Беллетристика]];<br />* [[БСЭ1/Глава|Глава]];<br />* [[БСЭ1/Гофман, Эрнст Теодор Амадей|Гофман, Эрнст Теодор Амадей]] ''(и М. В. Иванов-Борецкий.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} |- | [[Фёдор Александрович Петровский]] || Петровский Ф. А., (филология). ||* [[БСЭ1/Басня|Басня]];<br />* [[БСЭ1/Греция (древняя)|Греция (древняя)]] ''(и Г. М. Пригоровский, М. В. Немировский, В. А. Штейн, С. Я. Лурье, А. В. Кубицкий, С. И. Радциг, Ф. И. Шмит, Б. В. Варнеке, Игорь Глебов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1978|ВОВ=Работник}} |- | || Л. Петрокас. ||* [[БСЭ1/Наборные машины|Наборные машины]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Пидгайный. ||* [[БСЭ1/Панч, Петро Иосифович|Панч, Петро Иосифович]];<br />* [[БСЭ1/Франко, Иван Яковлевич|Франко, Иван Яковлевич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Пиккат. ||* [[БСЭ1/Идиосинкразия|Идиосинкразия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Пиков. ||* [[БСЭ1/Монтень, Мишель Эйкем|Монтень, Мишель Эйкем]] ''(и С. Ф.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Николай Кирьякович Пиксанов]] || Н. Пиксанов; Н. К. Пиксанов; Пиксанов, Н. К., проф. (рус. литература). Нужна проверка атрибуции подписей «Н. П.»||* [[БСЭ1/Апухтин, Алексей Николаевич|Апухтин, Алексей Николаевич]];<br />* [[БСЭ1/«Арзамас», литературный кружок начала 19 века|«Арзамас», литературный кружок начала 19 века]];<br />* [[БСЭ1/Арцыбашев, Михаил Петрович|Арцыбашев, Михаил Петрович]]?;<br />* [[БСЭ1/Байронизм в русской литературе|Байронизм в русской литературе]];<br />* [[БСЭ1/Баратынский, Евгений Абрамович|Баратынский, Евгений Абрамович]];<br />* [[БСЭ1/Батюшков, Константин Николаевич|Батюшков, Константин Николаевич]]?;<br />* [[БСЭ1/Белинский, Виссарион Григорьевич|Белинский, Виссарион Григорьевич]] ''(и [[Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]].)'';<br />* [[БСЭ1/Белый, Андрей|Белый, Андрей]];<br />* [[БСЭ1/Введенский, Иринарх Иванович|Введенский, Иринарх Иванович]];<br />* [[БСЭ1/Вельтман, Александр Фомич|Вельтман, Александр Фомич]];<br />* [[БСЭ1/Вересаев, В.|Вересаев, В.]];<br />* [[БСЭ1/Веселовский, Юрий Алексеевич|Веселовский, Юрий Алексеевич]];<br />* [[БСЭ1/Висковатов, Павел Александрович|Висковатов, Павел Александрович]]?;<br />* [[БСЭ1/Вольтер и вольтерьянство в России|Вольтер и вольтерьянство в России]];<br />* [[БСЭ1/Воронеж, город|Воронеж, город]] ''(и Я. С. Артюхов, Г. Шпилев.)'';<br />* [[БСЭ1/Вяземский, Петр Андреевич|Вяземский, Петр Андреевич]];<br />* [[БСЭ1/Гершензон, Михаил Осипович|Гершензон, Михаил Осипович]];<br />* [[БСЭ1/Гончаров, Иван Александрович|Гончаров, Иван Александрович]];<br />* [[БСЭ1/Горнфельд, Аркадий Георгиевич|Горнфельд, Аркадий Георгиевич]];<br />* [[БСЭ1/Горький Максим|Горький Максим]] ''(и [[Анатолий Васильевич Луначарский|А. В. Луначарский]].)'';<br />* [[БСЭ1/Грибоедов, Александр Сергеевич|Грибоедов, Александр Сергеевич]];<br />* [[БСЭ1/Жемчужников, Алексей Михайлович|Жемчужников, Алексей Михайлович]]?;<br />* [[БСЭ1/Жития святых|Жития святых]];<br />* [[БСЭ1/Жуковский, Василий Андреевич|Жуковский, Василий Андреевич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1969|ВОВ=Работник}} |- | || Пилипенко, П. П., проф. (минералогия), Москва. || || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Е. Пильник; М. Пильник. ||* [[БСЭ1/Газогенератор|Газогенератор]];<br />* [[БСЭ1/Мартеновское производство|Мартеновское производство]];<br />* [[БСЭ1/Миксер|Миксер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Альберт Петрович Пинкевич]] || Пинкевич, А. П., проф. (педагогика). ||* [[БСЭ1/Базедов, Иоганн Бернгард|Базедов, Иоганн Бернгард]];<br />* [[БСЭ1/Блонский, Павел Петрович|Блонский, Павел Петрович]];<br />* [[БСЭ1/Бой-скаутизм|Бой-скаутизм]];<br />* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(VI. Народное образование — и О.Ю.Шмидт, К. Гриневич.)'';<br />* [[БСЭ1/Дальтон-план|Дальтон-план]];<br />* [[БСЭ1/Дания|Дания]] ''(и А. А. Григорьев, А. Радо, М. Розенфельд, Э. Булль, М. Кобецкий, Я. Сегалл.)'';<br />* [[БСЭ1/Детство|Детство]];<br />* [[БСЭ1/Зейдель, Рихард|Зейдель, Рихард]];<br />* [[БСЭ1/Исследовательский метод в школе|Исследовательский метод в школе]];<br />* [[БСЭ1/Кант, Иммануил|Кант, Иммануил]] ''(и Б. Сливкер, А. Щеглов, А. Денисов.)'';<br />* [[БСЭ1/Ушинский, Константин Дмитриевич|Ушинский, Константин Дмитриевич]];<br />* [[БСЭ1/Эвристический метод|Эвристический метод]];<br />* [[БСЭ1/Франция|Франция]] ''(и Б. Добрынин, В. Позин, М. З., О. Вайнштейн, С. Сказкин, К. Добролюбский, Н. Лукин, Ф. Потемкин, А. Молок, С. Будкевич, Г. Кричевский, Н. Галанза, С. К., В. Далин, Л. Балабанов, М. В. и С. К., С. Ашкенази, Г. Вейсберг, Л. Сыркин.)'';<br /> || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} |- | [[Мечислав Викентьевич Пиолунковский]] || М. Пиолунковский. ||* [[БСЭ1/Автопромторг СССР|Автопромторг СССР]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- |[[Андрей Андреевич Пионтковский]] || Пионтковский, А. А. (угол. право). ||* [[БСЭ1/Аналогия, в праве|Аналогия, в праве]] (''и [[Иван Сергеевич Перетерский|И. С. Перетерский]]'');<br />* [[БСЭ1/Антропологическая школа|Антропологическая школа]];<br />* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(IV. 'Политический очерк — А. Ангаров, С. Прушицкий, С. Раевич, П. Гидулянов, К. Радек, Б. Миронов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1973|ВОВ=Работник}} |- | [[Сергей Андреевич Пионтковский]] || [[w:Пионтковский, Сергей Андреевич]]; Пионтковский, С. А. (ист. револ. движ.). ||* [[БСЭ1/Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 в России|Февральская буржуазно-демократическая революция 1917 в России]] ''(и [[Ольга Нестеровна Чаадаева|О. Чаадаева]].)'';<br /> || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} |- | || Л. Пиотровский. ||* [[БСЭ1/Двигатель электрический|Двигатель электрический]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Пиркер. ||* [[БСЭ1/Дробильные машины|Дробильные машины]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Пирумов. ||* [[БСЭ1/Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР)|Закавказская Социалистическая Федеративная Советская Республика (ЗСФСР)]] ''(и Е. Шиллинг.)'';<br />* [[БСЭ1/Чиатурский марганцевый район|Чиатурский марганцевый район]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Писарев. ||* [[БСЭ1/Перепись населения|Перепись населения]];<br />* [[БСЭ1/Статистика|Статистика]];<br />* [[БСЭ1/Статистика демографическая|Статистика демографическая]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Д. Писаревский. ||* [[БСЭ1/Парки культуры и отдыха (ПКиО)|Парки культуры и отдыха (ПКиО)]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Владимир Иванович Пичета]]|| Пичета, В. И., проф. (история). || * [[БСЭ1/Белоруссия|Белоруссия]] ''(и [[Николай Васильевич Азбукин|H. Азбукин]], [[Самуил Хаимович Агурский|С. X. Агурский]], В. Богуцкий.)'';<br />* [[БСЭ1/Павлов-Сильванский, Николай Павлович|Павлов-Сильванский, Николай Павлович]];<br />* [[БСЭ1/Словакия|Словакия]];<br />* [[БСЭ1/Сперанский, Михаил Михайлович|Сперанский, Михаил Михайлович]];<br />* [[БСЭ1/Украинская Советская Социалистическая Республика|Украинская Советская Социалистическая Республика]] ''(и Е. Лукашова, Е. Лавренко, И. Хибарин, А. Кауфман и Э. Давыдов, А. Куман, Д. Гинзбург и А. Лимонник, А. Богомолец, С. Бухало, С. Каган, А. Савич.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1947|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1967}} |- | || Ф. Платтен. ||* [[БСЭ1/Швейцария|Швейцария]] ''(и Б. Добрынин, Ф. Месин, Н. Челяпов, Л. Хорник, А. Готалов-Готлиб, З. Партош, Л. Сыркин, Ф. Е. Кузнецов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Плесков. ||* [[БСЭ1/Электролитическая диссоциация|Электролитическая диссоциация]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Е. Плетнер. ||* [[БСЭ1/Япония|Япония]] ''(и А. Григорьев, Л. Зиман, Д. Шморгонер, А. К., Н. Конрад, Ф. Месин, Е. Жуков, А. А., Н. Челяпов, А., К., К. Майстрах, В. Смагин и В. Орлов, Ф. М., О., Эйдус, А. Крючкова.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Плисецкий. ||* [[БСЭ1/Кавказские евреи|Кавказские евреи]];<br />* [[БСЭ1/Расы|Расы]] ''(и Н. Чебоксаров.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Плиско. ||* [[БСЭ1/Футуризм|Футуризм]] ''(и Б. Терновец, Д. Михальчи.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Плоткин. ||* [[БСЭ1/Денонсирование|Денонсирование]];<br />* [[БСЭ1/Китайско-Восточная Железная Дорога (КВЖД)|Китайско-Восточная Железная Дорога (КВЖД)]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || К. Плотников. ||* [[БСЭ1/Ростовщический капитал|Ростовщический капитал]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Победоносцев. ||* [[БСЭ1/Казань|Казань]] ''(и П. Дульский, М. Фирсов и А. Тарасов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Д. Побле. ||* [[БСЭ1/Танковые и механизированные войска|Танковые и механизированные войска]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Погребной. ||* [[БСЭ1/Сдельные формы заработной платы|Сдельные формы заработной платы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Поддубский. ||* [[БСЭ1/Сап|Сап]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Подорожный. ||* [[БСЭ1/Монголы|Монголы]] ''(и С. Токарев, П. Старицина.)'';<br />* [[БСЭ1/Польско-шведская интервенция в Московское государство в начале 17 века|Польско-шведская интервенция в Московское государство в начале 17 века]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Поздюнин. ||* [[БСЭ1/Вспомогательные механизмы|Вспомогательные механизмы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Позерн. ||* [[БСЭ1/Киров, Сергей Миронович|Киров, Сергей Миронович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Позин; В. И. Позин. ||* [[БСЭ1/Бавария|Бавария]] ''(и Л. Д. Синицкий, С. Д. Сказкин, К. Радек.)'';<br />* [[БСЭ1/Баден|Баден]] ''(и Я. Я. Зутис.)'';<br />* [[БСЭ1/Бельгия|Бельгия]] ''(и М. С. Боднарский, О. Иоффе, И. А. Троицкий, Г. М. Барышник, К. Радек.)'';<br />* [[БСЭ1/Болгария|Болгария]] ''(и М. Горов, Кара-Иванов, О. Иоффе, А. Г. Готалов-Готлиб, И. Б. Орманов.)'';<br />* [[БСЭ1/Бранденбург|Бранденбург]];<br />* [[БСЭ1/Брауншвейг|Брауншвейг]] ''(и Я. Я. Зутис.)'';<br />* [[БСЭ1/Бремен|Бремен]] ''(и Я. З.)'';<br />* [[БСЭ1/Бреславль|Бреславль]];<br />* [[БСЭ1/Брюссель|Брюссель]] ''(и С. В. Фрязинов, И. Браславский.)'';<br />* [[БСЭ1/Вестфалия|Вестфалия]] ''(и Л. Д. Синицкий.)'';<br />* [[БСЭ1/Вюртемберг|Вюртемберг]] ''(и Л. Д. Синицкий, Я. Я. Зутис.)'';<br />* [[БСЭ1/Индия|Индия]] ''(и А. Щукина, В. П., М. Косвен, И. Магидович и Ред., К. Михайлов и В. П., А. Осипов и В. П., А. Осипов и В. П-ин, В. Штейн, А. Золотарев, Н. Кун, Е. Беляев, Д. Сулейкин, Л. Бернс, А. Осипов, Б. Ф., Н. Константинов, Д. Горфин.)'';<br />* [[БСЭ1/Индо-Китай Французский|Индо-Китай Французский]] ''(и В. Васильева, Н. Константинов.)'';<br />* [[БСЭ1/Уругвай|Уругвай]] ''(и Н. Думитрашко, Я. Марианский, Г. Кричевский.)'';<br />* [[БСЭ1/Уэльс|Уэльс]];<br />* [[БСЭ1/Франция|Франция]] ''(и Б. Добрынин, М. З., О. Вайнштейн, С. Сказкин, К. Добролюбский, Н. Лукин, Ф. Потемкин, А. Молок, С. Будкевич, Г. Кричевский, Н. Галанза, С. К., В. Далин, Л. Балабанов, М. В. и С. К., С. Ашкенази, А. Пинкевич, Г. Вейсберг, Л. Сыркин.)'';<br />* [[БСЭ1/Хемниц|Хемниц]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Позина. ||* [[БСЭ1/Западная Африка Французская|Западная Африка Французская]] ''(и И. М.)'';<br />* [[БСЭ1/Французский банк|Французский банк]] ''(и С. Кан, Шемякин.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Виктор Маркович Познер]] || Познер, В. М. (философия). ||* [[БСЭ1/Лейбниц, Готфрид Вильгельм|Лейбниц, Готфрид Вильгельм]];<br />* [[БСЭ1/Субъективный метод в социологии|Субъективный метод в социологии]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1957|ВОВ=Работник}} |- | || К. Покалюк. ||* [[БСЭ1/Каштан|Каштан]];<br />* [[БСЭ1/Кедр|Кедр]] ''(и Н. Комарницкий.)'';<br />* [[БСЭ1/Кипарис|Кипарис]];<br />* [[БСЭ1/Мушмула|Мушмула]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Покровская. ||* [[БСЭ1/Детские библиотеки|Детские библиотеки]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Покровский, А. А. (библиотеч. дело). ||* [[БСЭ1/Библиотека|Библиотека]] ''(и В. А. Штейн, Л. Б. Хавкина, Г. К. Дерман, Д. Н. Егоров, Ин. И. Яковлев, С. В. Рождественский, Н. Ф. Яницкий, М. А. Смушкова, Е. И Хлебцевич.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Константин Доримедонтович Покровский]] || К. Покровский. ||* [[БСЭ1/Кометы|Кометы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1944|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1993}} |- | '''[[Михаил Михайлович Покровский]]''' || Покровский, М. М., проф. (история).||* [[БСЭ1/Варрон, Марк Теренций|Варрон, Марк Теренций]];<br />* [[БСЭ1/Вергилий|Вергилий]];<br />* [[БСЭ1/Вульгарная латынь|Вульгарная латынь]];<br />* [[БСЭ1/Гораций Флакк|Гораций Флакк]];<br />* [[БСЭ1/Италийские наречия|Италийские наречия]];<br />* [[БСЭ1/Юлий Цезарь|Юлий Цезарь]] ''(и П. Преображенский, С. Добровольский.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1942|ВОВ=Работник}} |- | '''[[Михаил Николаевич Покровский]]''' || Покровский, М. Н. (история); М. Покровский ||* [[БСЭ1/Абсолютизм|Абсолютизм]];<br />* [[БСЭ1/Александр I, русский император|Александр I, русский император]];<br />* [[БСЭ1/Александр II, русский император|Александр II, русский император]];<br />* [[БСЭ1/Александр III, русский император|Александр III, русский император]];<br />* [[БСЭ1/Александра Федоровна, жена Николая II|Александра Федоровна, жена Николая II]];<br />* [[БСЭ1/Антанта|Антанта]];<br />* [[БСЭ1/Балканские войны 20 в.|Балканские войны 20 в.]];<br />* [[БСЭ1/Бог|Бог]] ''(и И. К. Луппол.)'';<br />* [[БСЭ1/Боярство и боярская дума|Боярство и боярская дума]];<br />* [[БСЭ1/Буржуазия в России|Буржуазия в России]];<br />* [[БСЭ1/Бюрократия|Бюрократия]] ''(и Д. 3. Лебедь.)'';<br />* [[БСЭ1/Витте, Сергей Юльевич|Витте, Сергей Юльевич]];<br />* [[БСЭ1/Восстание вооруженное|Восстание вооруженное]];<br />* [[БСЭ1/Восточный вопрос|Восточный вопрос]];<br /> || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1932}} |- | || Н. Покровский. ||* [[БСЭ1/Кавказские войны|Кавказские войны]];<br />* [[БСЭ1/Кази-Мулла|Кази-Мулла]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Полак. ||* [[БСЭ1/Звездная статистика|Звездная статистика]];<br />* [[БСЭ1/Приливы и отливы|Приливы и отливы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Полано. ||* [[БСЭ1/Фиммен, Эдо|Фиммен, Эдо]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Е. Поливанов. ||* [[БСЭ1/Афганский язык|Афганский язык]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- |'''[[Михаил Константинович Поливанов]]''' || Поливанов, М. К., проф. (энергетика). (1875—1927)||* [[БСЭ1/Анализаторы газов|Анализаторы газов]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1927}} |- | || А. Половинкин. ||* [[БСЭ1/Сахалин|Сахалин]] ''(и М. Карасев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Вячеслав Павлович Полонский]] || Вяч. П. Полонский ||* [[БСЭ1/Бакунин, Михаил Александрович|Бакунин, Михаил Александрович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1932}} |- | || Н. Полосухин. ||* [[БСЭ1/Бурмистерская палата|Бурмистерская палата]];<br />* [[БСЭ1/Вильгельм Молчаливый|Вильгельм Молчаливый]];<br />* [[БСЭ1/Гааз, Федор Петрович|Гааз, Федор Петрович]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Полоцкий. ||* [[БСЭ1/Высшие учебные заведения в СССР|Высшие учебные заведения в СССР]] ''(и О. Ю. Шмидт, Н. Челяпов, С. Вольфсон.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Поляк. ||* [[БСЭ1/Верхоянская ссылка|Верхоянская ссылка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Поляк. ||* [[БСЭ1/Всекобанк|Всекобанк]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Поляков. ||* [[БСЭ1/Селекция|Селекция]] ''(и К. Тимирязев, Н. Гришко, С. Петров, В. Алпатов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Григорий Петрович Поляков]] || Поляков, Г. П. (западная литература). ||* [[БСЭ1/Базен, Рене|Базен, Рене]];<br />* [[БСЭ1/Берент, Вацлав|Берент, Вацлав]];<br />* [[БСЭ1/Бертран де Борн|Бертран де Борн]];<br />* [[БСЭ1/Бойер, Иоганн|Бойер, Иоганн]];<br />* [[БСЭ1/Бонзельс, Вальдемар|Бонзельс, Вальдемар]];<br />* [[БСЭ1/Бруун, Лауридис Вальдемар|Бруун, Лауридис Вальдемар]];<br />* [[БСЭ1/Бьернсон, Бьернстьерне-Мартиниус|Бьернсон, Бьернстьерне-Мартиниус]];<br />* [[БСЭ1/Валаоритис, Аристотель|Валаоритис, Аристотель]];<br />* [[БСЭ1/Векселль, Иозеф Юлиус|Векселль, Иозеф Юлиус]];<br />* [[БСЭ1/Великанович, Исо|Великанович, Исо]];<br />* [[БСЭ1/Вергеланд, Генрик Арнольд|Вергеланд, Генрик Арнольд]];<br />* [[БСЭ1/Вид, Густав|Вид, Густав]];<br />* [[БСЭ1/Видман, Иозеф Виктор|Видман, Иозеф Виктор]];<br />* [[БСЭ1/Вийон, Франсуа|Вийон, Франсуа]];<br />* [[БСЭ1/Викрам, Иорг|Викрам, Иорг]];<br />* [[БСЭ1/Вирсен, Карл Давид|Вирсен, Карл Давид]];<br />* [[БСЭ1/Воцель, Ян Эразим|Воцель, Ян Эразим]];<br />* [[БСЭ1/Врхлицкий, Ярослав|Врхлицкий, Ярослав]];<br />* [[БСЭ1/Гарборг, Арне Эвенсен|Гарборг, Арне Эвенсен]];<br />* [[БСЭ1/Гесиод|Гесиод]];<br />* [[БСЭ1/Гольберг, Людвиг|Гольберг, Людвиг]];<br />* [[БСЭ1/Датская литература|Датская литература]];<br />* [[БСЭ1/Демосфен|Демосфен]];<br />* [[БСЭ1/Доле, Этьен|Доле, Этьен]];<br />* [[БСЭ1/Еврипид|Еврипид]];<br />* [[БСЭ1/Шведская литература|Шведская литература]];<br /> || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1955|ВОВ=Работник}} (1874-1955) |- | || Е. Поляков. ||* [[БСЭ1/Ирак|Ирак]] ''(и Д.Шморгонер, Г. Крейнин, Евг. Беляев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Поляков. ||* [[БСЭ1/Овраги|Овраги]];<br />* [[БСЭ1/Орошаемое земледелие|Орошаемое земледелие]];<br />* [[БСЭ1/Очистка сточных вод|Очистка сточных вод]];<br />* [[БСЭ1/Прудовое хозяйство|Прудовое хозяйство]];<br />* [[БСЭ1/Сноповязалка|Сноповязалка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Поманский. ||* [[БСЭ1/СССР. Народное образование|СССР. Народное образование]] ''(и Е. Медынский, Е. Волкова, М. Малышев, В. Попов, Н. Струминский, А. Фомичёв, А. Шейнберг.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Константин Васильевич Помельцов]] || Помельцов, К. В., д-р (терапия). ||* [[БСЭ1/Автоинтоксикация|Автоинтоксикация]];<br />* [[БСЭ1/Астма бронхиальная|Астма бронхиальная]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1976|ВОВ=Работник}} (1897-1976) |- | [[Александра Владимировна Померанцева]] || А. Померанцева; А. В. Померанцева. ||* [[БСЭ1/Барабинский округ|Барабинский округ]] ''(и Н. Н. Баранский.)'';<br />* [[БСЭ1/Барнаульский округ|Барнаульский округ]] ''(и Н. Н. Баранский.)'';<br />* [[БСЭ1/Бийск|Бийск]];<br />* [[БСЭ1/Бийский округ|Бийский округ]];<br />* [[БСЭ1/Бруснев, Михаил Иванович|Бруснев, Михаил Иванович]];<br />* [[БСЭ1/Брянская губерния|Брянская губерния]] ''(и Я. С. Артюхов.)'';<br />* [[БСЭ1/Вейнбаум, Григорий Спиридонович|Вейнбаум, Григорий Спиридонович]];<br />* [[БСЭ1/Волькенштейн, Людмила Александровна|Волькенштейн, Людмила Александровна]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1967|ВОВ=Работник}} |- | || М. Помпус. ||* [[БСЭ1/СССР. Казахская Советская Социалистическая Республика|СССР. Казахская Советская Социалистическая Республика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || П. Пономарев. ||* [[БСЭ1/Револьвер|Револьвер]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Понтрягин. ||* [[БСЭ1/Непрерывная группа|Непрерывная группа]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Попелышко. ||* [[БСЭ1/Бобруйский округ|Бобруйский округ]];<br />* [[БСЭ1/Борисовский округ|Борисовский округ]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Попич. ||* [[БСЭ1/Керосин|Керосин]] ''(и А. Чилингарян.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Попов ||* [[БСЭ1/«Владимирка»|«Владимирка»]];<br />* [[БСЭ1/Грибоедов, Николай Алексеевич|Грибоедов, Николай Алексеевич]];<br />* [[БСЭ1/Гриневецкий, Игнатий Иоахимович|Гриневецкий, Игнатий Иоахимович]];<br />* [[БСЭ1/Дмитриева, Елизавета Лукинична|Дмитриева, Елизавета Лукинична]];<br />* [[БСЭ1/ЦУНХУ|ЦУНХУ]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. С. Попов ||* [[БСЭ1/Вентиляция в горном деле|Вентиляция в горном деле]];<br />* [[БСЭ1/Врубовые машины|Врубовые машины]];<br />* [[БСЭ1/Выработки горные|Выработки горные]];<br />* [[БСЭ1/Госплан|Госплан]];<br />* [[БСЭ1/Гремучий газ|Гремучий газ]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Попов. ?? ||* [[БСЭ1/Довольствие войск|Довольствие войск]];<br />* [[БСЭ1/Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)|Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)]] ''(IV. Народное образование — и Е. Медынский, В. Струминский, А. Фомичев. Я. Красногорская, А. Шейнберг, М. Малышев, В. Куличенко, Г. Казаков.)'';<br />* [[БСЭ1/СССР. Народное образование|СССР. Народное образование]] ''(и Е. Медынский, Е. Волкова, М. Малышев, Н. Поманский, Н. Струминский, А. Фомичёв, А. Шейнберг.)'';<br />* [[БСЭ1/Типография|Типография]];<br />* [[БСЭ1/Федченко ледник|Федченко ледник]];<br />* [[БСЭ1/Фотомеханические способы печатания|Фотомеханические способы печатания]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || К. Попов. ||* [[БСЭ1/Новая Гвинея|Новая Гвинея]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Попов. ??? ||* [[БСЭ1/Судебная медицина|Судебная медицина]];<br />* [[БСЭ1/Федотова, Гликерия Николаевна|Федотова, Гликерия Николаевна]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Николай Иванович Попов]] || Попов, Н. И. (кооперация). ||* [[БСЭ1/Артель|Артель]] ''(и [[Елизавета Николаевна Данилова|Е. Данилова]], [[Лев Яковлевич Зиман|Л. Я. Зиман]].)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1938|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1955}} |- | || П. Попов. ||* [[БСЭ1/Сковорода, Григорий Саввич|Сковорода, Григорий Саввич]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Попова. ? ||* [[БСЭ1/Детское Село|Детское Село]] ''(и В. Курбатов.)'';<br />* [[БСЭ1/Террасы|Террасы]];<br />* [[БСЭ1/Турция|Турция]] ''(и С. Матвеев, Л. Кудряшев, И. Хибарин, Э. Давыдов, А. Миллер, Д. Горфин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Т. Попова. ? ||* [[БСЭ1/Русская музыка|Русская музыка]] ''(и Г. Киселев, Л. Данилевич.)'';<br />* [[БСЭ1/Хлороз растений|Хлороз растений]];<br />* [[БСЭ1/Червивость растений|Червивость растений]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | '''[[Иннокентий Лаврентьевич Попов-Ленский]]''' || Попов-Ленский, И. Л. (ист.). ||* [[БСЭ1/Америка|Америка]] ''(и [[Лев Семёнович Берг|Л. С. Берг]], [[Георгий Фёдорович Мирчинк|Г. Ф. Мирчинк]], [[Лев Яковлевич Зиман|Л. Я. Зиман]], [[Бруно Фридрихович Адлер|Б. Ф. Адлер]].)'';<br />* [[БСЭ1/Бастилия|Бастилия]];<br />* [[БСЭ1/Беллерс, Джон|Беллерс, Джон]];<br />* [[БСЭ1/Боден, Жан|Боден, Жан]];<br />* [[БСЭ1/Вена|Вена]] ''(и Л. Д. Синицкий, Е. М. Браудо, Э. Шаллай.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1931}} |- | [[Николай Михайлович Попов-Татива]] || Н. Попов-Татива, ''Н. П.-Т.'' ||* [[БСЭ1/Ван-Ань-ши|Ван-Ань-ши]];<br />* [[БСЭ1/Ван-Вей|Ван-Вей]];<br />* [[БСЭ1/Васильев, Василий Павлович|Васильев, Василий Павлович]];<br />* [[БСЭ1/Великая стена|Великая стена]];<br />* [[БСЭ1/Гонконг|Гонконг]] ''(и Г. Б. Скалов.)'';<br />* [[БСЭ1/Го-си|Го-си]];<br />* [[БСЭ1/Гуанчжоувань|Гуанчжоувань]];<br />* [[БСЭ1/Даосская литература|Даосская литература]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1992}} (1883-1937) |- | [[Николай Николаевич Поппе]]|| Поппе, Н. Н, проф. (монг. яз. и лит.), Ленинград. ||* [[БСЭ1/Бурятский язык и литература|Бурятский язык и литература]];<br />* [[БСЭ1/Вогульский язык|Вогульский язык]];<br />* [[БСЭ1/Калмыцкий язык|Калмыцкий язык]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1991}} |- | || Н. Попцов. ||* [[БСЭ1/СССР. Физика|СССР. Физика]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Автор:Александр Евгеньевич Порай-Кошиц|Александр Евгеньевич Порай-Кошиц]]|| Порай-Кошиц, А. Е., проф. (хим. техн.). ||* [[БСЭ1/Анилиновые краски|Анилиновые краски]];<br />* [[БСЭ1/Аппертура|Аппертура]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Автор:Борис Фёдорович Поршнев|Борис Фёдорович Поршнев]] || Б. Поршнев. ||* [[БСЭ1/Камизары|Камизары]];<br />* [[БСЭ1/ Нидерланды| Нидерланды]] ''(и А. Щукина , А. Зак, [[Михаил Петрович Лесников|М. Лесников]], В. Вейс, [[Всеволод Николаевич Дурденевский|В. Дурденевский]], [[Артемий Григорьевич Готалов-Готлиб|А. Готалов-Готлиб]].)'';<br />* [[БСЭ1/Община|Община]] ''(и [[Марк Осипович Косвен|М. Косвен]].)'';<br />* [[БСЭ1/Парламенты|Парламенты]];<br />* [[БСЭ1/Плебейство|Плебейство]];<br />* [[БСЭ1/Рабочий класс|Рабочий класс]] ''(и С. Гольденберг, Г. Толмачев, М. Седов.)'';<br />* [[БСЭ1/Фактория|Фактория]];<br />* [[БСЭ1/Фронда|Фронда]];<br /> || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1972|ВОВ=Работник}} |- | || Поспелов, В. П. (биология), Саратов. ||* [[БСЭ1/Внутриклеточные симбионты|Внутриклеточные симбионты]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Автор:Пётр Николаевич Поспелов|Пётр Николаевич Поспелов]] || П. Н. Поспелов. ||* [[БСЭ1/Сталин|Сталин]] ''(Составители: Александров Г. Ф., Галактионов М. Р., Кружков В. С., Митин М. Б., Мочалов В. Д., [[Пётр Николаевич Поспелов|Поспелов П. Н.]] [ИМЭЛ].)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1979|ВОВ=Работник}} |- | || Н. Потапов. ||* [[БСЭ1/Всевобуч|Всевобуч]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Автор:Фёдор Васильевич Потёмкин|Фёдор Васильевич Потёмкин]] || Ф. Потемкин. ||* [[БСЭ1/Гобелены|Гобелены]] ''(и Л. Тюнина-Финдейзен.)'';<br />* [[БСЭ1/Европа, часть света|Европа, часть света]] ''(и Е. Милановский, А. Григорьев, Г. Ковалевский, Л. Зиман, В. Бунак, ***, П. Преображенский, Е. Косминский.)'';<br />* [[БСЭ1/Жаккар, Жозеф Мари|Жаккар, Жозеф Мари]];<br />* [[БСЭ1/Мютюэлисты|Мютюэлисты]];<br />* [[БСЭ1/Франция|Франция]] ''(и Б. Добрынин, В. Позин, М. З., О. Вайнштейн, С. Сказкин, К. Добролюбский, Н. Лукин, А. Молок, С. Будкевич, Г. Кричевский, Н. Галанза, С. К., В. Далин, Л. Балабанов, М. В. и С. К., С. Ашкенази, А. Пинкевич, Г. Вейсберг, Л. Сыркин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1973|ВОВ=Работник}} |- | [[Автор:Александр Петрович Поцелуевский|Александр Петрович Поцелуевский]] || А. Поцелуевский. ||* [[БСЭ1/Туркменский язык|Туркменский язык]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1948|ВОВ=Работник}} |- | || М. Поярков. ||* [[БСЭ1/Воздушные линии|Воздушные линии]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Прантль, Л. (Prandtl Ludwig), проф. (механика), Гёттинген (Германия). || || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Л. Прасолов. ||* [[БСЭ1/Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)|Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (РСФСР)]] ''(I. Физико-географический очерк — и Б. Добрынин, Н. Шатский, Д. Тугаринов, В. Алехин, В. Гептнер.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Автор:Александр Саввич Предводителев|Александр Саввич Предводителев]] || А. Предводителев. ||* [[БСЭ1/Карно, Сади Никола Леонар|Карно, Сади Никола Леонар]];<br />* [[БСЭ1/Теплопередача|Теплопередача]];<br />* [[БСЭ1/Теплопроводность|Теплопроводность]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1973|ВОВ=Работник}} |- | || А. Предтеченский. ||* [[БСЭ1/Гидравлическая проба|Гидравлическая проба]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Преображенский. ||* [[БСЭ1/Гильгамеш|Гильгамеш]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Преображенский. ||* [[БСЭ1/Отит|Отит]];<br />* [[БСЭ1/Ото-рино-ларингология|Ото-рино-ларингология]];<br />* [[БСЭ1/Ухо|Ухо]];<br />* [[БСЭ1/Ушные болезни|Ушные болезни]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Преображенский. ||* [[БСЭ1/Христианство|Христианство]] ''(и [[Александр Тимофеевич Лукачевский|А. Лукачевский]], Евг. Беляев, М. Галактионов, [[Федор Давидович Капелюш|Ф. Капелюш]], Е. Муравьев, [[Владимир Капитонович Никольский|В. Никольский]], [[Абрам Борисович Ранович|А. Ранович]], [[Николай Васильевич Румянцев|Н. Румянцев]], [[Сергей Леонтьевич Урсынович|С. Урсынович]].)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Евгений Алексеевич Преображенский]] || Преображенский, Е. А. (эконом.). ||* [[БСЭ1/Аграрная политика|Аграрная политика]];<br />* [[БСЭ1/Базаров, В.|Базаров, В.]];<br />* [[БСЭ1/Бош, Евгения Богдановна|Бош, Евгения Богдановна]];<br />* [[БСЭ1/Бумажные деньги|Бумажные деньги]];<br />* [[БСЭ1/Валютный дэмпинг|Валютный дэмпинг]];<br />* [[БСЭ1/Валютный хаос|Валютный хаос]];<br />* [[БСЭ1/Воспроизводство|Воспроизводство]] ''(и А. И. Петров.)'';<br />* [[БСЭ1/Девальвация|Девальвация]];<br />* [[БСЭ1/Дедуктивный метод|Дедуктивный метод]];<br />* [[БСЭ1/Денежное обращение СССР|Денежное обращение СССР]];<br />* [[БСЭ1/Денежные реформы|Денежные реформы]];<br />* [[БСЭ1/Денежные системы|Денежные системы]];<br />* [[БСЭ1/Денежный голод|Денежный голод]];<br />* [[БСЭ1/Денежный капитал|Денежный капитал]];<br />* [[БСЭ1/Денежный рынок|Денежный рынок]];<br />* [[БСЭ1/Денежный суррогат|Денежный суррогат]];<br />* [[БСЭ1/Деноминация|Деноминация]];<br />* [[БСЭ1/Деньги|Деньги]] ''(и Н. П., П. Преображенский.)'';<br />* [[БСЭ1/Дороговизна|Дороговизна]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1988}} |- | || Н. Преображенский. ||* [[БСЭ1/Органическая химия|Органическая химия]] ''(и М. Щукина.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Пётр Фёдорович Преображенский]] || Преображенский, П. Ф., проф. (история). ?? ||* [[БСЭ1/Анимизм|Анимизм]]; <br />* [[БСЭ1/Антихрист|Антихрист]]; <br />* [[БСЭ1/Апокалиптика|Апокалиптика]]; <br />* [[БСЭ1/Аскетизм|Аскетизм]];<br />* [[БСЭ1/Африка|Африка]] ''(и А. А. Григорьев, Л. Д. Синицкий, М. П. Павлович, К. Радек.)'';<br />* [[БСЭ1/Балуба|Балуба]];<br />* [[БСЭ1/Банту, народы|Банту, народы]];<br />* [[БСЭ1/Бастиан, Адольф|Бастиан, Адольф]];<br />* [[БСЭ1/Буры|Буры]] ''(и В. М. Лавровский.)'';<br />* [[БСЭ1/Бухарестский мир, 1913|Бухарестский мир, 1913]];<br />* [[БСЭ1/Бушмены|Бушмены]];<br />* [[БСЭ1/Бьюкенен, сэр Джордж Уильям|Бьюкенен, сэр Джордж Уильям]];<br />* [[БСЭ1/Бюлов, Бернгард|Бюлов, Бернгард]];<br />* [[БСЭ1/Вальдерзее, Альфред, фон|Вальдерзее, Альфред, фон]];<br />* [[БСЭ1/Гарнак, Адольф|Гарнак, Адольф]];<br />* [[БСЭ1/Гаус, Эдуард|Гаус, Эдуард]];<br />* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(I. Географический очерк — и Л. Д. Синицкий, [[Георгий Фёдорович Мирчинк|Г. Ф. Мирчинк]], В. В. Геммерлинг, М. И. Голенкин, Н. С. Бобринский, И. А. Витвер, С. В. Бернштейн-Коган.)'';<br />* [[БСЭ1/Гогенлое, Хлодвиг Карл Виктор|Гогенлое, Хлодвиг Карл Виктор]];<br />* [[БСЭ1/Гольштейн, Фридрих Август, барон фон|Гольштейн, Фридрих Август, барон фон]];<br />* [[БСЭ1/Гомосексуализм|Гомосексуализм]] ''(и М. Я. Серейский.)'';<br />* [[БСЭ1/Готтентоты|Готтентоты]];<br />* [[БСЭ1/Грей Э.|Грей Э.]];<br />* [[БСЭ1/Демон|Демон]];<br />* [[БСЭ1/Деньги|Деньги]] ''(и Н. П., Е. Преображенский.)'';<br />* [[БСЭ1/Дологическое мышление|Дологическое мышление]];<br />* [[БСЭ1/Древс, Артур|Древс, Артур]];<br />* [[БСЭ1/Дьявол|Дьявол]];<br />* [[БСЭ1/Дюркгейм, Эмиль|Дюркгейм, Эмиль]];<br />* [[БСЭ1/Евангелия|Евангелия]];<br />* [[БСЭ1/Европа, часть света|Европа, часть света]] ''(и Е. Милановский, А. Григорьев, Г. Ковалевский, Л. Зиман, В. Бунак, ***, Е. Косминский, Ф. Потемкин.)'';<br />* [[БСЭ1/Ереси|Ереси]];<br />* [[БСЭ1/Женщина|Женщина]] ''(и М. Нестурх, П. Дьяконов, Т. Тюрина, Е. Косминский, А. Карасс.)'';<br />* [[БСЭ1/Жречество|Жречество]];<br />* [[БСЭ1/Южно-Африканский союз|Южно-Африканский союз]] ''(и А. Щукина, И. Звавич, В. Хвостов, Г. Гурвич.)'';<br />* [[БСЭ1/Юлий Цезарь|Юлий Цезарь]] ''(и С. Добровольский, М. М. Покровский.)'';<br />* [[БСЭ1/Ягов, Готлиб, фон|Ягов, Готлиб, фон]];<br />* [[БСЭ1/Японцы|Японцы]] ''(и Я. Рогинский.)'';<br /> || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1941|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} |- |[[Ярослав Степанович Пржеборовский]] || Пржеборовский, Я. С., проф. (химия). ||* [[БСЭ1/Алхимия|Алхимия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Привалов. ||* [[БСЭ1/Функции комплексного переменного|Функции комплексного переменного]];<br />* [[БСЭ1/Функциональные уравнения|Функциональные уравнения]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Г. Пригожин. ||* [[БСЭ1/Бальфур, Артур Джемс|Бальфур, Артур Джемс]];<br />* [[БСЭ1/Бирмингэм|Бирмингэм]];<br />* [[БСЭ1/Боксерское движение|Боксерское движение]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Георгий Михайлович Пригоровский]] || Пригоровский, Г. М. (ист.). ||* [[БСЭ1/Аграрная история древности|Аграрная история древности]] ''(и [[Дмитрий Петрович Дементьев|Д. Дементьев]].)'';<br /> * [[БСЭ1/Александр Македонский|Александр Македонский]];<br />* [[БСЭ1/Вавилон|Вавилон]];<br />* [[БСЭ1/Вавилонская религия|Вавилонская религия]] ''(и Н. А. Кун.)'';<br />* [[БСЭ1/Вольноотпущенники|Вольноотпущенники]];<br />* [[БСЭ1/Геродот|Геродот]];<br />* [[БСЭ1/Горное дело|Горное дело]] ''(и Л. И. Рогинский, И. И. Лященко, Е. К., А. В. Баженов.)'';<br />* [[БСЭ1/Город|Город]] ''(и Е. А. Косминский, Ф. А. Ротштейн, С. В. Бахрушин, Э. М. Давидов, Л. Д. Синицкий, Д. М. Аронович, Н. Л. Мещеряков, Г. М. Михайлов, М. А. Петров, С. Р. Будкевич, М. Кожевников.)'';<br />* [[БСЭ1/Гортинское право|Гортинское право]];<br />* [[БСЭ1/Греция (древняя)|Греция (древняя)]] ''(и М. В. Немировский, Ф. А. Петровский, В. А. Штейн, С. Я. Лурье, А. В. Кубицкий, С. И. Радциг, Ф. И. Шмит, Б. В. Варнеке, Игорь Глебов.)'';<br />* [[БСЭ1/Эфоры|Эфоры]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} |- | [[Михаил Михайлович Пригоровский]] || М. Пригоровский. ||* [[БСЭ1/Каменный уголь|Каменный уголь]] ''(и [[Юрий Аполлонович Жемчужников|Ю. Жемчужников]].)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1949|ВОВ=РАБОТНИК}} (1881—1949) |- | || И. Прилежаева. ?||* [[БСЭ1/Фотохимия|Фотохимия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Прилежаева. ?||* [[БСЭ1/Фотолюминесценция|Фотолюминесценция]];<br />* [[БСЭ1/Хемилюминисценция|Хемилюминисценция]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Приоров. ||* [[БСЭ1/Протезы|Протезы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || И. Присман. ||* [[БСЭ1/Инфантилизм|Инфантилизм]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || А. Притула. ||* [[БСЭ1/Грозненский нефтяной район|Грозненский нефтяной район]] ''(и А. П. Розанов.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Автор:Абрам Ефимович Пробст|Абрам Ефимович Пробст]] || А. Пробст. ||* [[БСЭ1/Топливное хозяйство|Топливное хозяйство]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1976|ВОВ=Работник}} |- | || А. Прозоров. ||* [[БСЭ1/Катаев, Валентин Петрович|Катаев, Валентин Петрович]];<br />* [[БСЭ1/Формализм|Формализм]] ''(и Я. С. (Я. Стэн?), С. Яновская, В. Павлов, Г. Хубов, Гр. Бояджиев, Е. Ов.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Г. Ф. Проскура. ||* [[БСЭ1/Гидравлические двигатели|Гидравлические двигатели]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. И. Проферансов ||* [[БСЭ1/Блан, Луи|Блан, Луи]];<br />* [[БСЭ1/Бюше, Филипп Жозеф Бенжамен|Бюше, Филипп Жозеф Бенжамен]];<br />* [[БСЭ1/Великие озера|Великие озера]] ''(и В. А. Каменецкий.)'';<br />* [[БСЭ1/Венеция|Венеция]] ''(и Б. А. Грифцов.)'';<br />* [[БСЭ1/Верас д'Алле, Дени|Верас д'Алле, Дени]];<br />* [[БСЭ1/Видаль, Франсуа|Видаль, Франсуа]];<br />* [[БСЭ1/Гарни, Джордж Джулиан|Гарни, Джордж Джулиан]];<br />* [[БСЭ1/Гаррингтон, Джемс|Гаррингтон, Джемс]];<br />* [[БСЭ1/Гартлиб, Семюель|Гартлиб, Семюель]];<br />* [[БСЭ1/Гверацци, Франческо Доменико|Гверацци, Франческо Доменико]];<br />* [[БСЭ1/Герцка, Теодор|Герцка, Теодор]];<br />* [[БСЭ1/Гизо, Франсуа Пьер Гильом|Гизо, Франсуа Пьер Гильом]];<br />* [[БСЭ1/Гонкур, Эдмон и Жюль|Гонкур, Эдмон и Жюль]];<br />* [[БСЭ1/Гуттен, Ульрих, фон|Гуттен, Ульрих, фон]];<br />* [[БСЭ1/Гюисманс, Жорис Карл|Гюисманс, Жорис Карл]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Прунцов. ||* [[БСЭ1/Ручная граната|Ручная граната]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- |[[Владимир Осипович Прусс]] || В. Прусс ||* [[БСЭ1/Часы|Часы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1937|ГОДРЕАБИЛИТАЦИИ=1956}} |- | || Р. Прушицкая. ||* [[БСЭ1/Детская площадка|Детская площадка]];<br />* [[БСЭ1/Детский очаг|Детский очаг]];<br />* [[БСЭ1/Детский сад|Детский сад]];<br />* [[БСЭ1/Дошкольное воспитание|Дошкольное воспитание]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || С. Прушицкий; С. М. Прушицкий. ||* [[БСЭ1/Германия|Германия]] ''(IV. Политический очерк — и А. Ангаров, С. Раевич, А. Пионтковский, П. Гидулянов, К. Радек, Б. Миронов.)'';<br />* [[БСЭ1/Гражданский иск в уголовном процессе|Гражданский иск в уголовном процессе]];<br />* [[БСЭ1/Гражданско-процессуальный кодекс РСФСР|Гражданско-процессуальный кодекс РСФСР]];<br />* [[БСЭ1/Доказательство, в судебном процессе|Доказательство, в судебном процессе]];<br />* [[БСЭ1/Иск|Иск]];<br />* [[БСЭ1/Исполнение судебных решений|Исполнение судебных решений]];<br />* [[БСЭ1/Кассация, в юриспруденции|Кассация, в юриспруденции]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || М. Прыгунов. ||* [[БСЭ1/Васильевы, актерская семья|Васильевы, актерская семья]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Дмитрий Николаевич Прянишников]] || Прянишников, Д. Н., проф. (агроном.). ||* [[БСЭ1/Агрономия|Агрономия]] ''(и [[Иван Вячеславович Якушкин|И. Якушкин]].)'';<br />* [[БСЭ1/Удобрение почвы|Удобрение почвы]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1948|ВОВ=Работник}} (1865-1948) |- | || З. Прянишникова. ||* [[БСЭ1/Инбридинг|Инбридинг]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Псахис. ||* [[БСЭ1/Донецкий бассейн|Донецкий бассейн]] ''(и А. Гапеев, Г. Мирчинк, А. Р., Г. И. Ломов (редактор), Э. Давидов, А. Ратнер, В. Геронтьев, Л. Траутман, В. Софиев.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Пудовкин. ||* [[БСЭ1/Звуковое кино|Звуковое кино]] ''(и А. Шорин.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Э. П. Пуйше; Пуйшэ, Э. (геофизика). ||* [[БСЭ1/Буря|Буря]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || В. Пульвер. ||* [[БСЭ1/Зеркала|Зеркала]] ''(и Б. Швецов.)'';<br />* [[БСЭ1/Фокометрия|Фокометрия]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Борис Дмитриевич Пурецкий]] || Пурецкий, Б. Д. (востоковедение) ||* [[БСЭ1/Афганская литература|Афганская литература]];<br />* [[БСЭ1/Афганцы|Афганцы]];<br />* [[БСЭ1/Бахтиары|Бахтиары]];<br />* [[БСЭ1/Бечуаналенд|Бечуаналенд]];<br />* [[БСЭ1/Бирма|Бирма]] ''(и М. А. Боголепов, Д. П. Дементьев.)'';<br />* [[БСЭ1/Борну|Борну]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} (1896-?) |- | || Б. Пуришев; Б. И. Пуришев. ||* [[БСЭ1/Гёте, Иоган Вольфганг|Гёте, Иоган Вольфганг]] ''(и В. Беньямин, В. К. Иков, В. П. Зубов, С. Л. Соболь, Л. А. Тумерман.)'';<br />* [[БСЭ1/Немецкая литература|Немецкая литература]] ''(и В. Гейман, М. Т., М. Живов.)'';<br />* [[БСЭ1/Фауст, Иоган, доктор|Фауст, Иоган, доктор]];<br />* [[БСЭ1/Фенелон, Франсуа-де-Салиньяк-де-ла-Мот|Фенелон, Франсуа-де-Салиньяк-де-ла-Мот]];<br />* [[БСЭ1/Фишарт, Иоган|Фишарт, Иоган]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Леонид Васильевич Пустовалов]]|| Пустовалов, Л. В. (минералогия), ''Л. П.'' ||* [[БСЭ1/Авгит|Авгит]];<br />* [[БСЭ1/Алмаз|Алмаз]];<br />[[БСЭ1/Алюминиевые руды|Алюминиевые руды]];<br />* [[БСЭ1/Асбест|Асбест]] ''(и Н. С. Михеев.)'';<br />* [[БСЭ1/Биолиты|Биолиты]];<br />* [[БСЭ1/Вкрапленники|Вкрапленники]];<br />* [[БСЭ1/Включения|Включения]];<br />* [[БСЭ1/Гипс|Гипс]] ''(и Е. В. Костырко.)'';<br />* [[БСЭ1/Главконит|Главконит]];<br />* [[БСЭ1/Гранаты|Гранаты]];<br />* [[БСЭ1/Графит|Графит]] ''(и А. Раковский, И. Шапиро.)'';<br />* [[БСЭ1/Диагенеза зона|Диагенеза зона]];<br />* [[БСЭ1/Доломит|Доломит]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1970}} |- | [[Автор:Фёдор Максимович Путинцев|Фёдор Максимович Путинцев]] || Ф. Путинцев. ||* [[БСЭ1/Молокане|Молокане]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1947|ВОВ=Работник}} |- | [[Автор:Александр Сергеевич Пучков|Александр Сергеевич Пучков]] || А. Пучков. ||* [[БСЭ1/Скорая помощь|Скорая помощь]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1952|ВОВ=Работник}} |- | || П. Пучков. ||* [[БСЭ1/Замораживание шахт|Замораживание шахт]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Пушечников, В. А., инж. (санит. техника). ||* [[БСЭ1/Артезианский колодец|Артезианский колодец]];<br />* [[БСЭ1/Водокачка|Водокачка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Н. Пчелин. ||* [[БСЭ1/Барин|Барин]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | || Б. Пшибышевский. ||* [[БСЭ1/Шопен, Фредерик|Шопен, Фредерик]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- | [[Автор:Владимир Сергеевич Пышнов|Владимир Сергеевич Пышнов]] || В. Пышнов. ||* [[БСЭ1/Самолёт|Самолёт]] ''(и А. Гребенев.)''|| {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1984|ВОВ=Работник}} |- | || Г. Л. Пятаков. ||* [[БСЭ1/Государственная промышленность|Государственная промышленность]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=}} |- |[[Автор:Моисей Гдальевич Пятигорский|Моисей Гдальевич Пятигорский]] || М. Пятигорский. ||* [[БСЭ1/Термическая обработка|Термическая обработка]] || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1998|ВОВ=Работник}} |- | [[Автор:Наталья Валентиновна Пятышева|Наталья Валентиновна Пятышева]]|| В. Пятышева. ||* [[БСЭ1/Русское искусство|Русское искусство]] ''(и Н. Мнева, Г. Жидков, А. Федоров-Давыдов, Игн. Хвойник, Б. Никифоров, В. Василенко.)'' || {{БСЭ1/АП-мини|ГОД=1984|ВОВ=Работник}} |} [[Категория:Викитека:Проект:БСЭ1:Списки авторов статей]] grpya0lyx21t4wan77ej12xwn024j59 Шаблон:CC-Zero/Документация 10 1137240 5730357 4847047 2026-07-14T16:39:39Z Vladis13 49438 5730357 wikitext text/x-wiki ; Параметры # Ссылка на сайт или книгу, с кратким описанием ресурса (на случай недоступности ссылки) <includeonly> [[Категория:Шаблоны:Creative Commons]] [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние]] </includeonly> 1oeaacfaxqt8s8y8wcyyv8zxtz6ch85 Шаблон:PD-AZ-exempt 10 1137606 5730353 5730154 2026-07-14T16:37:56Z Vladis13 49438 5730353 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = согласно статьи 7 закона Азербайджанской Республики [http://www.medialaw.ru/publications/books/book46/01.html «Об авторском праве и смежных правах»] № 115-IQ от 5 июня 1996 года не являются объектами авторского права : :a) официальные документы (законы, судебные решения, иные тексты законодательного, административного и судебного характера), а также их официальные переводы; :б) государственные символы и знаки (флаги, гербы, гимны, ордена, денежные знаки и иные государственные символы и знаки); :в) произведения народного творчества; :г) сообщения о событиях и фактах, носящих информационный характер. ---- '''Комментарий:''' согласно межгосударственным и международным соглашениям Азербайджан является правопреемником Азербайджанской Демократической Республики и Азербайджанской Советской Социалистической Республики поэтому данный шаблон-лицензия может быть применён и для официальных символов и документов АДР и Азербайджанской ССР. {{!}} [[Файл:Emblem of Azerbaijan.svg|40px]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-AZ-exempt]]|[[Категория:PD-AZ-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> n0bzzcsimetwj98n1s6up2fazhd6y9g Страница:Почему продана Юзовка.jpg 104 1143550 5730504 4820581 2026-07-15T08:56:15Z Butko 139 5730504 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Butko" />__NOEDITSECTION__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{h2|Почему продана Юзовка?}} {{nop}} Продажа Юзовки французамъ продолжаетъ быть «злобой дня» въ Донецкомъ бассейнѣ и въ горнопромышленныхъ кругахъ. Задаются вопросомъ, что именно могло подвигнуть владѣльцевъ этого огромнаго, благоустроеннаго и выгоднаго предпріятія уступить его въ другія руки? Спеціалисты дѣла объясняютъ эту сдѣлку съ одной стороны желаніемъ Юзовъ освободиться отъ своего дѣла, вести которое независимо, какъ прежде, представляется съ каждымъ годомъ все труднѣе и труднѣе. Новороссійское Общество, какъ извѣстно, не принимало участія ни въ «Продуголѣ», ни въ «Продаметѣ». Заводъ велъ свои многомилліоныя операціи по выработаннымъ еще старикомъ Юзомъ коммерческимъ основамъ, безъ содѣйствія трестовъ и синдикатовъ. Между тѣмъ, въ послѣдніе годы, по примѣру американской и европейской металлургической промышленности, вести даже такое колоссальное само по себѣ предпріятіе, очевидно, нельзя уже безъ содѣйствія и помощи другихъ такихъ же предпріятій, хотя бы и меньшихъ по объему. „Продуголь“ и „Продаметъ“ теснили Новороссійское Общество — это, несомнѣнно, такъ. Диктовать условія рынку или казнѣ, какъ раньше, стало немыслимо — и Юзамъ оставалось одно изъ двухъ: или войдти въ соглашеніе съ обоими синдикатами, или совсѣмъ уйдти изъ Донецкаго бассейна. Юзы выбрали послѣднее. Съ другой стороны, группа французскихъ и бельгійскихъ капиталистовъ, ищущая еще и теперь новыхъ крѣпкихъ, вѣрныхъ дѣлъ въ Донецкомъ бассейнѣ, наступала на бр. Юзъ, добиваясь продажи завода ради округленія границъ съ Макѣевкой и Юрьевкой, — послѣднія уже давно въ рукахъ этихъ всесильныхъ пріобрѣтателей, въ число ихъ входить, конечно, и пресловутое «Socicté Generale», скрывающее, однако, почему-то на этотъ разъ несомнѣнную свою прикосновенность къ покупкѣ Новороссійскаго завода. Сдѣлка съ Юзами заключена знаменитымъ „маклеромъ“ Тальманомъ, совершившимъ уже не одну крупную операцію въ Донецкомъ бассейнѣ и нажившемъ на этомъ не мало милліоновъ. Въ грядущемъ намъ предстоитъ постигнуть на дѣлъ, что такое трестъ. О синдикатахъ мы уже имѣемъ нѣкоторое понятіе, достаточно чувствительное; но, разумѣется, съ синдикатами можно бороться, а вотъ съ трестомъ врядъ ли… Французы помѣстили въ Донецкомъ бассейнѣ милліардъ франковъ. Много десятковъ милліоновъ закопано глубоко въ угольныхъ шахтахъ и растоплено въ домнахъ разныхъ Бѣлянскихъ и другихъ металлургическихъ заводовъ, машины которыхъ были проданы въ ломъ… „Подарить“ Россіи эти богатства? Не такіе люди французы, какъ и всякіе, впрочемъ, промышленники! Они рѣшили получить ихъ обратно и, какъ полагается, съ хорошими „коммерческими“ процентами. И получать ихъ, захвативъ въ свои руки горное и горнозаводское дѣло Донецкаго бассейна! По знаменитой системѣ Вобановской аттаки, французы неслышной мертвой сапой подобрались къ богатствамъ Южной Россіи и завладѣли ими, и они сдѣлаютъ теперь съ нами все, что захотятъ. Думать иначе, значитъ не видѣть того, что совершается, или вѣрнѣе, того, что уже совершилос! <!-- -->|<!-- -->{{h2|Почему продана Юзовка?}} Продажа Юзовки французам продолжает быть «злобой дня» в Донецком бассейне и в горнопромышленных кругах. Задаются вопросом, что именно могло подвигнуть владельцев этого огромного, благоустроенного и выгодного предприятия уступить его в другие руки? Специалисты дела объясняют эту сделку с одной стороны желанием Юзов освободиться от своего дела, вести которое независимо, как прежде, представляется с каждым годом все труднее и труднее. Новороссийское Общество, как известно, не принимало участия ни в «Продуголе», ни в «Продамете». Завод вел свои многомиллионные операции по выработанным еще стариком Юзом коммерческим основам, без содействия трестов и синдикатов. Между тем, в последние годы, по примеру американской и европейской металлургической промышленности, вести даже такое колоссальное само по себе предприятие, очевидно, нельзя уже без содействия и помощи других таких же предприятий, хотя бы и меньших по объему. „Продуголь“ и „Продамет“ теснили Новороссийское Общество — это, несомненно, так. Диктовать условия рынку или казне, как раньше, стало немыслимо — и Юзам оставалось одно из двух: или войти в соглашение с обоими синдикатами, или совсем уйти из Донецкого бассейна. Юзы выбрали последнее. С другой стороны, группа французских и бельгийских капиталистов, ищущая еще и теперь новых крепких, верных дел в Донецком бассейне, наступала на бр. Юз, добиваясь продажи завода ради округления границ с Макеевкой и Юрьевкой, — последние уже давно в руках этих всесильных приобретателей, в число их входить, конечно, и пресловутое «Socicté Generale», скрывающее, однако, почему-то на этот раз несомненную свою прикосновенность к покупке Новороссийского завода. Сделка с Юзами заключена знаменитым „маклером“ Тальманом, совершившим уже не одну крупную операцию в Донецком бассейне и нажившем на этом не мало миллионов. В грядущем нам предстоит постигнуть на дел, что такое трест. О синдикатах мы уже имеем некоторое понятие, достаточно чувствительное; но, разумеется, с синдикатами можно бороться, а вот с трестом вряд ли… Французы поместили в Донецком бассейне миллиард франков. Много десятков миллионов закопано глубоко в угольных шахтах и растоплено в домнах разных Белянских и других металлургических заводов, машины которых были проданы в лом… „Подарить“ России эти богатства? Не такие люди французы, как и всякие, впрочем, промышленники! Они решили получить их обратно и, как полагается, с хорошими „коммерческими“ процентами. И получать их, захватив в свои руки горное и горнозаводское дело Донецкого бассейна! По знаменитой системе Вобановской атаки, французы неслышной мертвой сапой подобрались к богатствам Южной России и завладели ими, и они сделают теперь с нами все, что захотят. Думать иначе, значит не видеть того, что совершается, или вернее, того, что уже совершилось! }}<noinclude><!-- --> <references /></div></noinclude> ifpfapnr06fc91le107a5ptzmskefei Доклад об итогах работы по учету ущерба, причиненного немецко-фашистскими захватчиками ... Сталинской области от 30 мая 1945 г. 0 1144081 5730243 5633352 2026-07-14T12:25:35Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Великая Отечественная война]] в [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730243 wikitext text/x-wiki {{Отексте |НЕТ_АВТОРА = |НАЗВАНИЕ=Доклад об итогах работы по учету ущерба, причиненного немецко-фашистскими захватчиками государственным предприятиям, колхозам, учреждениям, организациям и гражданам Сталинской области от 30 мая 1945 г. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 1945 |ИСТОЧНИК=[http://militera.org/books/pdf/docs/sb_bsd-federal2.pdf Без срока давности: преступления нацистов и их пособников против мирного населения на временно оккупированной территории СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг : сборник документов : в 2 ч.] / Федеральное архивное агентство [и др; ответственный составитель: Я. М. Златкис]; ответственный редактор: А.В. Юрасов; [автор научной статьи: С.В. Кудряшов; автор археографического предисловия: Я.М. Златкис]. Ч. 2. — Москва : Фонд «Связь Эпох», 2020. — 573, [1] с.. — Библиогр. в тексте примеч.: с. 432–455. — Имен. указ.: с. 467–529. — Геогр. указ.: с. 530–555. — Перечень публикуемых документов: с. 556–569. — ISBN 978–5–6043945–3–3 (Ч. 2). |ИЗОБРАЖЕНИЕ=Доклад об итогах работы по учету ущерба, причиненного немецко-фашистскими захватчиками ... Сталинской области от 30 мая 1945 г.pdf |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RU-exempt |СТИЛЬ=text }} <pages index='Доклад об итогах работы по учету ущерба, причиненного немецко-фашистскими захватчиками ... Сталинской области от 30 мая 1945 г.pdf' from=1 to=2 /> == Примечания == {{примечания}} [[Категория:Документы, касающиеся Донецкой области]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Документы СССР 1945 года]] iirum6fphrwy05wu0dn6yquehrjmngk Справка ГУПВИ МВД СССР на лиц, подлежащих преданию суду Военного трибунала в г. Сталино 0 1144085 5730246 5639682 2026-07-14T12:26:23Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Великая Отечественная война]] в [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730246 wikitext text/x-wiki {{Отексте |НЕТ_АВТОРА = |НАЗВАНИЕ=Справка ГУПВИ МВД СССР на лиц, подлежащих преданию суду Военного трибунала в г. Сталино от 16 мая 1947 г. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 1947 |ИСТОЧНИК=[http://militera.org/books/pdf/docs/sb_bsd-federal2.pdf Без срока давности: преступления нацистов и их пособников против мирного населения на временно оккупированной территории СССР в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг : сборник документов : в 2 ч.] / Федеральное архивное агентство [и др; ответственный составитель: Я. М. Златкис]; ответственный редактор: А.В. Юрасов; [автор научной статьи: С.В. Кудряшов; автор археографического предисловия: Я.М. Златкис]. Ч. 2. — Москва : Фонд «Связь Эпох», 2020. — 573, [1] с.. — Библиогр. в тексте примеч.: с. 432–455. — Имен. указ.: с. 467–529. — Геогр. указ.: с. 530–555. — Перечень публикуемых документов: с. 556–569. — ISBN 978–5–6043945–3–3 (Ч. 2). |ИЗОБРАЖЕНИЕ=Справка ГУПВИ по Сталинскому процессу по обвиняемым 16 мая 1947 года.pdf |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RU-exempt |СТИЛЬ=text }} <pages index='Справка ГУПВИ МВД СССР на лиц, подлежащих преданию суду Военного трибунала в г. Сталино.pdf' from=1 to=2 /> [[Категория:Документы, касающиеся Донецкой области]] [[Категория:Документы, касающиеся Донецка]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Документы СССР 1947 года]] [[Категория:РГАСПИ: Фонд 82. Молотов Вячеслав Михайлович (1890-1986)]] 5oeka9fe1wpu0rekqbmyyl8y7xe2zv8 О разрушениях, причиненных немецко-фашистскими захватчиками ... Сталинской области 0 1144479 5730244 5723521 2026-07-14T12:25:36Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Великая Отечественная война]] в [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730244 wikitext text/x-wiki {{Отексте |НЕТ_АВТОРА = |НАЗВАНИЕ=Сообщение Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР. О разрушениях, причиненных немецко-фашистскими захватчиками промышленности, городскому хозяйству, культурно-просветительным учреждениям Сталинской области |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= 1943 |ИСТОЧНИК=[https://xn--80ahclcogc6ci4h.xn--90anlfbebar6i.xn--p1ai/files/morf/military/files/frontline_newspapers/kz_13111943.pdf «Красная звезда» 13 ноября 1943 г., суббота № 268 (5639).] |ИЗОБРАЖЕНИЕ=Сообщение ЧГК о последствиях оккупации Донбасса Красная звезда 13 ноября 1943 года.jpg |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RU-exempt |СТИЛЬ=text }} {{Страница|О разрушениях, причиненных немецко-фашистскими захватчиками ... Сталинской области.pdf}} {{Страница|О разрушениях, причиненных немецко-фашистскими захватчиками ... Сталинской области (окончание).pdf}} [[Категория:Документы, касающиеся Донецкой области]] [[Категория:Документы, касающиеся Донецка]] [[Категория:Краматорск]] [[Категория:Макеевка]] [[Категория:Горловка]] [[Категория:Енакиево]] [[Категория:Константиновка]] [[Категория:Мариуполь]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Документы СССР 1943 года]] [[Категория:Публикации в газете «Красная звезда» 1943 года]] dkxxo4pt4ivxitq6whth1g3dobx4jee Шаблон:PD-BY-exempt 10 1146449 5730352 5730155 2026-07-14T16:37:46Z Vladis13 49438 5730352 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии со [https://etalonline.by/document/?regnum=H11100262 статьёй 7 Закона Республики Беларусь «Об авторском праве и смежных правах»] не являются объектами авторского права официальные документы (правовые акты, судебные постановления, иные документы административного и судебного характера, учредительные документы организаций), а также их официальные переводы; государственные символы Республики Беларусь (Государственный флаг Республики Беларусь, Государственный герб Республики Беларусь, Государственный гимн Республики Беларусь), символы государственных наград Республики Беларусь (ордена и медали), государственные знаки (денежные знаки Республики Беларусь, почтовые марки и иные знаки), официальные геральдические символы (флаги, гербы административно-территориальных единиц Республики Беларусь, геральдические знаки, знамена, нагрудные знаки, эмблемы государственных органов и др.); произведения народного творчества, авторы которых неизвестны. Авторское право не распространяется на собственно идеи, методы, процессы, системы, способы, концепции, принципы, открытия, факты, даже если они выражены, отображены, объяснены или воплощены в произведении. {{!}} [[Файл:Coat of arms of Belarus (2020–present).svg|40px|Беларусь|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-BY-exempt]]|[[Категория:PD-BY-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> rnenzb6kqeu4yv1sp3gs7l4dsflrqba Шаблон:PD-GE-exempt 10 1146459 5730345 5730160 2026-07-14T16:35:38Z Vladis13 49438 5730345 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии со [https://matsne.gov.ge/ru/document/view/16198?publication=12 статьёй 8 Закона Грузии «Об авторских и смежных правах»] не являются объектами авторских прав официальные документы (законы, судебные решения, другие тексты административного и нормативного характера), а также их официальные переводы; официальные символы государства (флаг, герб, гимн, награды, банкноты, другие официальные знаки и символика); информация о событиях и фактах. {{!}} [[Файл:Greater coat of arms of Georgia.svg|50px|Грузия|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-GE-exempt]]|[[Категория:PD-GE-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> rc0q37nkbjhx50gsmj63fm9v62sut3c Шаблон:PD-AM-exempt 10 1146460 5730351 5730153 2026-07-14T16:37:36Z Vladis13 49438 5730351 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии со [https://aipo.am/ru/pages/show/copy статьёй 4 Закона Республики Армения «Об авторском праве и смежных правах»] не являются объектами авторских прав произведения народного фольклора и народного искусства; информация о новостях дня или текущих событиях и фактах; официальные документы – правовые акты, договоры и их официальные переводы; государственные символы и знаки (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и так далее); политические выступления, речи, произнесенные в ходе судебного процесса; результаты, полученные с помощью технических средств без творческой деятельности человека. Авторское право не распространяется на научные открытия, идеи, принципы, методы, процедуры, концепции, системы, процессы, научные теории, математические формулы, статистические диаграммы, правила игры, даже если они выражены, описаны, раскрыты, освещены в произведениях. {{!}} [[Файл:Coat of arms of Armenia.svg|50px|Армения|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-AM-exempt]]|[[Категория:PD-AM-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> 8bhfgbodpx19dicisybp3wzmen3cva9 Шаблон:PD-DE-exempt 10 1149253 5730343 5730157 2026-07-14T16:34:50Z Vladis13 49438 5730343 wikitext text/x-wiki {{message box | class = licensebox | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = Согласно [https://www.gesetze-im-internet.de/urhg/__5.html §5 UrhG]: (1) Законы, постановления, официальные указы и объявления, а также решения и официально оформленные инструкции к решениям не охраняются авторским правом. (2) То же самое относится к другим официальным произведениям, которые были опубликованы в официальных интересах для всеобщего сведения, с тем ограничением, что положения о запрете изменений и указании источников в статье 62 (1) - (3) и статье 63 (1) и (2) применяются соответственно. (3) Авторское право на частные стандартные произведения не затрагивается пунктами 1 и 2, если законы, постановления, указы или официальные уведомления ссылаются на них без повторения их формулировок. В этом случае автор обязан предоставить каждому издателю право на воспроизведение и распространение на разумных условиях. Если обладателем исключительного права на копирование и распространение является третье лицо, то оно обязано предоставить право использования в соответствии с предложением 2. {{!}} [[Файл:Coat of Arms of Germany.svg|40px|Германия|link=]] }}<noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] </noinclude> exj02cm0j3otkk0m96ltxrh3z53wtr2 Шаблон:PD-PMR-exempt 10 1165043 5730348 5730159 2026-07-14T16:36:41Z Vladis13 49438 5730348 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии со статьёй 1.6 Закона Приднестровской Молдавской Республики «Об авторских и смежных правах» не являются объектами авторского права: # объекты народного творчества (фольклора), чьи авторы не известны # законы, постановления суда, другие официальные документы # официальная символика (флаги, гербы, ордена, денежные знаки и иные государственные символы и знаки), которая утверждена государственными органами {{!}} [[Файл:Государственный_герб_Приднестровской_Молдавской_Республики_цветной.svg|40px|Приднестровская Молдавская Республика|link=]] }}<includeonly>{{#switch:{{NAMESPACE}}|Файл=[[Категория:Файлы:PD-PMR-exempt]]|[[Категория:PD-PMR-exempt]]}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] [[Категория:Исключения из печати]] </noinclude> inu3pv4d2tcwmjsd8ewfzabjbwydzw5 Категория:Молодая гвардия (подпольная организация) 14 1166742 5730242 5723544 2026-07-14T12:25:35Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Великая Отечественная война]] в [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730242 wikitext text/x-wiki [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Организации СССР]] [[Категория:Организации по алфавиту]] [[Категория:История Луганской области]] [[Категория:Краснодон]] 9m91rl6rx2zbrdldt7sigglq7e5t7ja Шаблон:PD-CZ-exempt 10 1176792 5730342 5730156 2026-07-14T16:34:28Z Vladis13 49438 5730342 wikitext text/x-wiki {{message box | image = PD-icon.svg | backgroundcolor = #f3f4ff | width = 100% | heading = Это произведение не охраняется авторским правом. | message = В соответствии с [https://businesscenter.podnikatel.cz/pravo/zakony/autorsky/#par3 частью 3 закона Чешской Республики 121/2000 Sb.] не являются объектами авторского права официальные документы (нормативно-правовой акт, решение, публичный документ, общедоступный реестр и собрание его документов), а также официальные проекты этих документов и иная подготовительная официальная документация, включая официальный перевод таких документов, парламентские и сенатские издания, памятные книги муниципального образования (муниципальные хроники), государственная символика, символика органов местного самоуправления и другие подобные произведения, в отношении которых имеется общественный интерес в исключении их из охраны авторского права. {{!}} [[Файл:Coat of arms of the Czech Republic.svg|40px|Чешская Республика|link=]] }}<includeonly>{{{category|{{#switch:{{NAMESPACE}}|Author=|[[Категория:PD-CZ-exempt]]}}}}}</includeonly><noinclude> [[Категория:Шаблоны:Общественное достояние|*]] </noinclude> hryu9tq2uiha7bwy8u43cpcqilzkq62 Освобождение Донбасса (Карпов) 0 1185100 5730245 5721245 2026-07-14T12:25:36Z Butko 139 Перемещение из [[Category:Великая Отечественная война]] в [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730245 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Александр Яковлевич Карпов | НАЗВАНИЕ = Освобождение Донбасса | ДАТАСОЗДАНИЯ = 1943 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1943 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = Карпов, Александр Яковлевич. Освобождение Донбасса / полк. А. Яковлев. – М.: Госполитиздат, 1943. – 22, [2] с. | ИСТОЧНИК = {{источник|1943. Карпов А. Освобождение Донбасса.pdf}} | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70 | СТИЛЬ = text }} <pages index="1943. Карпов А. Освобождение Донбасса.pdf" from=2 to=24 /> [[Категория:Александр Яковлевич Карпов]] [[Категория:Литература 1943 года]] [[Категория:Донбасская операция (1943)]] [[Категория:Макеевка]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Енакиево]] [[Категория:Книги издательства «Политиздат»]] 1hn5em3v7adr9is60xi1zphw5krg2e9 5730287 5730245 2026-07-14T12:46:12Z Butko 139 Удаление из [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] с помощью «[[c:Help:Gadget-Cat-a-lot/ru|Cat-a-lot]]» 5730287 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Александр Яковлевич Карпов | НАЗВАНИЕ = Освобождение Донбасса | ДАТАСОЗДАНИЯ = 1943 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1943 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = Карпов, Александр Яковлевич. Освобождение Донбасса / полк. А. Яковлев. – М.: Госполитиздат, 1943. – 22, [2] с. | ИСТОЧНИК = {{источник|1943. Карпов А. Освобождение Донбасса.pdf}} | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old-70 | СТИЛЬ = text }} <pages index="1943. Карпов А. Освобождение Донбасса.pdf" from=2 to=24 /> [[Категория:Александр Яковлевич Карпов]] [[Категория:Литература 1943 года]] [[Категория:Донбасская операция (1943)]] [[Категория:Макеевка]] [[Категория:Енакиево]] [[Категория:Книги издательства «Политиздат»]] 0w10utoocmn4x2fphdu8thrguy2im1r Категория:Донецкий вестник 14 1185456 5730248 5676840 2026-07-14T12:32:56Z Butko 139 added [[Category:Донбасс в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730248 wikitext text/x-wiki [[Категория:Газеты по алфавиту]] [[Категория:Газеты Донецка]] [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] 7vv2j77hm522ocq5rixirsorzpbfykn Участник:Baraban-uragan/песочница 2 1198612 5730247 5730036 2026-07-14T12:32:23Z Baraban-uragan 121071 5730247 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Вера Николаевна Фигнер | НАЗВАНИЕ = Запечатленный труд | ПОДЗАГОЛОВОК = Воспоминания в двух томах | ЧАСТЬ = Том 1 | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1922 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = {{книга |автор = В. Н. Фигнер |заглавие = Запечатленный труд |ответственный = |ссылка = |место = М. |издательство = Мысль |год = 1964 |том = 1 |страниц = |страницы = |isbn = }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]] | КАЧЕСТВО = 3 <!-- оценка по 4-х бальной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} == Запечатленный труд == {{heading|4|Воспоминания в двух томах}} == Том I == === Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» <br> (1921—1922 годы) === В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие. Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет. Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения. Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»<ref>Журнал [[w:Былое (журнал)|«Былое»]] посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году [[w:Бурцев, Владимир Львович|В. Л. Бурцевым]] (в прошлом [[w:Народная воля|народоволец]], затем был близок к [[w:Партия социалистов-революционеров|эсерам]], после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией [[w:Богучарский-Яковлев, Василий Яковлевич|В. Я. Богучарского]], [[w:Щёголев, Павел Елисеевич|П. Е. Щеголева]], В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.</ref> В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»<ref>Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.</ref>, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно. Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего. Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать. В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}} жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого. Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца. На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня ([[w:Волкенштейн, Людмила Александровна|Волкенштейн]], [[w:Панкратов, Василий Семёнович|Панкратов]], [[w:Новорусский, Михаил Васильевич|Новорусский]], [[w:Ашенбреннер, Михаил Юльевич|Ашенбреннер]])<ref>Воспоминания [[w:Орешек (крепость)|шлиссельбуржцев]] печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.</ref>. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции. Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново. В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста. В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены. Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания. Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}} Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда [[w:Бурцев, Владимир Львович|Бурцев]] доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду. Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад. Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого<ref>Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.</ref>. {{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}} === Глава первая === ==== 1. Семья ==== Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена. Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности. В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра [[w:Фигнер, Лидия Николаевна|Лидия]] была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих<ref>Л. Н. Фигнер была членом [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]] (кружок «москвичей»: [[w:Бардина, Софья Илларионовна|С. И. Бардина]], Л. Н. Фигнер, [[w:Александрова, Варвара Ивановна|В. А. Александрова]], [[w:Каминская, Берта Абрамовна|Б. А. Каминская]], [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|И. С. Джабадари]], [[w:Зданович, Георгий Феликсович|Г. Ф. Зданович]] и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «[[w:фричи (кружок)|фричей]]» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные [[w:Народничество|народники]]-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики. В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «[[w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти]]».</ref>, и судилась вместе с [[w:Бардина, Софья Илларионовна|Бардиной]] и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества<ref>«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы. Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «[[w:Земля и воля|Земли и воли]]» и широко распростра{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего [[w:Некрасов, Николай Алексеевич|Н. А. Некрасова]] «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер. Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям. Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)</ref>. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат [[w:Фигнер, Николай Николаевич|Николай]] сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра [[w:Фигнер, Евгения Николаевна|Евгения]] была участницей процесса [[w:Квятковский, Александр Александрович (народоволец)|Квятковского]]<ref>А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и [[w:Халтурин, Степан Николаевич|С. Н. Халтуриным]], готовившим с лета 1878 года [[w:Взрыв в Зимнем дворце|взрыв в Зимнем дворце]]. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли». Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу. Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый [[w:Ширяев, Степан Григорьевич|С. Ширяев]]), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены [[w:Зунделевич, Аарон Исаакович|А. И. Зунделевич]], [[w:Пресняков, Андрей Корнеевич|А. К. Пресняков]] и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю, // Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».) Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.</ref> по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя [[w:Фигнер, Ольга Николаевна|Ольга]], очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан [[w:Стахевич, Сергей Григорьевич|Стахевича]] и [[w:Сажин, Михаил Петрович|Сажина]], людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии. ==== 2. В лесу ==== Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу… Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья. На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности… Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами… И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни. …Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем. И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха. «На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними. Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу. Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках. Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством… Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец. «Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада. Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}} «Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я… Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него. Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи. Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…» Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}} Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и… «Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке. «Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка. Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню. {{poemx1|| Скрипи, скрипи, липова нога! По деревне все спят… Одна баба не спит: Мое мясо варит… На моей шкуре сидит… Мою шерстку прядет… Приду… приду… съем!}} Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами… …Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться… А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть… …Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!» Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить… Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл… «Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… "Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят. …Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…» Только раз помню: {{poemx1|| Весь окутан листвой, Изумрудной стеной Великан-лес стоял…}} Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним . Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет… Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд. И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}} ==== 3. Няня ==== Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой. Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету. Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица. Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе. Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления. Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха. Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу. Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!.. К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее. А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение. Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности. Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения. В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,<br> шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами. И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности. И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!.. Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось. Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством. Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит… Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?» Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно. Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет. Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась. Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она. Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца… И из трех могил самой дорогой была могила няни. ==== 4. Я думаю сделаться царицей ==== По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я. Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою. Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала. Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет. В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой. Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех. Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни. В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге<ref>[[w:Смольный институт благородных девиц|Смольный институт]] — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.</ref>, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте<ref>Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.</ref>. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д. До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше. В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей. «Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах». Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны. Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство». В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине. ==== 5. Дома ==== Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети. Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате. Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет. До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!» Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец. Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки. Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы… О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом. И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся. ==== 6. Уроки ==== Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная». Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой. Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка. В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует. «Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я. Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках… Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь. ==== 7. Крепостное право ==== Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период. Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней. Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}} Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью. Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли. На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт. А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью [[w:Гарибальди, Джузеппе|Гарибальди]] и статьями публициста [[w:Демерт, Николай Александрович|Демерта]]<ref>Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».</ref> удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…» Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это. Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля<ref>Грабительский характер [[w:Отмена крепостного права в России|реформы 1861 года]], проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.</ref>. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни. Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она. Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери. Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла. И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}} За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах. Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала. Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}} === Глава вторая === ==== 1. Гувернантки ==== В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку. Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку. Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}} Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон». Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа. По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год. ==== 2. Тетя Лиза ==== К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани. Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было. ==== 3. Институт ==== Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни. Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали. Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}} ==== 4. Протест ==== Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску. Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла. «Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице. Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками. Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго. Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она. «Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой. Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она. Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке. О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска. Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее. Мы смеялись и замалчивали свой секрет. Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}} ==== 5. П. А. Черноусова ==== После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением. С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне. Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела. Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!» Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость. Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»<ref>Революционная газета [[w:Герцен, Александр Иванович|А. И. Герцена]] и [[w:Огарёв, Николай Платонович|Н. П. Огарева]] «[[w:Колокол (газета)|Колокол]]» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.</ref>, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит. Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о [[w:Герцен, Александр Иванович|Герцене]], [[w:Писарев, Дмитрий Иванович|Писареве]] и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж. Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге. Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней. После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве. На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство. ==== 6. Итоги ==== Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}} В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о [[w:Белинский, Виссарион Григорьевич|Белинском]], ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С [[w:Тургенев, Иван Сергеевич|Тургеневым]] мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора. По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому<ref>В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории [[w:Иловайский, Дмитрий Иванович (историк)|Д. И. Иловайского]] (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.</ref>. В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях. Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал. Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12. Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей. По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь. Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать. История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами. Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда. Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями. Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них. Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей. Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}} Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой. По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение. Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол. Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани. В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}} ==== 7. Литературные влияния ==== В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах . Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний. Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}} Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы [[w:Шпильгаген, Фридрих|Шпильгагена]], и между прочим «Один в поле не воин»<ref>Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.</ref>>. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее. Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности. В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора. Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом. Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать. Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}} === Глава третья === ==== 1. Среда ==== В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома [[w:Добролюбов, Николай Александрович|Добролюбова]] он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы [[w:Островский, Александр Николаевич|Островского]] «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная. Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности. Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла. Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»<ref>«[[w:Отечественные записки|Отечественные записки]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года [[w:Краевский, Андрей Александрович|А. А. Краевским]]. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, [[w:Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович|М. Е. Салтыков-Щедрин]], Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «[[w:|Современник]]» был основан в Петербурге [[w:Пушкин, Александр Сергеевич|А. С. Пушкиным]] в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, [[w:Панаев, Иван Иванович|И. И. Панаев]], идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Н. Г. Чернышевского]] (с 1854 года) и [[w:|Н. А. Добролюбова]] (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных [[w:|разночинцев]]. В 1866 году, после покушения [[w:Каракозов, Дмитрий Владимирович|Д. В. Каракозова]] на [[w:Александр II|Александра II]], журнал был закрыт властями. «[[w:Русское слово (журнал)|Русское слово]]» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Н. В. Шелгунов]]. Закрыт правительством в 1866 году. «[[w:Дело (журнал XIX века)|Дело]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был [[w:Благосветлов, Григорий Евлампиевич|Г. Е. Благосветлов]], сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, [[w:Берви-Флеровский, Василий Васильевич|В. В. Берви (Флеровский)]], Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «[[w:Слово (журнал)|Слово]]» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были [[w:Короленко, Владимир Галактионович|В. Г. Короленко]], [[w:Антонович, Максим Алексеевич|М. А. Антонович]], [[w:Венгеров, Семён Афанасьевич|С. А. Венгеров]] и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.</ref>. Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: [[w:Фурье, Шарль|Фурье]], [[w:Сен-Симон, Анри|С.-Симона]] и др. Я не знала даже имени [[w:Лассаль, Фердинанд|Ф. Лассаля]], блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем [[w:Лаплас, Пьер-Симон|Лапласа]]<ref>Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.</ref> и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги [[w:Диксон, Уильям Хепворт|Диксона]]: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»<ref>Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.</ref>, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом. Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения [[w:Дарвин, Чарлз|Дарвина]], [[w:Лайель, Чарлз|Ляэлля]], Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным. Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: «Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег?» — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было [[w:Андреев, Леонид Николаевич|Леонида Андреева]] с его «Стыдно быть хорошим»<ref>В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.</ref>, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей? В журналах я не пропускала ничего написанного [[w:Демерт, Николай Александрович|Демертом]], Шашковым, [[w:Португалов, Вениамин Осипович|Португаловым]], [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Шелгуновым]], на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевского]], Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла. Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности. И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}} ==== 2. Уроки жизни ==== Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими. В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы. Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}} В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. [[w:Ростопчина, Евдокия Петровна|Растопчиной]] «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»<ref>Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «[[w:Северная пчела|Северная пчела]]» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старый барон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие [[w:Николай I|Николая I]]. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «[[w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярной звезде]]» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.</ref> ==== 3. Настроение ==== Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт. Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но [[w:Суслова, Надежда Прокофьевна|Суслова]]<ref>Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в [[w:Императорская медико-хирургическая академия|Петербургскую медико-хирургическую академию]]. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.</ref> уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти. Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение. Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений. Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима. То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство? К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все. За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо. В одном рассказе [[w:Ожешко, Элиза|Ожешко]] говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}} Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях? Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно… А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}} И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству. Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера. Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели. Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества. Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо. У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца: «Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?» А он сказал: «Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}} Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю. Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института. Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него. Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес: «Не знаю». Я встала. «Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу. И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам». В этот момент душа моя кристаллизовалась. ==== 4. Вместо университета — на бал ==== Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать. В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером. Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — [[w:Юрковский, Фёдор Николаевич|Федор Юрковский]], прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей<ref>3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.</ref> Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений. Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел. Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке. Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас. Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора. Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани [[w:Шиллер, Фридрих|Шиллера]] и [[w:Гёте, Иоганн Вольфганг фон|Гёте]], и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу. В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам<ref>[[w:Бездненские волнения|Расстрел]] восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.</ref>, расстрелянным в Бездне, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом. Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет. ==== 5. У Лесгафта ==== По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии [[w:Лесгафт, Пётр Францевич|Лесгафту]]. Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас. Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности. Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло… Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт. Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}} Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере. Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус. Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк. И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат. Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках. Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый [[w:Кёлликер, Альберт|Келликер]]<ref>Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».</ref>. Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни. Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу. Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас. Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями. Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}} Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии [[w:Грубер, Венцеслав Леопольдович|Грубера]], который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу. Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством. Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников. Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию. «Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}} Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания… И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны. Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует… И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания. Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой… Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь. Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — {{w:Марковников, Владимир Васильевич|Марковников}}, {{w:Голубев, Александр Ефимович|Голубев}}, {{w:Ковалевский, Александр Онуфриевич|Ковалевский}}, возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт. Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}} Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс. Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел. …Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией. И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани . После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}} === Глава четвертая === ==== 1. В Цюрихе ==== По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет. На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с {{w:Александрова, Варвара Ивановна|Варварой Ивановной Александровой}}, а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, {{w:Каминская, Берта Абрамовна|Каминская}} и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы. Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»<ref>«{{w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярная звезда}}» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.</ref> и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу. Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих {{w:Лавров, Пётр Лаврович|Лавров}} прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли. На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины. ==== 2. Женский ферейн ==== Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток». Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме. «Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки». Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден. Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук. Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом. «Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром. Следующий реферат прочла Варя Александрова на тему о {{w:Разин, Степан Тимофеевич|Стеньке Разине}}. Бледный пересказ статьи {{w:Костомаров, Николай Иванович|Костомарова}}<ref>Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком {{w:Маркс, Карл|К. Маркс}}, составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).</ref> не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем. Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}} Под влиянием идей {{w:Руссо, Жан-Жак|Жан-Жака Руссо}} и в особенности {{w:Бакунин, Михаил Александрович|Бакунина}} одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности. Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы». Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»<ref>{{w:Наполеон I|Наполеон Бонапарт}} во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»</ref> Это воззвание, напоминающее {{w:Наполеон I|Наполеона}} в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»… Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию. Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил. ==== 3. Фричи ==== Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании<ref>В 1872 году в Испании в результате буржуазной {{w:Славная революция (Испания)|революции}}, начавшейся в 1868 году, была свергнута королева {{w:Изабелла II|Изабелла II}} и установлена республика.</ref> и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь {{w:Парижская коммуна (1871)|Коммуны}}, собраний швейцарских рабочих союзов и секций {{w:Первый интернационал|Интернационала}}. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «{{w:Фричи (кружок)|Фричей}}», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «{{w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти}}». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с {{w:Мор, Томас|Томаса Мора}} до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, {{w:Кабе, Этьен|Кабэ}}, {{w:Блан, Луи|Луи Блан}}, {{w:Прудон, Пьер-Жозеф|Прудон}}, Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза<ref>{{w:Всеобщий германский рабочий союз|Всеобщий германский рабочий союз}} был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и {{w:Энгельс, Фридрих|Ф. Энгельс}}. В 1875 году Рабочий союз объединился с {{w:Социал-демократическая рабочая партия Германии|социал-демократической партией Германии}} в единую {{w:Социалистическая рабочая партия Германии (1875)|Социалистическую рабочую партию Германии}}.</ref>, основанного Фердинандом Лассалем, и пр. Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий. Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета. В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, [[Правительственные сообщения от 21.05.1873|вышел правительственный указ]]<ref>См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.</ref>, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения. Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}} После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты. С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву. В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания. За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного. Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}} Таков был итог цюрихской жизни. Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество<ref>Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]]. — См. примечание 6.</ref>, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год. Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году<ref>1789 год — начало [[w:Великая французская революция|Великой французской буржуазной революции]].</ref> народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию. Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы. Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это. Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах. В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»<ref>Первый номер журнала («непериодического обозрения») «[[w:Вперёд!|Вперед!]]» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.</ref>. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов. После разгона Цюриха один из наших членов, [[w:Субботина, Евгения Дмитриевна|Евгения Дмитриевна Субботина]], уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет. Вскоре в Берн явился [[w:Ткачёв, Пётр Никитич|Ткачев]] с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение. В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую<ref>«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с [[w:Анархизм|анархизмом]]-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «[[w:Альянс социалистической демократии|Международный альянс социалистической демократии]]», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.</ref>, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина. Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики [[w:Нечаев, Сергей Геннадиевич|Нечаева]]<ref>Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.</ref>, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза. Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|Джабадари]], [[w:Чикоидзе, Михаил Николаевич|Чикоидзе]], [[w:Цицианов, Александр Константинович|Цицианов]] и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и [[w:Субботина, Надежда Дмитриевна|Надежда Дмитриевна Субботина]] уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана [[w:Субботина, Мария Дмитриевна|Мария Дмитриевна Субботина]], уехавшая потом из Сербии прямо в Россию. Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года. ==== 4. Урок жизни ==== В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume  — редактор органа Юрской федерации<ref>В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.</ref> — и др. Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли. Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года<ref>Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.</ref>. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова<ref>И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.</ref> внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним. В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка». Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом. Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей. ==== 5. Отъезд в Россию ==== Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»<ref>«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.</ref>, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}} Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными. В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену. После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса. На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов , но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари. Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались. Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев<ref>«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.</ref> с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла. Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ. Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения. Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}} === Глава пятая === ==== 1. Программа народников ==== До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах. При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду. В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы<ref>«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.</ref>, нечаевцы, долгушинцы<ref>«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.</ref>, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля». Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}} Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам . Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» . Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»<ref>Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.</ref>. В основание этой программы<ref>Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.</ref> легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему. На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу. Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ? Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный. Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»<ref>Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.</ref>, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения. ==== 2. Общество «Земля и воля» ==== Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я. При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне<ref>Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.</ref>, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации. После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения. Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице. Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия. После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем. Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года. За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых<ref>Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.</ref> и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева<ref>Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.</ref> читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»<ref>«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.</ref>, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы. ==== 3. Каблиц ==== Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие. В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный. В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»<ref>«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.</ref>. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе. В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого. Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство<ref>Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.</ref>. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя. Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев. Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей. «Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов». В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели. Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом. С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю. От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич! А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}} ==== 4. Первые шаги ==== Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич. Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга. В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку. До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет. Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо<ref>Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.</ref>. Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность? Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала. В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}} === Глава шестая === ==== 1. В деревне ==== Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург. Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума и Верочку». Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе. Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе. Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде. Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог . Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам». При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной. Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша». Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова<ref>А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).</ref>, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами. Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы. Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась. Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей. Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить. ==== 2. Выживают ==== Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится. Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники. В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен. Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли. Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета. Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь». Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку. ==== 3. Поворот ==== Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть. Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения. Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы. Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер. Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо. Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом. Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки. Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные. Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева. Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами. ==== 4. Общее положение ==== Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом<ref>«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.</ref> (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние. Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души . Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}} === Глава седьмая === ==== 1. Разлад ==== Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам. Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна<ref>Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.</ref>, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством. Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее. Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств. Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс. И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}} Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям. Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев. «Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его. Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров<ref>О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.</ref>, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!» Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}} 2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться. ==== 2.Организация в организации ==== После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него. Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение. Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета. В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}} Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!» В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»<ref>«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.</ref> себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки. Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени. В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении. Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа. В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту. ==== 3. Липецк и Воронеж ==== Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей. Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством. Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова. Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава. Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге. Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения. Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство. Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления. Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он. После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его. На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться. Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места. В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии. Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}} ==== 4. Либералы ==== Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири. На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую . Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!» Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих. Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно. На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»<ref>Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.</ref>, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех. Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}} === Глава восьмая === ==== 1.Раздел Земли и воли ==== После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру. Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно. Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки. Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда. Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем. Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно. Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова , знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина<ref>Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.</ref> в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка<ref>Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.</ref> взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко<ref>Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.</ref>. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем. Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела. По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации. Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля». Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}} ==== 2. Народная воля ==== В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника. {{P|194|1}} Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации. Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина. Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» , и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года. После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22). Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована. Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям. В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы<ref>Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».</ref>. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором. ==== 3. Захват власти ==== Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства. Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя. «Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века. И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение. Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения. Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием. Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли». Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»<ref>Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».</ref>, сначала Ткачевым, а потом Турским. Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению. И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений. Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни. По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии. То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты. ==== 4. В народ не идут ==== В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество<ref>Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.</ref>. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля». Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты. Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича<ref>В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.</ref>. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода. Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции. Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный. ==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ==== Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами. Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды. Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.). Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего. Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}} === Глава девятая === ==== 1. Покушения ==== Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте. Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья . {{P|210|1}} Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности. В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение , но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе. Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка  — застрелился или был убит, а четверо были схвачены. В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире. Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов. ==== 2. Сашка-инженер ==== В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе. Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени. Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции. Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне: — Взгляните на человека против нас. — Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави. Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах. Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}} Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания. Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно». Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре. Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}} С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей. Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!» Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось? Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»… «Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться. — Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати. — Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}} Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь. — Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе. Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями. К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее. Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала: — Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли! И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского. Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно. — Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову. Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости. Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург. Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм. ==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ==== В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский. В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин , столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки. Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}} После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать. В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе. Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться. Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела. Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом<ref>После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.</ref>. Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября<ref>Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.</ref> и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал. Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными. 2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их. В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым. Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi , обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено. Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь. Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект. Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»<ref>«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.</ref> обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись. Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой. Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их. Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом. После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича<ref>Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.</ref>. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были. После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел. Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони. Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода. Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове. ==== 4. Арест Михайлова ==== Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге. Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды. Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось. В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности. Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его. Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни<ref>Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.</ref> не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером. Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года. Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии. {{P|230|1}} === Глава десятая === ==== 1. Военная организация. Суханов ==== Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}} В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю». Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля». Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года. В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность. Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции. Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России». Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др. Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым. В воспоминаниях Э. А. Серебрякова очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым. Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации. Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву. В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши. После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько. К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался. Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы! На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация. К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства. В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету. Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов. Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра. Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия. Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром. Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей. В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым. Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время. В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову. Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич. Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру. Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами. Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях. В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль. Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей. Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека. Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром. На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}} ==== 2. Сношения с заграницей ==== Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;<ref>В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.</ref> литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия. Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России. Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину. Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии. На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов. Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его. После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым. ==== 3. Магазин сыров ==== Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами. Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича. После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение. Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена. К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу. ==== 4. Нечаев ==== В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич. Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам. Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице. В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного: От Нечаева, из равелина. От Нечаева! Из равелина! Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным. Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела: — Каждый народ достоин своего правительства. Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня. И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции. Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну<ref>Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих. Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз.</ref> и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают. Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}} Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать. Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его. Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано. В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв. Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом. Как попало к нам это неожиданное слово? Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева<ref>См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.</ref>. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман. В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева, Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе. Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!» Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем. Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин . В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши. Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева. Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя. В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать. Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения. Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась. У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них , административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась. Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной. 18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»<ref>«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.</ref>, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе. В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось. Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева. В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них. Это влияние сказывалось и на суде. Во время суда в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено. Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души. Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием. ==== 5. Арест Клеточникова ==== 26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения. Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения. Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»<ref>«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия. В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.</ref>. ==== 6. Совещание ==== В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции . Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства. Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер . О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось. Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}} === Глава одиннадцатая === ==== 1. Февральские дни ==== 15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена. Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц. Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело. С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача. Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение. 27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже). В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это. Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения. {{P|264|1}} Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена. Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: "Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии. Было около трех часов дня субботы. Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено. С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись. ==== 2. 1 марта ==== По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко. В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться. Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин. На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком. В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}} Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику. Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России. В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины. Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни. 3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга. В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован. Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов. Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия. Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский<ref>И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Окладский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.</ref>, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован. В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой. 2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным. Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}} Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы. После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода. Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие. Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}} ==== 3. Перовская ==== Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю. С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II. По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр. В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались . Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени. Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же. Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам  — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х». Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас. С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего. В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток. Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}} Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице. И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами. Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день. День спасла она и заплатила за него жизнью. Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни. Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее. Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее. Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил. В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома. Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения. «Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять». Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали. Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно». «После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом. Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев. На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи. На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот. Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти. ==== 4. Значение 1 марта ==== Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова<ref>Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.</ref> и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}} Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления. Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова<ref>Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года. Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.</ref>, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера. Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»<ref>Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.</ref> Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической. Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно. Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта. По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало. Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии. Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов. Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово. Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму. Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин . Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?» Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым. Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала. Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}} === Глава двенадцатая === ==== 1. В Одессе ==== После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони. Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург . Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена. Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» , была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь . Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем. Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область. В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}} В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов<ref>«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду. Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.</ref>. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей. При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной<ref>Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7</ref>. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью. Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией. Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было. Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера. ==== 2. Военные на юге ==== Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ , несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом. Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера. По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму<ref>Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.</ref>. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер. Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре. Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части. Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}} === Глава тринадцатая === ==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ==== В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны. Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него. Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции. Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России. Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах. Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями. Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр. Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело. Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно. Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации. В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург, ==== 2. Состояние центра ==== Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек , бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»<ref>Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.</ref>, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах. Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики». Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие. С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела . ==== 3. Ожидания общества ==== Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима. Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени. 3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди. Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника. Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело. На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки. За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет. После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля<ref>В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.</ref> объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому. Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах. ==== 4. Новые члены ==== Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский. Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся . Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки. Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение. Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы. Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы . {{P|312|1}} Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния. Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала. Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого. Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно. Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари . Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения. ==== 5. Московская группа ==== Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он. В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия. Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» , а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб. Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела. Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}} === Глава четырнадцатая === ==== 1. Совещание в Москве ==== Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко. Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной. Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами<ref>Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.</ref>, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны. Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу. Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году. ==== 2. Стрельников ==== В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всячески застращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного. Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал. Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили. Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}} Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным. ==== 3. Разгром Москвы ==== Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь. Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}} === Глава пятнадцатая === ==== 1. В Харькове ==== В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии. Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко. Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я. С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила. Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения. Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле. Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать. Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской. Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации. ==== 2. Деньги ==== Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости. Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»<ref>Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.</ref>. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии. Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц… Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное. Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу. В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}} И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья. В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони. Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше. В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания». Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}} Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».<br> <br> Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня. Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я. «NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их». Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки. «Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут». К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг. Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед. Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого. ==== 3. Дегаев ==== В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года. С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина . В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном. В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин. Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина. Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом. Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии. По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений. {{P|342|1}} === Глава шестнадцатая === ==== 1.Необходимость воссоздать центр ==== Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии. Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого. Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо?<ref>В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.</ref> «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле<ref>Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.</ref>, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами. Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»? От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу. Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии. Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет. Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя. Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена. Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников». Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности. В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург. В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти. ==== 2. Свидание с Михайловским ==== 15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия. Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева. Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе. Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}} Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года). Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» . На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?» На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это. «В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете». В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова. Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства . После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги. Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне<ref>Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.</ref>, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}} === Глава семнадцатая === ==== 1. Арест одесской типографии ==== В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела. С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду? Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю<ref>«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.</ref>, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}} Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы<ref>В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. </ref>. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели<ref>См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906 </ref>. Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец». Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия. Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ<ref>Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.</ref>, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины. ==== 2. «Беглец» ==== Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи. «Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос. После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте. «В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}} — Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я. — В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я. Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте. «Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?» Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак. Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее». Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире. Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов. Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него. — В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев. — Кто же может там выдавать? — спрашивала я. — Кто-то из нелегальных, — отвечал он. — Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего. — Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает. Я недоумевала . Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил: — А в безопасности ли вы в Харькове? — Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я. — Вы вполне уверены в этом? — переспросил он. — Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}} Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому, В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила: — Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них. В другой раз, уходя от меня, он спросил: — Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход? — Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ. И всем этим Дегаев воспользовался. ==== 3. Арест ==== После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}} Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок. Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом. Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям… Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий. Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}} === Глава восемнадцатая === ==== 1. В департаменте полиции ==== Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее. В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных. Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах. Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте. В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}} Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?» Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде. Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца». Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?» С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?» Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу. Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю. Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» . Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи». Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей». После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}} «Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные». Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков. Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла». После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их . ==== 3. В Петропавловской крепости ==== В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас. Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого. Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим. Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться. Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов<ref>Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.</ref>, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление. Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти. Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса. — Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду. Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь. Он продолжал: — По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине? Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое. Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы. Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней. Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами . — Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку. Я не знала почерка и сказала: — Нет. Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря. Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой. Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего. Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком. Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов. Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит. Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли… Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее… Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними. Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея<ref>Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.</ref>. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли. Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела. В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время». Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе. Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма<ref>Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.</ref> наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики. Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить. Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру». На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него. В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}} 16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся»<ref>Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.</ref>. На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}} === Глава девятнадцатая === ==== 1. Суд идет! ==== Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями. Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд. Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду<ref>По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.</ref>. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу. Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания. Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»? Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д. Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам. В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…» Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница. Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург. Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки , преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня. Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово». Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}} Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа! По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде. А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий<ref>Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. </ref> — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина. Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}} Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения. И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились. Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ. Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни? И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово: «В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет! Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих. Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям. Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу. И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места. За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи. То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи. Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}} Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию. Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников. Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества. Я поступила в земство как фельдшерица. В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я. Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом… Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях? Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей. Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей. Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян. Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы. До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления. Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности. Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь. В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной. В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти. Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы. Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}} В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует». Когда я кончила, председатель мягко спросил: — Вы сказали все, что хотели? — Да, — ответила я. И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость. Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее. Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать. Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения. Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели. У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь. Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной. После суда произошло следующее. Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке. — Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого? — Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама. Смотритель с укором глядел мне в лицо. — Какая вы жестокая! — промолвил он<ref>К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.</ref>. ==== 2. Десять дней ==== В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз. {{poemx1|| В надежде увидаться снова Ушла… не оглянулась мать! Сестра ж осталась у порога, Чтоб взгляд еще прощальный дать.}} Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда. В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость. Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить. — Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами. В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко. Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?.. Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке. Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю! — Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя. Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла. — Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм. Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут. На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать. Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес». В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение. Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ. С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; теперь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки. В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде. Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?» Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}} — Ничего, — ответила я. На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока». Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала. Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие. Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время. Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда. Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}} === Примечания === {{Примечания}} <nowiki>[[Категория:Очерки]] [[Категория:Мемуары]] [[Категория:Вера Николаевна Фигнер]] [[Категория:Литература 1922 года]]</nowiki> f6qvzcgic1qvhg9v9wgyh49grmp51rl 5730251 5730247 2026-07-14T12:38:47Z Baraban-uragan 121071 5730251 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Вера Николаевна Фигнер | НАЗВАНИЕ = Запечатленный труд | ПОДЗАГОЛОВОК = Воспоминания в двух томах | ЧАСТЬ = Том 1 | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1922 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = {{книга |автор = В. Н. Фигнер |заглавие = Запечатленный труд |ответственный = |ссылка = |место = М. |издательство = Мысль |год = 1964 |том = 1 |страниц = |страницы = |isbn = }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]] | КАЧЕСТВО = 3 <!-- оценка по 4-х бальной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} == Запечатленный труд == {{heading|4|Воспоминания в двух томах}} == Том I == === Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» <br> (1921—1922 годы) === В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие. Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет. Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения. Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»<ref>Журнал [[w:Былое (журнал)|«Былое»]] посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году [[w:Бурцев, Владимир Львович|В. Л. Бурцевым]] (в прошлом [[w:Народная воля|народоволец]], затем был близок к [[w:Партия социалистов-революционеров|эсерам]], после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией [[w:Богучарский-Яковлев, Василий Яковлевич|В. Я. Богучарского]], [[w:Щёголев, Павел Елисеевич|П. Е. Щеголева]], В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.</ref> В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»<ref>Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.</ref>, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно. Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего. Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать. В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}} жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого. Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца. На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня ([[w:Волкенштейн, Людмила Александровна|Волкенштейн]], [[w:Панкратов, Василий Семёнович|Панкратов]], [[w:Новорусский, Михаил Васильевич|Новорусский]], [[w:Ашенбреннер, Михаил Юльевич|Ашенбреннер]])<ref>Воспоминания [[w:Орешек (крепость)|шлиссельбуржцев]] печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.</ref>. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции. Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново. В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста. В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены. Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания. Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}} Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда [[w:Бурцев, Владимир Львович|Бурцев]] доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду. Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад. Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого<ref>Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.</ref>. {{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}} === Глава первая === ==== 1. Семья ==== Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена. Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности. В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра [[w:Фигнер, Лидия Николаевна|Лидия]] была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих<ref>Л. Н. Фигнер была членом [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]] (кружок «москвичей»: [[w:Бардина, Софья Илларионовна|С. И. Бардина]], Л. Н. Фигнер, [[w:Александрова, Варвара Ивановна|В. А. Александрова]], [[w:Каминская, Берта Абрамовна|Б. А. Каминская]], [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|И. С. Джабадари]], [[w:Зданович, Георгий Феликсович|Г. Ф. Зданович]] и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «[[w:фричи (кружок)|фричей]]» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные [[w:Народничество|народники]]-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики. В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «[[w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти]]».</ref>, и судилась вместе с [[w:Бардина, Софья Илларионовна|Бардиной]] и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества<ref>«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы. Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «[[w:Земля и воля|Земли и воли]]» и широко распростра{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего [[w:Некрасов, Николай Алексеевич|Н. А. Некрасова]] «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер. Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям. Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)</ref>. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат [[w:Фигнер, Николай Николаевич|Николай]] сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра [[w:Фигнер, Евгения Николаевна|Евгения]] была участницей процесса [[w:Квятковский, Александр Александрович (народоволец)|Квятковского]]<ref>А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и [[w:Халтурин, Степан Николаевич|С. Н. Халтуриным]], готовившим с лета 1878 года [[w:Взрыв в Зимнем дворце|взрыв в Зимнем дворце]]. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли». Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу. Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый [[w:Ширяев, Степан Григорьевич|С. Ширяев]]), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены [[w:Зунделевич, Аарон Исаакович|А. И. Зунделевич]], [[w:Пресняков, Андрей Корнеевич|А. К. Пресняков]] и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю, // Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».) Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.</ref> по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя [[w:Фигнер, Ольга Николаевна|Ольга]], очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан [[w:Стахевич, Сергей Григорьевич|Стахевича]] и [[w:Сажин, Михаил Петрович|Сажина]], людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии. ==== 2. В лесу ==== Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу… Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья. На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности… Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами… И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни. …Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем. И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха. «На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними. Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу. Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках. Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством… Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец. «Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада. Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}} «Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я… Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него. Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи. Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…» Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}} Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и… «Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке. «Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка. Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню. {{poemx1|| Скрипи, скрипи, липова нога! По деревне все спят… Одна баба не спит: Мое мясо варит… На моей шкуре сидит… Мою шерстку прядет… Приду… приду… съем!}} Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами… …Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться… А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть… …Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!» Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить… Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл… «Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… "Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят. …Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…» Только раз помню: {{poemx1|| Весь окутан листвой, Изумрудной стеной Великан-лес стоял…}} Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним . Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет… Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд. И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}} ==== 3. Няня ==== Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой. Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету. Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица. Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе. Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления. Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха. Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу. Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!.. К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее. А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение. Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности. Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения. В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,<br> шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами. И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности. И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!.. Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось. Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством. Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит… Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?» Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно. Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет. Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась. Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она. Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца… И из трех могил самой дорогой была могила няни. ==== 4. Я думаю сделаться царицей ==== По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я. Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою. Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала. Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет. В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой. Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех. Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни. В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге<ref>[[w:Смольный институт благородных девиц|Смольный институт]] — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.</ref>, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте<ref>Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.</ref>. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д. До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше. В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей. «Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах». Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны. Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство». В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине. ==== 5. Дома ==== Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети. Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате. Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет. До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!» Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец. Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки. Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы… О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом. И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся. ==== 6. Уроки ==== Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная». Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой. Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка. В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует. «Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я. Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках… Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь. ==== 7. Крепостное право ==== Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период. Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней. Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}} Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью. Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли. На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт. А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью [[w:Гарибальди, Джузеппе|Гарибальди]] и статьями публициста [[w:Демерт, Николай Александрович|Демерта]]<ref>Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».</ref> удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…» Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это. Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля<ref>Грабительский характер [[w:Отмена крепостного права в России|реформы 1861 года]], проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.</ref>. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни. Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она. Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери. Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла. И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}} За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах. Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала. Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}} === Глава вторая === ==== 1. Гувернантки ==== В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку. Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку. Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}} Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон». Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа. По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год. ==== 2. Тетя Лиза ==== К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани. Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было. ==== 3. Институт ==== Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни. Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали. Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}} ==== 4. Протест ==== Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску. Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла. «Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице. Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками. Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго. Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она. «Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой. Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она. Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке. О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска. Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее. Мы смеялись и замалчивали свой секрет. Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}} ==== 5. П. А. Черноусова ==== После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением. С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне. Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела. Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!» Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость. Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»<ref>Революционная газета [[w:Герцен, Александр Иванович|А. И. Герцена]] и [[w:Огарёв, Николай Платонович|Н. П. Огарева]] «[[w:Колокол (газета)|Колокол]]» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.</ref>, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит. Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о [[w:Герцен, Александр Иванович|Герцене]], [[w:Писарев, Дмитрий Иванович|Писареве]] и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж. Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге. Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней. После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве. На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство. ==== 6. Итоги ==== Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}} В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о [[w:Белинский, Виссарион Григорьевич|Белинском]], ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С [[w:Тургенев, Иван Сергеевич|Тургеневым]] мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора. По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому<ref>В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории [[w:Иловайский, Дмитрий Иванович (историк)|Д. И. Иловайского]] (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.</ref>. В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях. Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал. Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12. Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей. По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь. Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать. История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами. Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда. Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями. Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них. Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей. Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}} Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой. По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение. Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол. Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани. В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}} ==== 7. Литературные влияния ==== В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах . Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний. Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}} Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы [[w:Шпильгаген, Фридрих|Шпильгагена]], и между прочим «Один в поле не воин»<ref>Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.</ref>>. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее. Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности. В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора. Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом. Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать. Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}} === Глава третья === ==== 1. Среда ==== В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома [[w:Добролюбов, Николай Александрович|Добролюбова]] он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы [[w:Островский, Александр Николаевич|Островского]] «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная. Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности. Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла. Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»<ref>«[[w:Отечественные записки|Отечественные записки]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года [[w:Краевский, Андрей Александрович|А. А. Краевским]]. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, [[w:Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович|М. Е. Салтыков-Щедрин]], Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «[[w:|Современник]]» был основан в Петербурге [[w:Пушкин, Александр Сергеевич|А. С. Пушкиным]] в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, [[w:Панаев, Иван Иванович|И. И. Панаев]], идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Н. Г. Чернышевского]] (с 1854 года) и [[w:|Н. А. Добролюбова]] (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных [[w:|разночинцев]]. В 1866 году, после покушения [[w:Каракозов, Дмитрий Владимирович|Д. В. Каракозова]] на [[w:Александр II|Александра II]], журнал был закрыт властями. «[[w:Русское слово (журнал)|Русское слово]]» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Н. В. Шелгунов]]. Закрыт правительством в 1866 году. «[[w:Дело (журнал XIX века)|Дело]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был [[w:Благосветлов, Григорий Евлампиевич|Г. Е. Благосветлов]], сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, [[w:Берви-Флеровский, Василий Васильевич|В. В. Берви (Флеровский)]], Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «[[w:Слово (журнал)|Слово]]» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были [[w:Короленко, Владимир Галактионович|В. Г. Короленко]], [[w:Антонович, Максим Алексеевич|М. А. Антонович]], [[w:Венгеров, Семён Афанасьевич|С. А. Венгеров]] и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.</ref>. Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: [[w:Фурье, Шарль|Фурье]], [[w:Сен-Симон, Анри|С.-Симона]] и др. Я не знала даже имени [[w:Лассаль, Фердинанд|Ф. Лассаля]], блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем [[w:Лаплас, Пьер-Симон|Лапласа]]<ref>Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.</ref> и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги [[w:Диксон, Уильям Хепворт|Диксона]]: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»<ref>Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.</ref>, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом. Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения [[w:Дарвин, Чарлз|Дарвина]], [[w:Лайель, Чарлз|Ляэлля]], Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным. Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: «Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег?» — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было [[w:Андреев, Леонид Николаевич|Леонида Андреева]] с его «Стыдно быть хорошим»<ref>В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.</ref>, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей? В журналах я не пропускала ничего написанного [[w:Демерт, Николай Александрович|Демертом]], Шашковым, [[w:Португалов, Вениамин Осипович|Португаловым]], [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Шелгуновым]], на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевского]], Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла. Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности. И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}} ==== 2. Уроки жизни ==== Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими. В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы. Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}} В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. [[w:Ростопчина, Евдокия Петровна|Растопчиной]] «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»<ref>Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «[[w:Северная пчела|Северная пчела]]» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старый барон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие [[w:Николай I|Николая I]]. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «[[w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярной звезде]]» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.</ref> ==== 3. Настроение ==== Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт. Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но [[w:Суслова, Надежда Прокофьевна|Суслова]]<ref>Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в [[w:Императорская медико-хирургическая академия|Петербургскую медико-хирургическую академию]]. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.</ref> уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти. Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение. Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений. Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима. То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство? К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все. За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо. В одном рассказе [[w:Ожешко, Элиза|Ожешко]] говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}} Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях? Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно… А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}} И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству. Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера. Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели. Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества. Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо. У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца: «Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?» А он сказал: «Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}} Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю. Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института. Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него. Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес: «Не знаю». Я встала. «Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу. И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам». В этот момент душа моя кристаллизовалась. ==== 4. Вместо университета — на бал ==== Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать. В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером. Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — [[w:Юрковский, Фёдор Николаевич|Федор Юрковский]], прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей<ref>3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.</ref> Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений. Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел. Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке. Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас. Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора. Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани [[w:Шиллер, Фридрих|Шиллера]] и [[w:Гёте, Иоганн Вольфганг фон|Гёте]], и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу. В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам<ref>[[w:Бездненские волнения|Расстрел]] восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.</ref>, расстрелянным в Бездне, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом. Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет. ==== 5. У Лесгафта ==== По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии [[w:Лесгафт, Пётр Францевич|Лесгафту]]. Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас. Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности. Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло… Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт. Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}} Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере. Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус. Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк. И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат. Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках. Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый [[w:Кёлликер, Альберт|Келликер]]<ref>Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».</ref>. Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни. Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу. Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас. Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями. Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}} Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии [[w:Грубер, Венцеслав Леопольдович|Грубера]], который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу. Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством. Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников. Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию. «Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}} Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания… И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны. Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует… И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания. Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой… Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь. Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — [[w:Марковников, Владимир Васильевич|Марковников]], [[w:Голубев, Александр Ефимович|Голубев]], [[w:Ковалевский, Александр Онуфриевич|Ковалевский]], возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт. Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}} Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс. Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел. …Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией. И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани . После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}} === Глава четвертая === ==== 1. В Цюрихе ==== По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет. На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с [[w:Александрова, Варвара Ивановна|Варварой Ивановной Александровой]], а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, [[w:Каминская, Берта Абрамовна|Каминская]] и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы. Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»<ref>«[[w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярная звезда]]» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.</ref> и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу. Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих [[w:Лавров, Пётр Лаврович|Лавров]] прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли. На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины. ==== 2. Женский ферейн ==== Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток». Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме. «Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки». Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден. Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук. Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом. «Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром. Следующий реферат прочла Варя Александрова на тему о [[w:Разин, Степан Тимофеевич|Стеньке Разине]]. Бледный пересказ статьи [[w:Костомаров, Николай Иванович|Костомарова]]<ref>Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком [[w:Маркс, Карл|К. Маркс]], составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).</ref> не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем. Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}} Под влиянием идей [[w:Руссо, Жан-Жак|Жан-Жака Руссо]] и в особенности [[w:Бакунин, Михаил Александрович|Бакунина]] одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности. Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы». Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»<ref>[[w:Наполеон I|Наполеон Бонапарт]] во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»</ref> Это воззвание, напоминающее [[w:Наполеон I|Наполеона]] в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»… Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию. Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил. ==== 3. Фричи ==== Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании<ref>В 1872 году в Испании в результате буржуазной [[w:Славная революция (Испания)|революции]], начавшейся в 1868 году, была свергнута королева [[w:Изабелла II|Изабелла II]] и установлена республика.</ref> и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь [[w:Парижская коммуна (1871)|Коммуны]], собраний швейцарских рабочих союзов и секций [[w:Первый интернационал|Интернационала]]. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «[[w:Фричи (кружок)|Фричей]]», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «[[w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти]]». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с [[w:Мор, Томас|Томаса Мора]] до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, [[w:Кабе, Этьен|Кабэ]], [[w:Блан, Луи|Луи Блан]], [[w:Прудон, Пьер-Жозеф|Прудон]], Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза<ref>[[w:Всеобщий германский рабочий союз|Всеобщий германский рабочий союз]] был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и [[w:Энгельс, Фридрих|Ф. Энгельс]]. В 1875 году Рабочий союз объединился с [[w:Социал-демократическая рабочая партия Германии|социал-демократической партией Германии]] в единую [[w:Социалистическая рабочая партия Германии (1875)|Социалистическую рабочую партию Германии]].</ref>, основанного Фердинандом Лассалем, и пр. Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий. Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета. В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, [[Правительственные сообщения от 21.05.1873|вышел правительственный указ]]<ref>См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.</ref>, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения. Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}} После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты. С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву. В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания. За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного. Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}} Таков был итог цюрихской жизни. Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество<ref>Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]]. — См. примечание 6.</ref>, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год. Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году<ref>1789 год — начало [[w:Великая французская революция|Великой французской буржуазной революции]].</ref> народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию. Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы. Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это. Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах. В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»<ref>Первый номер журнала («непериодического обозрения») «[[w:Вперёд!|Вперед!]]» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.</ref>. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов. После разгона Цюриха один из наших членов, [[w:Субботина, Евгения Дмитриевна|Евгения Дмитриевна Субботина]], уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет. Вскоре в Берн явился [[w:Ткачёв, Пётр Никитич|Ткачев]] с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение. В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую<ref>«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с [[w:Анархизм|анархизмом]]-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «[[w:Альянс социалистической демократии|Международный альянс социалистической демократии]]», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.</ref>, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина. Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики [[w:Нечаев, Сергей Геннадиевич|Нечаева]]<ref>Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.</ref>, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза. Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|Джабадари]], [[w:Чикоидзе, Михаил Николаевич|Чикоидзе]], [[w:Цицианов, Александр Константинович|Цицианов]] и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и [[w:Субботина, Надежда Дмитриевна|Надежда Дмитриевна Субботина]] уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана [[w:Субботина, Мария Дмитриевна|Мария Дмитриевна Субботина]], уехавшая потом из Сербии прямо в Россию. Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года. ==== 4. Урок жизни ==== В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с Чубаровым, Ник. Морозовым, Саблиным, Судзиловским, позднее — с Клеменцом, Кравчинским, Иванчиным-Писаревым, Иваном Дебогорий-Мокриевичем, Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume  — редактор органа Юрской федерации<ref>В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.</ref> — и др. Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли. Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года<ref>Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.</ref>. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова<ref>И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.</ref> внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним. В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка». Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом. Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей. ==== 5. Отъезд в Россию ==== Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»<ref>«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.</ref>, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}} Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными. В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену. После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса. На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов , но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари. Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались. Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев<ref>«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.</ref> с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла. Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ. Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения. Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}} === Глава пятая === ==== 1. Программа народников ==== До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах. При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду. В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы<ref>«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.</ref>, нечаевцы, долгушинцы<ref>«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.</ref>, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля». Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}} Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам . Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» . Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»<ref>Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.</ref>. В основание этой программы<ref>Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.</ref> легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему. На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу. Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ? Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный. Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»<ref>Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.</ref>, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения. ==== 2. Общество «Земля и воля» ==== Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я. При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне<ref>Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.</ref>, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации. После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения. Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице. Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия. После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем. Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года. За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых<ref>Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.</ref> и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева<ref>Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.</ref> читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»<ref>«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.</ref>, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы. ==== 3. Каблиц ==== Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие. В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный. В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»<ref>«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.</ref>. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе. В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого. Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство<ref>Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.</ref>. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя. Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев. Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей. «Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов». В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели. Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом. С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю. От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич! А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}} ==== 4. Первые шаги ==== Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич. Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга. В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку. До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет. Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо<ref>Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.</ref>. Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность? Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала. В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}} === Глава шестая === ==== 1. В деревне ==== Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург. Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума и Верочку». Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе. Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе. Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде. Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог . Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам». При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной. Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша». Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова<ref>А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).</ref>, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами. Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы. Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась. Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей. Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить. ==== 2. Выживают ==== Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится. Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники. В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен. Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли. Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета. Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь». Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку. ==== 3. Поворот ==== Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть. Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения. Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы. Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер. Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо. Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом. Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки. Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные. Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева. Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами. ==== 4. Общее положение ==== Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом<ref>«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.</ref> (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние. Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души . Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}} === Глава седьмая === ==== 1. Разлад ==== Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам. Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна<ref>Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.</ref>, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством. Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее. Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств. Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс. И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}} Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям. Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев. «Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его. Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров<ref>О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.</ref>, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!» Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}} 2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться. ==== 2.Организация в организации ==== После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него. Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение. Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета. В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}} Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!» В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»<ref>«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.</ref> себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки. Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени. В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении. Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа. В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту. ==== 3. Липецк и Воронеж ==== Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей. Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством. Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова. Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава. Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге. Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения. Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство. Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления. Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он. После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его. На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться. Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места. В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии. Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}} ==== 4. Либералы ==== Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири. На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую . Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!» Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих. Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно. На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»<ref>Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.</ref>, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех. Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}} === Глава восьмая === ==== 1.Раздел Земли и воли ==== После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру. Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно. Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки. Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда. Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем. Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно. Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова , знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина<ref>Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.</ref> в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка<ref>Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.</ref> взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко<ref>Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.</ref>. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем. Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела. По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации. Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля». Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}} ==== 2. Народная воля ==== В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника. {{P|194|1}} Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации. Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина. Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» , и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года. После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22). Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована. Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям. В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы<ref>Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».</ref>. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором. ==== 3. Захват власти ==== Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства. Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя. «Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века. И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение. Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения. Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием. Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли». Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»<ref>Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».</ref>, сначала Ткачевым, а потом Турским. Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению. И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений. Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни. По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии. То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты. ==== 4. В народ не идут ==== В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество<ref>Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.</ref>. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля». Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты. Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича<ref>В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.</ref>. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода. Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции. Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный. ==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ==== Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами. Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды. Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.). Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего. Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}} === Глава девятая === ==== 1. Покушения ==== Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте. Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья . {{P|210|1}} Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности. В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение , но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе. Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка  — застрелился или был убит, а четверо были схвачены. В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире. Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов. ==== 2. Сашка-инженер ==== В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе. Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени. Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции. Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне: — Взгляните на человека против нас. — Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави. Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах. Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}} Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания. Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно». Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре. Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}} С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей. Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!» Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось? Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»… «Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться. — Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати. — Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}} Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь. — Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе. Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями. К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее. Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала: — Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли! И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского. Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно. — Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову. Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости. Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург. Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм. ==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ==== В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский. В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин , столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки. Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}} После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать. В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе. Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться. Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела. Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом<ref>После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.</ref>. Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября<ref>Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.</ref> и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал. Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными. 2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их. В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым. Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi , обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено. Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь. Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект. Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»<ref>«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.</ref> обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись. Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой. Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их. Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом. После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича<ref>Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.</ref>. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были. После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел. Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони. Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода. Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове. ==== 4. Арест Михайлова ==== Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге. Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды. Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось. В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности. Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его. Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни<ref>Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.</ref> не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером. Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года. Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии. {{P|230|1}} === Глава десятая === ==== 1. Военная организация. Суханов ==== Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}} В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю». Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля». Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года. В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность. Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции. Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России». Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др. Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым. В воспоминаниях Э. А. Серебрякова очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым. Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации. Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву. В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши. После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько. К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался. Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы! На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация. К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства. В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету. Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов. Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра. Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия. Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром. Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей. В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым. Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время. В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову. Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич. Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру. Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами. Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях. В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль. Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей. Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека. Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром. На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}} ==== 2. Сношения с заграницей ==== Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;<ref>В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.</ref> литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия. Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России. Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину. Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии. На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов. Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его. После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым. ==== 3. Магазин сыров ==== Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами. Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича. После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение. Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена. К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу. ==== 4. Нечаев ==== В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич. Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам. Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице. В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного: От Нечаева, из равелина. От Нечаева! Из равелина! Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным. Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела: — Каждый народ достоин своего правительства. Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня. И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции. Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну<ref>Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих. Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз.</ref> и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают. Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}} Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать. Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его. Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано. В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв. Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом. Как попало к нам это неожиданное слово? Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева<ref>См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.</ref>. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман. В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева, Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе. Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!» Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем. Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин . В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши. Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева. Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя. В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать. Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения. Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась. У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них , административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась. Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной. 18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»<ref>«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.</ref>, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе. В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось. Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева. В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них. Это влияние сказывалось и на суде. Во время суда в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено. Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души. Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием. ==== 5. Арест Клеточникова ==== 26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения. Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения. Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»<ref>«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия. В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.</ref>. ==== 6. Совещание ==== В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции . Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства. Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер . О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось. Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}} === Глава одиннадцатая === ==== 1. Февральские дни ==== 15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена. Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц. Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело. С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача. Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение. 27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже). В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это. Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения. {{P|264|1}} Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена. Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: "Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии. Было около трех часов дня субботы. Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено. С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись. ==== 2. 1 марта ==== По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко. В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться. Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин. На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком. В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}} Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику. Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России. В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины. Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни. 3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга. В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован. Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов. Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия. Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский<ref>И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Окладский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.</ref>, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован. В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой. 2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным. Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}} Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы. После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода. Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие. Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}} ==== 3. Перовская ==== Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю. С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II. По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр. В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались . Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени. Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же. Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам  — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х». Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас. С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего. В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток. Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}} Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице. И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами. Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день. День спасла она и заплатила за него жизнью. Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни. Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее. Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее. Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил. В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома. Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения. «Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять». Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали. Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно». «После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом. Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев. На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи. На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот. Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти. ==== 4. Значение 1 марта ==== Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова<ref>Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.</ref> и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}} Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления. Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова<ref>Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года. Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.</ref>, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера. Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»<ref>Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.</ref> Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической. Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно. Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта. По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало. Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии. Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов. Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово. Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму. Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин . Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?» Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым. Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала. Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}} === Глава двенадцатая === ==== 1. В Одессе ==== После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони. Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург . Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена. Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» , была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь . Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем. Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область. В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}} В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов<ref>«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду. Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.</ref>. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей. При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной<ref>Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7</ref>. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью. Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией. Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было. Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера. ==== 2. Военные на юге ==== Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ , несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом. Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера. По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму<ref>Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.</ref>. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер. Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре. Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части. Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}} === Глава тринадцатая === ==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ==== В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны. Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него. Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции. Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России. Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах. Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями. Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр. Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело. Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно. Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации. В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург, ==== 2. Состояние центра ==== Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек , бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»<ref>Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.</ref>, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах. Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики». Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие. С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела . ==== 3. Ожидания общества ==== Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима. Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени. 3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди. Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника. Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело. На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки. За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет. После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля<ref>В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.</ref> объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому. Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах. ==== 4. Новые члены ==== Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский. Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся . Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки. Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение. Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы. Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы . {{P|312|1}} Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния. Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала. Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого. Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно. Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари . Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения. ==== 5. Московская группа ==== Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он. В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия. Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» , а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб. Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела. Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}} === Глава четырнадцатая === ==== 1. Совещание в Москве ==== Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко. Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной. Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами<ref>Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.</ref>, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны. Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу. Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году. ==== 2. Стрельников ==== В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всячески застращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного. Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал. Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили. Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}} Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным. ==== 3. Разгром Москвы ==== Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь. Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}} === Глава пятнадцатая === ==== 1. В Харькове ==== В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии. Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко. Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я. С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила. Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения. Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле. Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать. Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской. Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации. ==== 2. Деньги ==== Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости. Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»<ref>Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.</ref>. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии. Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц… Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное. Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу. В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}} И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья. В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони. Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше. В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания». Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}} Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».<br> <br> Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня. Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я. «NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их». Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки. «Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут». К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг. Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед. Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого. ==== 3. Дегаев ==== В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года. С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина . В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном. В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин. Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина. Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом. Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии. По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений. {{P|342|1}} === Глава шестнадцатая === ==== 1.Необходимость воссоздать центр ==== Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии. Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого. Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо?<ref>В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.</ref> «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле<ref>Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.</ref>, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами. Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»? От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу. Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии. Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет. Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя. Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена. Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников». Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности. В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург. В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти. ==== 2. Свидание с Михайловским ==== 15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия. Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева. Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе. Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}} Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года). Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» . На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?» На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это. «В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете». В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова. Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства . После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги. Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне<ref>Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.</ref>, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}} === Глава семнадцатая === ==== 1. Арест одесской типографии ==== В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела. С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду? Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю<ref>«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.</ref>, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}} Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы<ref>В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. </ref>. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели<ref>См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906 </ref>. Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец». Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия. Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ<ref>Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.</ref>, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины. ==== 2. «Беглец» ==== Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи. «Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос. После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте. «В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}} — Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я. — В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я. Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте. «Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?» Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак. Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее». Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире. Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов. Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него. — В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев. — Кто же может там выдавать? — спрашивала я. — Кто-то из нелегальных, — отвечал он. — Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего. — Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает. Я недоумевала . Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил: — А в безопасности ли вы в Харькове? — Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я. — Вы вполне уверены в этом? — переспросил он. — Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}} Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому, В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила: — Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них. В другой раз, уходя от меня, он спросил: — Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход? — Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ. И всем этим Дегаев воспользовался. ==== 3. Арест ==== После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}} Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок. Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом. Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям… Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий. Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}} === Глава восемнадцатая === ==== 1. В департаменте полиции ==== Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее. В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных. Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах. Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте. В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}} Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?» Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде. Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца». Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?» С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?» Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу. Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю. Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» . Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи». Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей». После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}} «Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные». Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков. Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла». После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их . ==== 3. В Петропавловской крепости ==== В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас. Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого. Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим. Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться. Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов<ref>Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.</ref>, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление. Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти. Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса. — Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду. Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь. Он продолжал: — По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине? Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое. Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы. Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней. Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами . — Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку. Я не знала почерка и сказала: — Нет. Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря. Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой. Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего. Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком. Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов. Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит. Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли… Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее… Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними. Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея<ref>Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.</ref>. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли. Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела. В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время». Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе. Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма<ref>Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.</ref> наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики. Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить. Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру». На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него. В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}} 16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся»<ref>Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.</ref>. На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}} === Глава девятнадцатая === ==== 1. Суд идет! ==== Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями. Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд. Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду<ref>По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.</ref>. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу. Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания. Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»? Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д. Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам. В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…» Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница. Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург. Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки , преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня. Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово». Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}} Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа! По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде. А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий<ref>Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. </ref> — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина. Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}} Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения. И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились. Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ. Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни? И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово: «В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет! Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих. Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям. Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу. И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места. За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи. То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи. Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}} Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию. Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников. Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества. Я поступила в земство как фельдшерица. В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я. Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом… Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях? Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей. Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей. Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян. Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы. До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления. Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности. Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь. В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной. В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти. Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы. Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}} В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует». Когда я кончила, председатель мягко спросил: — Вы сказали все, что хотели? — Да, — ответила я. И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость. Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее. Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать. Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения. Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели. У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь. Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной. После суда произошло следующее. Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке. — Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого? — Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама. Смотритель с укором глядел мне в лицо. — Какая вы жестокая! — промолвил он<ref>К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.</ref>. ==== 2. Десять дней ==== В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз. {{poemx1|| В надежде увидаться снова Ушла… не оглянулась мать! Сестра ж осталась у порога, Чтоб взгляд еще прощальный дать.}} Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда. В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость. Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить. — Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами. В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко. Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?.. Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке. Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю! — Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя. Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла. — Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм. Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут. На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать. Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес». В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение. Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ. С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; теперь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки. В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде. Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?» Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}} — Ничего, — ответила я. На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока». Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала. Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие. Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время. Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда. Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}} === Примечания === {{Примечания}} <nowiki>[[Категория:Очерки]] [[Категория:Мемуары]] [[Категория:Вера Николаевна Фигнер]] [[Категория:Литература 1922 года]]</nowiki> pbe9mk9fi6ujvvpdnqpi418x6eujwvc 5730329 5730251 2026-07-14T15:29:35Z Baraban-uragan 121071 /* 4. Урок жизни */ 5730329 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Вера Николаевна Фигнер | НАЗВАНИЕ = Запечатленный труд | ПОДЗАГОЛОВОК = Воспоминания в двух томах | ЧАСТЬ = Том 1 | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1922 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = {{книга |автор = В. Н. Фигнер |заглавие = Запечатленный труд |ответственный = |ссылка = |место = М. |издательство = Мысль |год = 1964 |том = 1 |страниц = |страницы = |isbn = }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]] | КАЧЕСТВО = 3 <!-- оценка по 4-х бальной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} == Запечатленный труд == {{heading|4|Воспоминания в двух томах}} == Том I == === Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» <br> (1921—1922 годы) === В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие. Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет. Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения. Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»<ref>Журнал [[w:Былое (журнал)|«Былое»]] посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году [[w:Бурцев, Владимир Львович|В. Л. Бурцевым]] (в прошлом [[w:Народная воля|народоволец]], затем был близок к [[w:Партия социалистов-революционеров|эсерам]], после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией [[w:Богучарский-Яковлев, Василий Яковлевич|В. Я. Богучарского]], [[w:Щёголев, Павел Елисеевич|П. Е. Щеголева]], В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.</ref> В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»<ref>Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.</ref>, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно. Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего. Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать. В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}} жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого. Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца. На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня ([[w:Волкенштейн, Людмила Александровна|Волкенштейн]], [[w:Панкратов, Василий Семёнович|Панкратов]], [[w:Новорусский, Михаил Васильевич|Новорусский]], [[w:Ашенбреннер, Михаил Юльевич|Ашенбреннер]])<ref>Воспоминания [[w:Орешек (крепость)|шлиссельбуржцев]] печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.</ref>. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции. Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново. В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста. В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены. Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания. Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}} Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда [[w:Бурцев, Владимир Львович|Бурцев]] доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду. Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад. Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого<ref>Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.</ref>. {{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}} === Глава первая === ==== 1. Семья ==== Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена. Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности. В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра [[w:Фигнер, Лидия Николаевна|Лидия]] была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих<ref>Л. Н. Фигнер была членом [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]] (кружок «москвичей»: [[w:Бардина, Софья Илларионовна|С. И. Бардина]], Л. Н. Фигнер, [[w:Александрова, Варвара Ивановна|В. А. Александрова]], [[w:Каминская, Берта Абрамовна|Б. А. Каминская]], [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|И. С. Джабадари]], [[w:Зданович, Георгий Феликсович|Г. Ф. Зданович]] и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «[[w:фричи (кружок)|фричей]]» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные [[w:Народничество|народники]]-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики. В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «[[w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти]]».</ref>, и судилась вместе с [[w:Бардина, Софья Илларионовна|Бардиной]] и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества<ref>«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы. Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «[[w:Земля и воля|Земли и воли]]» и широко распростра{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего [[w:Некрасов, Николай Алексеевич|Н. А. Некрасова]] «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер. Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям. Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)</ref>. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат [[w:Фигнер, Николай Николаевич|Николай]] сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра [[w:Фигнер, Евгения Николаевна|Евгения]] была участницей процесса [[w:Квятковский, Александр Александрович (народоволец)|Квятковского]]<ref>А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и [[w:Халтурин, Степан Николаевич|С. Н. Халтуриным]], готовившим с лета 1878 года [[w:Взрыв в Зимнем дворце|взрыв в Зимнем дворце]]. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли». Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу. Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый [[w:Ширяев, Степан Григорьевич|С. Ширяев]]), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены [[w:Зунделевич, Аарон Исаакович|А. И. Зунделевич]], [[w:Пресняков, Андрей Корнеевич|А. К. Пресняков]] и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю, // Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».) Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.</ref> по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя [[w:Фигнер, Ольга Николаевна|Ольга]], очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан [[w:Стахевич, Сергей Григорьевич|Стахевича]] и [[w:Сажин, Михаил Петрович|Сажина]], людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии. ==== 2. В лесу ==== Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу… Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья. На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности… Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами… И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни. …Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем. И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха. «На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними. Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу. Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках. Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством… Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец. «Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада. Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}} «Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я… Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него. Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи. Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…» Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}} Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и… «Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке. «Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка. Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню. {{poemx1|| Скрипи, скрипи, липова нога! По деревне все спят… Одна баба не спит: Мое мясо варит… На моей шкуре сидит… Мою шерстку прядет… Приду… приду… съем!}} Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами… …Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться… А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть… …Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!» Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить… Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл… «Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… "Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят. …Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…» Только раз помню: {{poemx1|| Весь окутан листвой, Изумрудной стеной Великан-лес стоял…}} Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним . Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет… Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд. И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}} ==== 3. Няня ==== Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой. Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету. Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица. Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе. Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления. Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха. Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу. Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!.. К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее. А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение. Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности. Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения. В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,<br> шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами. И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности. И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!.. Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось. Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством. Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит… Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?» Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно. Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет. Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась. Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она. Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца… И из трех могил самой дорогой была могила няни. ==== 4. Я думаю сделаться царицей ==== По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я. Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою. Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала. Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет. В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой. Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех. Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни. В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге<ref>[[w:Смольный институт благородных девиц|Смольный институт]] — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.</ref>, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте<ref>Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.</ref>. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д. До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше. В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей. «Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах». Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны. Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство». В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине. ==== 5. Дома ==== Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети. Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате. Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет. До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!» Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец. Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки. Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы… О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом. И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся. ==== 6. Уроки ==== Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная». Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой. Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка. В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует. «Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я. Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках… Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь. ==== 7. Крепостное право ==== Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период. Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней. Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}} Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью. Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли. На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт. А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью [[w:Гарибальди, Джузеппе|Гарибальди]] и статьями публициста [[w:Демерт, Николай Александрович|Демерта]]<ref>Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».</ref> удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…» Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это. Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля<ref>Грабительский характер [[w:Отмена крепостного права в России|реформы 1861 года]], проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.</ref>. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни. Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она. Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери. Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла. И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}} За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах. Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала. Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}} === Глава вторая === ==== 1. Гувернантки ==== В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку. Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку. Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}} Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон». Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа. По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год. ==== 2. Тетя Лиза ==== К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани. Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было. ==== 3. Институт ==== Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни. Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали. Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}} ==== 4. Протест ==== Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску. Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла. «Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице. Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками. Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго. Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она. «Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой. Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она. Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке. О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска. Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее. Мы смеялись и замалчивали свой секрет. Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}} ==== 5. П. А. Черноусова ==== После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением. С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне. Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела. Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!» Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость. Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»<ref>Революционная газета [[w:Герцен, Александр Иванович|А. И. Герцена]] и [[w:Огарёв, Николай Платонович|Н. П. Огарева]] «[[w:Колокол (газета)|Колокол]]» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.</ref>, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит. Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о [[w:Герцен, Александр Иванович|Герцене]], [[w:Писарев, Дмитрий Иванович|Писареве]] и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж. Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге. Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней. После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве. На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство. ==== 6. Итоги ==== Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}} В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о [[w:Белинский, Виссарион Григорьевич|Белинском]], ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С [[w:Тургенев, Иван Сергеевич|Тургеневым]] мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора. По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому<ref>В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории [[w:Иловайский, Дмитрий Иванович (историк)|Д. И. Иловайского]] (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.</ref>. В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях. Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал. Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12. Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей. По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь. Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать. История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами. Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда. Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями. Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них. Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей. Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}} Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой. По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение. Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол. Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани. В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}} ==== 7. Литературные влияния ==== В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах . Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний. Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}} Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы [[w:Шпильгаген, Фридрих|Шпильгагена]], и между прочим «Один в поле не воин»<ref>Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.</ref>>. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее. Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности. В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора. Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом. Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать. Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}} === Глава третья === ==== 1. Среда ==== В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома [[w:Добролюбов, Николай Александрович|Добролюбова]] он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы [[w:Островский, Александр Николаевич|Островского]] «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная. Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности. Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла. Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»<ref>«[[w:Отечественные записки|Отечественные записки]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года [[w:Краевский, Андрей Александрович|А. А. Краевским]]. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, [[w:Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович|М. Е. Салтыков-Щедрин]], Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «[[w:|Современник]]» был основан в Петербурге [[w:Пушкин, Александр Сергеевич|А. С. Пушкиным]] в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, [[w:Панаев, Иван Иванович|И. И. Панаев]], идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Н. Г. Чернышевского]] (с 1854 года) и [[w:|Н. А. Добролюбова]] (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных [[w:|разночинцев]]. В 1866 году, после покушения [[w:Каракозов, Дмитрий Владимирович|Д. В. Каракозова]] на [[w:Александр II|Александра II]], журнал был закрыт властями. «[[w:Русское слово (журнал)|Русское слово]]» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Н. В. Шелгунов]]. Закрыт правительством в 1866 году. «[[w:Дело (журнал XIX века)|Дело]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был [[w:Благосветлов, Григорий Евлампиевич|Г. Е. Благосветлов]], сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, [[w:Берви-Флеровский, Василий Васильевич|В. В. Берви (Флеровский)]], Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «[[w:Слово (журнал)|Слово]]» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были [[w:Короленко, Владимир Галактионович|В. Г. Короленко]], [[w:Антонович, Максим Алексеевич|М. А. Антонович]], [[w:Венгеров, Семён Афанасьевич|С. А. Венгеров]] и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.</ref>. Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: [[w:Фурье, Шарль|Фурье]], [[w:Сен-Симон, Анри|С.-Симона]] и др. Я не знала даже имени [[w:Лассаль, Фердинанд|Ф. Лассаля]], блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем [[w:Лаплас, Пьер-Симон|Лапласа]]<ref>Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.</ref> и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги [[w:Диксон, Уильям Хепворт|Диксона]]: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»<ref>Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.</ref>, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом. Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения [[w:Дарвин, Чарлз|Дарвина]], [[w:Лайель, Чарлз|Ляэлля]], Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным. Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: «Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег?» — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было [[w:Андреев, Леонид Николаевич|Леонида Андреева]] с его «Стыдно быть хорошим»<ref>В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.</ref>, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей? В журналах я не пропускала ничего написанного [[w:Демерт, Николай Александрович|Демертом]], Шашковым, [[w:Португалов, Вениамин Осипович|Португаловым]], [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Шелгуновым]], на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевского]], Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла. Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности. И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}} ==== 2. Уроки жизни ==== Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими. В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы. Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}} В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. [[w:Ростопчина, Евдокия Петровна|Растопчиной]] «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»<ref>Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «[[w:Северная пчела|Северная пчела]]» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старый барон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие [[w:Николай I|Николая I]]. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «[[w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярной звезде]]» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.</ref> ==== 3. Настроение ==== Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт. Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но [[w:Суслова, Надежда Прокофьевна|Суслова]]<ref>Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в [[w:Императорская медико-хирургическая академия|Петербургскую медико-хирургическую академию]]. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.</ref> уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти. Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение. Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений. Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима. То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство? К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все. За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо. В одном рассказе [[w:Ожешко, Элиза|Ожешко]] говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}} Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях? Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно… А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}} И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству. Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера. Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели. Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества. Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо. У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца: «Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?» А он сказал: «Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}} Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю. Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института. Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него. Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес: «Не знаю». Я встала. «Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу. И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам». В этот момент душа моя кристаллизовалась. ==== 4. Вместо университета — на бал ==== Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать. В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером. Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — [[w:Юрковский, Фёдор Николаевич|Федор Юрковский]], прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей<ref>3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.</ref> Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений. Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел. Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке. Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас. Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора. Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани [[w:Шиллер, Фридрих|Шиллера]] и [[w:Гёте, Иоганн Вольфганг фон|Гёте]], и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу. В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам<ref>[[w:Бездненские волнения|Расстрел]] восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.</ref>, расстрелянным в Бездне, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом. Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет. ==== 5. У Лесгафта ==== По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии [[w:Лесгафт, Пётр Францевич|Лесгафту]]. Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас. Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности. Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло… Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт. Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}} Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере. Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус. Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк. И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат. Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках. Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый [[w:Кёлликер, Альберт|Келликер]]<ref>Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».</ref>. Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни. Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу. Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас. Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями. Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}} Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии [[w:Грубер, Венцеслав Леопольдович|Грубера]], который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу. Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством. Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников. Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию. «Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}} Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания… И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны. Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует… И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания. Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой… Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь. Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — [[w:Марковников, Владимир Васильевич|Марковников]], [[w:Голубев, Александр Ефимович|Голубев]], [[w:Ковалевский, Александр Онуфриевич|Ковалевский]], возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт. Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}} Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс. Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел. …Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией. И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани . После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}} === Глава четвертая === ==== 1. В Цюрихе ==== По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет. На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с [[w:Александрова, Варвара Ивановна|Варварой Ивановной Александровой]], а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, [[w:Каминская, Берта Абрамовна|Каминская]] и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы. Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»<ref>«[[w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярная звезда]]» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.</ref> и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу. Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих [[w:Лавров, Пётр Лаврович|Лавров]] прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли. На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины. ==== 2. Женский ферейн ==== Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток». Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме. «Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки». Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден. Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук. Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом. «Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром. Следующий реферат прочла Варя Александрова на тему о [[w:Разин, Степан Тимофеевич|Стеньке Разине]]. Бледный пересказ статьи [[w:Костомаров, Николай Иванович|Костомарова]]<ref>Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком [[w:Маркс, Карл|К. Маркс]], составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).</ref> не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем. Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}} Под влиянием идей [[w:Руссо, Жан-Жак|Жан-Жака Руссо]] и в особенности [[w:Бакунин, Михаил Александрович|Бакунина]] одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности. Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы». Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»<ref>[[w:Наполеон I|Наполеон Бонапарт]] во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»</ref> Это воззвание, напоминающее [[w:Наполеон I|Наполеона]] в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»… Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию. Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил. ==== 3. Фричи ==== Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании<ref>В 1872 году в Испании в результате буржуазной [[w:Славная революция (Испания)|революции]], начавшейся в 1868 году, была свергнута королева [[w:Изабелла II|Изабелла II]] и установлена республика.</ref> и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь [[w:Парижская коммуна (1871)|Коммуны]], собраний швейцарских рабочих союзов и секций [[w:Первый интернационал|Интернационала]]. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «[[w:Фричи (кружок)|Фричей]]», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «[[w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти]]». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с [[w:Мор, Томас|Томаса Мора]] до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, [[w:Кабе, Этьен|Кабэ]], [[w:Блан, Луи|Луи Блан]], [[w:Прудон, Пьер-Жозеф|Прудон]], Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза<ref>[[w:Всеобщий германский рабочий союз|Всеобщий германский рабочий союз]] был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и [[w:Энгельс, Фридрих|Ф. Энгельс]]. В 1875 году Рабочий союз объединился с [[w:Социал-демократическая рабочая партия Германии|социал-демократической партией Германии]] в единую [[w:Социалистическая рабочая партия Германии (1875)|Социалистическую рабочую партию Германии]].</ref>, основанного Фердинандом Лассалем, и пр. Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий. Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета. В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, [[Правительственные сообщения от 21.05.1873|вышел правительственный указ]]<ref>См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.</ref>, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения. Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}} После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты. С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву. В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания. За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного. Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}} Таков был итог цюрихской жизни. Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество<ref>Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]]. — См. примечание 6.</ref>, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год. Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году<ref>1789 год — начало [[w:Великая французская революция|Великой французской буржуазной революции]].</ref> народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию. Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы. Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это. Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах. В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»<ref>Первый номер журнала («непериодического обозрения») «[[w:Вперёд!|Вперед!]]» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.</ref>. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов. После разгона Цюриха один из наших членов, [[w:Субботина, Евгения Дмитриевна|Евгения Дмитриевна Субботина]], уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет. Вскоре в Берн явился [[w:Ткачёв, Пётр Никитич|Ткачев]] с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение. В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую<ref>«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с [[w:Анархизм|анархизмом]]-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «[[w:Альянс социалистической демократии|Международный альянс социалистической демократии]]», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.</ref>, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина. Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики [[w:Нечаев, Сергей Геннадиевич|Нечаева]]<ref>Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.</ref>, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза. Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|Джабадари]], [[w:Чикоидзе, Михаил Николаевич|Чикоидзе]], [[w:Цицианов, Александр Константинович|Цицианов]] и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и [[w:Субботина, Надежда Дмитриевна|Надежда Дмитриевна Субботина]] уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана [[w:Субботина, Мария Дмитриевна|Мария Дмитриевна Субботина]], уехавшая потом из Сербии прямо в Россию. Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года. ==== 4. Урок жизни ==== В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с [[w:Чубаров, Сергей Фёдорович|Чубаровым]], [[w:Морозов, Николай Александрович|Ник. Морозовым]], [[w:Саблин, Николай Алексеевич|Саблиным]], [[w:Судзиловский, Николай Константинович|Судзиловским]], позднее — с [[w:Клеменц, Дмитрий Александрович|Клеменцом]], [[w:Степняк-Кравчинский, Сергей Михайлович|Кравчинским]], [[w:Иванчин-Писарев, Александр Иванович|Иванчиным-Писаревым]], [[w:Дебогорий-Мокриевич, Иван Карпович|Иваном Дебогорий-Мокриевичем]], Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume  — редактор органа [[w:Юрская федерация|Юрской федерации]]<ref>В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.</ref> — и др. Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли. Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года<ref>Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.</ref>. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова<ref>И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.</ref> внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним. В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка». Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом. Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей. ==== 5. Отъезд в Россию ==== Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»<ref>«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.</ref>, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}} Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и Доротее Аптекман Марк Натансон передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными. В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, Лешерн и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену. После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — Василий Ивановский и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса. На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов , но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари. Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались. Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших чайковцев<ref>«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.</ref> с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла. Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ. Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения. Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}} === Глава пятая === ==== 1. Программа народников ==== До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах. При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду. В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы<ref>«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.</ref>, нечаевцы, долгушинцы<ref>«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.</ref>, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля». Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}} Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам . Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» . Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»<ref>Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.</ref>. В основание этой программы<ref>Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.</ref> легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему. На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу. Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ? Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный. Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»<ref>Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.</ref>, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения. ==== 2. Общество «Земля и воля» ==== Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я. При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне<ref>Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.</ref>, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации. После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения. Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице. Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия. После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем. Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года. За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых<ref>Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.</ref> и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева<ref>Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.</ref> читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»<ref>«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.</ref>, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы. ==== 3. Каблиц ==== Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие. В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный. В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»<ref>«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.</ref>. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе. В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого. Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство<ref>Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.</ref>. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя. Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев. Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей. «Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов». В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели. Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом. С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю. От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич! А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}} ==== 4. Первые шаги ==== Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич. Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга. В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку. До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет. Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо<ref>Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.</ref>. Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность? Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала. В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}} === Глава шестая === ==== 1. В деревне ==== Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург. Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума и Верочку». Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе. Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе. Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде. Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог . Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам». При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной. Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша». Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова<ref>А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).</ref>, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами. Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы. Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась. Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей. Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить. ==== 2. Выживают ==== Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится. Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники. В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен. Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли. Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета. Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь». Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку. ==== 3. Поворот ==== Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть. Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения. Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы. Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер. Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо. Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом. Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки. Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные. Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева. Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами. ==== 4. Общее положение ==== Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом<ref>«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.</ref> (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние. Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души . Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}} === Глава седьмая === ==== 1. Разлад ==== Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам. Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна<ref>Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.</ref>, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством. Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее. Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств. Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс. И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}} Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям. Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев. «Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его. Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров<ref>О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.</ref>, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!» Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}} 2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться. ==== 2.Организация в организации ==== После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него. Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение. Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета. В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}} Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!» В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»<ref>«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.</ref> себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки. Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени. В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении. Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа. В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту. ==== 3. Липецк и Воронеж ==== Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей. Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством. Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова. Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава. Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге. Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения. Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство. Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления. Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он. После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его. На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться. Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места. В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии. Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}} ==== 4. Либералы ==== Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири. На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую . Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!» Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих. Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно. На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»<ref>Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.</ref>, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех. Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}} === Глава восьмая === ==== 1.Раздел Земли и воли ==== После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру. Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно. Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки. Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда. Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем. Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно. Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова , знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина<ref>Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.</ref> в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка<ref>Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.</ref> взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко<ref>Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.</ref>. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем. Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела. По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации. Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля». Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}} ==== 2. Народная воля ==== В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника. {{P|194|1}} Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации. Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина. Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» , и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года. После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22). Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована. Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям. В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы<ref>Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».</ref>. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором. ==== 3. Захват власти ==== Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства. Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя. «Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века. И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение. Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения. Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием. Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли». Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»<ref>Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».</ref>, сначала Ткачевым, а потом Турским. Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению. И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений. Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни. По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии. То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты. ==== 4. В народ не идут ==== В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество<ref>Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.</ref>. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля». Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты. Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича<ref>В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.</ref>. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода. Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции. Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный. ==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ==== Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами. Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды. Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.). Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего. Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}} === Глава девятая === ==== 1. Покушения ==== Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте. Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья . {{P|210|1}} Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности. В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение , но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе. Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка  — застрелился или был убит, а четверо были схвачены. В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире. Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов. ==== 2. Сашка-инженер ==== В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе. Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени. Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции. Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне: — Взгляните на человека против нас. — Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави. Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах. Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}} Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания. Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно». Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре. Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}} С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей. Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!» Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось? Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»… «Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться. — Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати. — Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}} Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь. — Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе. Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями. К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее. Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала: — Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли! И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского. Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно. — Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову. Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости. Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург. Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм. ==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ==== В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский. В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин , столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки. Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}} После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать. В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе. Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться. Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела. Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом<ref>После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.</ref>. Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября<ref>Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.</ref> и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал. Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными. 2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их. В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым. Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi , обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено. Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь. Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект. Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»<ref>«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.</ref> обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись. Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой. Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их. Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом. После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича<ref>Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.</ref>. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были. После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел. Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони. Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода. Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове. ==== 4. Арест Михайлова ==== Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге. Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды. Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось. В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности. Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его. Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни<ref>Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.</ref> не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером. Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года. Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии. {{P|230|1}} === Глава десятая === ==== 1. Военная организация. Суханов ==== Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}} В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю». Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля». Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года. В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность. Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции. Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России». Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др. Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым. В воспоминаниях Э. А. Серебрякова очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым. Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации. Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву. В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши. После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько. К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался. Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы! На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация. К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства. В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету. Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов. Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра. Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия. Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром. Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей. В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым. Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время. В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову. Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич. Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру. Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами. Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях. В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль. Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей. Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека. Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром. На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}} ==== 2. Сношения с заграницей ==== Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;<ref>В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.</ref> литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия. Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России. Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину. Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии. На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов. Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его. После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым. ==== 3. Магазин сыров ==== Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами. Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича. После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение. Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена. К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу. ==== 4. Нечаев ==== В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич. Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам. Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице. В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного: От Нечаева, из равелина. От Нечаева! Из равелина! Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным. Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела: — Каждый народ достоин своего правительства. Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня. И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции. Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну<ref>Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих. Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз.</ref> и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают. Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}} Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать. Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его. Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано. В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв. Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом. Как попало к нам это неожиданное слово? Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева<ref>См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.</ref>. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман. В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева, Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе. Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!» Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем. Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин . В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши. Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева. Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя. В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать. Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения. Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась. У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них , административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась. Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной. 18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»<ref>«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.</ref>, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе. В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось. Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева. В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них. Это влияние сказывалось и на суде. Во время суда в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено. Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души. Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием. ==== 5. Арест Клеточникова ==== 26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения. Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения. Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»<ref>«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия. В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.</ref>. ==== 6. Совещание ==== В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции . Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства. Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер . О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось. Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}} === Глава одиннадцатая === ==== 1. Февральские дни ==== 15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена. Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц. Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело. С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача. Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение. 27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже). В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это. Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения. {{P|264|1}} Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена. Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: "Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии. Было около трех часов дня субботы. Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено. С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись. ==== 2. 1 марта ==== По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко. В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться. Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин. На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком. В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}} Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику. Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России. В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины. Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни. 3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга. В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован. Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов. Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия. Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский<ref>И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Окладский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.</ref>, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован. В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой. 2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным. Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}} Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы. После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода. Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие. Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}} ==== 3. Перовская ==== Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю. С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II. По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр. В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались . Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени. Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же. Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам  — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х». Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас. С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего. В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток. Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}} Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице. И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами. Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день. День спасла она и заплатила за него жизнью. Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни. Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее. Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее. Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил. В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома. Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения. «Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять». Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали. Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно». «После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом. Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев. На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи. На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот. Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти. ==== 4. Значение 1 марта ==== Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова<ref>Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.</ref> и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}} Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления. Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова<ref>Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года. Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.</ref>, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера. Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»<ref>Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.</ref> Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической. Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно. Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта. По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало. Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии. Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов. Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово. Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму. Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин . Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?» Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым. Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала. Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}} === Глава двенадцатая === ==== 1. В Одессе ==== После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони. Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург . Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена. Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» , была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь . Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем. Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область. В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}} В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов<ref>«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду. Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.</ref>. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей. При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной<ref>Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7</ref>. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью. Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией. Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было. Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера. ==== 2. Военные на юге ==== Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ , несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом. Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера. По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму<ref>Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.</ref>. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер. Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре. Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части. Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}} === Глава тринадцатая === ==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ==== В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны. Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него. Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции. Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России. Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах. Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями. Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр. Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело. Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно. Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации. В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург, ==== 2. Состояние центра ==== Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек , бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»<ref>Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.</ref>, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах. Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики». Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие. С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела . ==== 3. Ожидания общества ==== Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима. Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени. 3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди. Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника. Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело. На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки. За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет. После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля<ref>В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.</ref> объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому. Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах. ==== 4. Новые члены ==== Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский. Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся . Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки. Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение. Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы. Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы . {{P|312|1}} Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния. Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала. Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого. Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно. Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари . Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения. ==== 5. Московская группа ==== Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он. В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия. Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» , а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб. Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела. Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}} === Глава четырнадцатая === ==== 1. Совещание в Москве ==== Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко. Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной. Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами<ref>Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.</ref>, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны. Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу. Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году. ==== 2. Стрельников ==== В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всячески застращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного. Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал. Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили. Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}} Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным. ==== 3. Разгром Москвы ==== Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь. Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}} === Глава пятнадцатая === ==== 1. В Харькове ==== В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии. Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко. Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я. С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила. Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения. Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле. Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать. Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской. Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации. ==== 2. Деньги ==== Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости. Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»<ref>Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.</ref>. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии. Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц… Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное. Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу. В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}} И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья. В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони. Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше. В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания». Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}} Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».<br> <br> Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня. Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я. «NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их». Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки. «Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут». К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг. Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед. Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого. ==== 3. Дегаев ==== В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года. С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина . В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном. В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин. Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина. Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом. Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии. По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений. {{P|342|1}} === Глава шестнадцатая === ==== 1.Необходимость воссоздать центр ==== Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии. Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого. Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо?<ref>В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.</ref> «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле<ref>Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.</ref>, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами. Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»? От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу. Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии. Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет. Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя. Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена. Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников». Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности. В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург. В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти. ==== 2. Свидание с Михайловским ==== 15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия. Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева. Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе. Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}} Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года). Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» . На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?» На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это. «В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете». В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова. Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства . После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги. Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне<ref>Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.</ref>, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}} === Глава семнадцатая === ==== 1. Арест одесской типографии ==== В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела. С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду? Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю<ref>«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.</ref>, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}} Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы<ref>В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. </ref>. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели<ref>См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906 </ref>. Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец». Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия. Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ<ref>Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.</ref>, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины. ==== 2. «Беглец» ==== Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи. «Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос. После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте. «В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}} — Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я. — В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я. Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте. «Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?» Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак. Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее». Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире. Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов. Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него. — В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев. — Кто же может там выдавать? — спрашивала я. — Кто-то из нелегальных, — отвечал он. — Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего. — Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает. Я недоумевала . Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил: — А в безопасности ли вы в Харькове? — Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я. — Вы вполне уверены в этом? — переспросил он. — Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}} Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому, В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила: — Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них. В другой раз, уходя от меня, он спросил: — Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход? — Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ. И всем этим Дегаев воспользовался. ==== 3. Арест ==== После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}} Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок. Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом. Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям… Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий. Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}} === Глава восемнадцатая === ==== 1. В департаменте полиции ==== Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее. В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных. Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах. Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте. В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}} Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?» Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде. Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца». Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?» С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?» Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу. Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю. Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» . Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи». Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей». После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}} «Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные». Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков. Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла». После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их . ==== 3. В Петропавловской крепости ==== В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас. Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого. Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим. Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться. Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов<ref>Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.</ref>, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление. Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти. Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса. — Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду. Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь. Он продолжал: — По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине? Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое. Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы. Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней. Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами . — Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку. Я не знала почерка и сказала: — Нет. Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря. Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой. Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего. Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком. Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов. Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит. Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли… Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее… Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними. Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея<ref>Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.</ref>. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли. Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела. В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время». Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе. Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма<ref>Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.</ref> наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики. Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить. Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру». На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него. В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}} 16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся»<ref>Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.</ref>. На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}} === Глава девятнадцатая === ==== 1. Суд идет! ==== Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями. Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд. Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду<ref>По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.</ref>. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу. Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания. Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»? Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д. Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам. В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…» Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница. Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург. Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки , преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня. Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово». Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}} Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа! По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде. А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий<ref>Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. </ref> — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина. Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}} Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения. И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились. Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ. Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни? И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово: «В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет! Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих. Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям. Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу. И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места. За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи. То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи. Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}} Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию. Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников. Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества. Я поступила в земство как фельдшерица. В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я. Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом… Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях? Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей. Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей. Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян. Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы. До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления. Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности. Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь. В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной. В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти. Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы. Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}} В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует». Когда я кончила, председатель мягко спросил: — Вы сказали все, что хотели? — Да, — ответила я. И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость. Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее. Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать. Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения. Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели. У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь. Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной. После суда произошло следующее. Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке. — Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого? — Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама. Смотритель с укором глядел мне в лицо. — Какая вы жестокая! — промолвил он<ref>К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.</ref>. ==== 2. Десять дней ==== В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз. {{poemx1|| В надежде увидаться снова Ушла… не оглянулась мать! Сестра ж осталась у порога, Чтоб взгляд еще прощальный дать.}} Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда. В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость. Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить. — Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами. В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко. Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?.. Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке. Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю! — Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя. Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла. — Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм. Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут. На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать. Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес». В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение. Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ. С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; теперь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки. В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде. Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?» Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}} — Ничего, — ответила я. На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока». Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала. Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие. Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время. Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда. Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}} === Примечания === {{Примечания}} <nowiki>[[Категория:Очерки]] [[Категория:Мемуары]] [[Категория:Вера Николаевна Фигнер]] [[Категория:Литература 1922 года]]</nowiki> qsym0jygsoytlko9akp1fugigma4mk0 5730330 5730329 2026-07-14T15:35:39Z Baraban-uragan 121071 /* 5. Отъезд в Россию */ 5730330 wikitext text/x-wiki {{Отексте | АВТОР = Вера Николаевна Фигнер | НАЗВАНИЕ = Запечатленный труд | ПОДЗАГОЛОВОК = Воспоминания в двух томах | ЧАСТЬ = Том 1 | СОДЕРЖАНИЕ = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | ДАТАСОЗДАНИЯ = | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1922 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ИСТОЧНИК = {{книга |автор = В. Н. Фигнер |заглавие = Запечатленный труд |ответственный = |ссылка = |место = М. |издательство = Мысль |год = 1964 |том = 1 |страниц = |страницы = |isbn = }} [http://az.lib.ru/f/figner_w_n/text_0080.shtml az.lib.ru], [http://narovol.narod.ru/art/lit/f1.htm Народная Воля] | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИНОВОСТИ = | ВИКИСКЛАД = | ДРУГОЕ = | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = [[Запечатленный труд (Фигнер)/Том 2|Том 2]] | КАЧЕСТВО = 3 <!-- оценка по 4-х бальной шкале --> | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-old | СТИЛЬ = text }} == Запечатленный труд == {{heading|4|Воспоминания в двух томах}} == Том I == === Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» <br> (1921—1922 годы) === В безрадостные дни бездействия меня утешала мысль, что есть общественное дело для меня — издание книги, которая запечатлела бы опыт той полосы революционного движения, в которой я принимала личное участие. Теперь, после многих неудач и отсрочек, первая часть этой книги выходит наконец в свет. Сердцевину ее составляет период 1876—1883 годов, когда последовательно и в преемственной связи действовали две организации: тайное общество «Земля и воля» и партия «Народная воля», представляющие после опыта «хождения в народ» дальнейшие стадии эволюции нашего революционного движения. Перебирая имена землевольцев и народовольцев, находящихся в живых, я не встречаю никого, кто прошел бы чрез весь этот период: каждому недостает того или другого звена или некоторых годов которого-нибудь из них. В этом отношении мое положение исключительное: в 1876 году я участвовала в выработке программы «народников», которая легла в основу деятельности революционных сил, объединившихся в тайное общество «Земля и воля». С другой стороны, я была последним членом Исполнительного комитета «Народной воли», арестованным в 1883 году, когда из инициаторов и основоположников этой партии, входивших в Комитет, на свободе в России не оставалось уж никого. Кому же, как не мне, худо ли, хорошо ли проследить в рамках личного участия и переживания путь, которым шли мои товарищи, отдавшие революционному движению свою жизнь? {{P|40|1}} Едва я вышла из Шлиссельбургской крепости, как друзья и знакомые, в особенности основатель журнала «Былое»<ref>Журнал [[w:Былое (журнал)|«Былое»]] посвящен истории русского освободительного движения. Был основан в 1900 году [[w:Бурцев, Владимир Львович|В. Л. Бурцевым]] (в прошлом [[w:Народная воля|народоволец]], затем был близок к [[w:Партия социалистов-революционеров|эсерам]], после Октябрьский революции — белоэмигрант). В 1900—1904 годах за границей вышло шесть номеров журнала в основном с материалами о «Народной воле». С января 1906 года ежемесячный журнал «Былое» выходил в Петербурге под редакцией [[w:Богучарский-Яковлев, Василий Яковлевич|В. Я. Богучарского]], [[w:Щёголев, Павел Елисеевич|П. Е. Щеголева]], В. Л. Бурцева, в нем печатались статьи об освободительной борьбе в России с начала XVIII века до революции 1905—1907 годов. Журнал пользовался популярностью среди читателей и выходил большим для тех лет тиражом — до 30 тысяч экземпляров. Неоднократно подвергался репрессиям властей и в 1907 году был закрыт на десятом номере. В 1908—1913 годах Бурцев возобновил заграничное издание «Былого» (№ 7—15). С июля 1917 года журнал вновь стал издаваться в Петрограде. До начала 1926 года, когда журнал прекратил свое существование, вышло 35 номеров. Редактором «Былого» после Октябрьской революции был П. Е. Щеголев.</ref> В. Л. Бурцев, стали настаивать, чтобы я писала. Но я не была в состоянии заняться этим в то время. Выход на свободу после 22 лет заточения был великим переломом в жизни: потрясение охватывало и физическую, и духовную сторону организма. Нервы, привыкшие к тишине, одиночеству и однообразию обстановки, не могли справиться с наплывом новых впечатлений. Не говоря о явлениях и встречах более или менее ярких и внезапных, даже самые обыденные, нормально ускользающие от внимания людей свободных вызывали у меня реакцию до болезненности сильную: они раздражали и мучили меня. Приходилось перевоспитывать себя и медленно приспособляться к обстановке и условиям, которые за двадцатилетие стали непривычными и по своей непривычности тревожными; а в области духовной мучительно стоять перед категорическими и от шумихи жизни совершенно оголенными вопросами: как жить? чем жить? зачем жить? Не буду останавливаться на этой послетюремной психологии. Во второй части книги, в главе «С горстью золота»<ref>Глава XIII «С горстью золота среди нищих» из третьей книги воспоминаний В. Фигнер в настоящее издание не включена. — См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том III, М., 1932.</ref>, о моем тогдашнем настроении сказано достаточно. Не обращать взор назад — смотреть надо было в настоящее и в нем искать свое место в жизни. И я смотрела, искала. Одна из попыток войти в жизнь, приладиться к ней описана в той же главе второй части; о двух других, быть может, напишу потом. Попытки кончились неудачей. В 1913 году я осталась перед пустотой: не было у меня ни работы революционной, ни деятельности общеполезной — ничего. Тогда я обратилась к работе, о которой напоминали друзья и давно думала я сама. Я начала писать. В то время я жила за границей, и условия для работы сложились самые благоприятные: уют уединенного{{P|42|1}} жилища на полугоре у Женевского озера; неподвижная красота вековечных гор, темнеющих на горизонте; изменчивая роскошь вечерних красок надозерного неба; одиночество и тишина, рождающие духовную сосредоточенность, в которой легко прислушаться к голосам прошлого. Начав с очерка, развития моей личности до 1872 года, когда я поступила в Цюрихский университет и познакомилась впервые с западноевропейским рабочим движением и с учением социалистов, я описала первый революционный кружок, в который вступила за границей, а потом оставление университета, отъезд в Россию и участие в качестве активного члена в деятельности русской социалистической партии вплоть до образования в 1879 году «Народной воли». Тут я остановилась: что-то мешало мне, говорить о «Народной воле», об Исполнительном комитете и выступлениях его в борьбе с самодержавием. Я не могла сразу найти язык, которым надо было говорить об этом ярком периоде нашего прошлого. Теперь мне кажется, что препятствием, быть может, был размах, который приняло революционное движение за время моего отсутствия из жизни; выступление на политическую арену рабочих масс слепило меня: историческая перспектива мешала говорить языком участника и очевидца. На время пришлось оставить эту тему, и я сразу перешла к эпилогу деятельности Исполнительного комитета — к Шлиссельбургу, а в нем взяла некоторые моменты, психологическая сторона которых не была затронута или была мало освещена товарищами, писавшими до меня ([[w:Волкенштейн, Людмила Александровна|Волкенштейн]], [[w:Панкратов, Василий Семёнович|Панкратов]], [[w:Новорусский, Михаил Васильевич|Новорусский]], [[w:Ашенбреннер, Михаил Юльевич|Ашенбреннер]])<ref>Воспоминания [[w:Орешек (крепость)|шлиссельбуржцев]] печатались в журнале «Былое», некоторые из них вышли отдельными изданиями. — См. Л. А. Волкенштейн, Из тюремных воспоминаний, Л., 1924; В. С. Панкратов, Жизнь в Шлиссельбургской крепости. 1884—1898, Пг., 1922; М. В. Новорусский, Записки шлиссельбуржца. 1887—1905, М., 1933; М. Ю. Ашенбреннер, Шлиссельбургская тюрьма за 20 лет, от 1884 по 1904. «Былое», 1906, № 1, и др.</ref>. Европейская война прервала эту работу: я не хотела оставаться вне пределов России во время этой бойни и в феврале 1915 года отправилась через Балканские государства на родину, но не взяла с собой рукописей: я боялась, что они пропадут, если на границе меня арестуют. Действительно, несмотря на заверения, сделанные тогдашним министром внутренних дел Маклаковым моему брату Николаю, что я не подвергнусь никаким неприятностям, в Унгени меня арестовали и препроводили {{P|42|1}}в Петербург, в охранку. Дело ограничилось, однако, тем, что после допроса и десятидневного пребывания в Выборгской тюрьме меня прикрепили на жительство в Нижнем Новгороде и отдали под надзор полиции. Возьми я рукописи с собой, брату, пожалуй, удалось бы выручить их из рук департамента полиции. Случилось худшее: вот уже шесть лет я все еще не могу получить их из-за границы. Фактически весь сделанный труд для меня пропал, и для теперешнего издания я должна была написать все наново. В одном мне посчастливилось: после Февральской революции 1917 года раскрылись тайники департамента полиции и архивы судебных учреждений. Среди различных документов неутомимый деятель по историческим раскопкам Бурцев нашел и показания, написанные мною в 1883 году, после ареста. В тот момент 1883 года я была в совершенно особом положении и настроении. Жизнь кончалась: наша деятельность была такова, что ни я, ни кто другой из ближайших товарищей моих не могли думать, что когда-либо выйдем из тюрьмы. Мы должны были умереть в ней. А взволнованная душа была полна живых откликов только что конченной борьбы, и громко звучало идеалистическое чувство по отношению к товарищам, которые сошли со сцены. Для жизни, для современности мы умирали, но ведь было будущее для тех, кто пойдет за нами, и для них хотелось запечатлеть свои чувства, сохранить след нашей жизни, наших стремлений, побед и поражений. И для этого будущего в тиши Петропавловской крепости я написала свои показания. Я могла говорить свободно. Фактическая сторона деятельности Исполнительного комитета была известна: она происходила на глазах у всех, и с 1879 года перед лицом суда прошел целый ряд политических процессов: более 70 человек — членов партии «Народная воля», и в том числе весь цвет Исполнительного комитета, — были отправлены на каторгу, на поселение и на эшафот. Но я довела рассказ только до события 1 марта 1881 года. О дальнейшем по условиям времени я не могла и не хотела говорить. {{P|43|1}} Прошло 34 года со времени написания этих показаний, и, когда [[w:Бурцев, Владимир Львович|Бурцев]] доставил мне копию с них, я почувствовала глубокое удовлетворение — мне не пришлось жалеть, что они написаны. Я была рада, что они сохранились: они так верно отражали мое отношение к революционному делу, так полно выражали мои чувства не только в прошлом, но и 34 года спустя, что в них, в этих показаниях, я нашла как раз тот язык, который не давался мне для описания «Народной воли» в 1913—1914 годах; с этим документом в руках я могла приступить к продолжению работы, которую прервала тогда. В этой работе, сохраняя в точности текст показаний, я широко воспользовалась ими везде, где было возможно; но там, где изложение было слишком кратко, я ввела необходимые дополнения, некоторые характеристики и целые главы, которые по условиям 1883 года не могли войти в рассказ, а затем продолжила его до моего ареста, заключения в Петропавловскую крепость и вручения обвинительного акта, которым вместе с другими членами партии я предавалась Петербургскому военно-окружному суду. Будь заграничные рукописи в России, у меня было бы совершенно обработанное, готовое к печати целое. Но их не было, а условия печатания из года в год становились все хуже и хуже. Надо было спешить, и, чтоб не откладывать дела на неопределенно долгое время, пришлось все автобиографическое начало, оставленное в Швейцарии, написать вторично и притом многое сократить, некоторые главы опустить совсем, а для описания студенческих годов ограничиться беглыми страницами показаний. Вследствие всего этого теперешнее издание выходит в более сокращенном виде, чем оно предполагалось семь лет тому назад. Что же касается второй части, заключающей Шлиссельбург, то время выхода ее будет зависеть как от общих условий печатания в России, так и от того, когда мои заграничные рукописи попадут наконец в Россию. Я уже говорила, что главные моменты нашего заточения в крепости я описала, находясь в Швейцарии; и то, что удалось воскресить, вновь пережить и воплотить в соответствующую форму в благоприятных условиях маленького городка Швейцарской республики, не может быть воспроизведено теперь, когда нет ни необходимого настроения, ни обстановки, сколько-нибудь подходящей для этого<ref>Предисловие к первому изданию «Запечатленного труда» написано Верой Фигнер в конце 1921 года. Начало 20-х годов было тяжелым временем для молодой Советской России: гражданская война и военная интервенция, разруха, голод. Вера Николаевна на себе испытала все эти тяготы. Из Петрограда, где она, как и все, жила на осьмушке черного хлеба, Фигнер едет в 1919 году к родным на Орловщину, чтоб «подкормиться» и поправить здоровье. Вместо поправки ее ожидала трагическая смерть двух близких людей — сестры и племянницы. Вера Николаевна остается в полном одиночестве, без родных и близких, без средств к жизни и без всяких надежд выбраться из Севска в связи с развалом транспорта. Только в начале 1920 года друзья помогли ей приехать в Москву. В подобных условиях, конечно, не было ни «обстановки», ни «настроения» для того, чтобы сосредоточиться на прошлом и запечатлеть его.</ref>. {{right|''Вера Фигнер''}}{{P|45|1}} === Глава первая === ==== 1. Семья ==== Я родилась 7 июля нов. ст. 1852 года в Казанской губернии в дворянской семье, имущественно довольно хорошо обставленной. Мать моя, Екатерина Христофоровна, получила обычное в ее время домашнее воспитание и была дочерью тетюшского уездного судьи Куприянова, который за свою жизнь успел растратить большое состояние. Имея более 6000 десятин земли в Уфимской губернии, кроме того, что он имел в Тетюшском уезде, он оставил после смерти свои дела в таком беспорядке, что наследники сочли за лучшее отказаться от этого наследства, так как сумма долгов дедушки не могла быть определена. Мой отец, Николай Александрович Фигнер, воспитывался в Корпусе лесничих и по окончании курса служил лесничим сначала в Мамадышском уезде, потом в Тетюшском, а после освобождения крестьян вышел в отставку, чтобы стать мировым посредником, и оставался им вплоть до упразднения этой должности. В семье, кроме двух мальчиков, рано умерших, нас было шестеро. Как отец, так и моя мать были люди очень энергичные, деятельные и работоспособные; крепкие физически, они отличались и волевым темпераментом. В этом отношении они передали нам хорошее наследие: я — старшая — принимала участие в революционном движении в один из самых ярких периодов борьбы против самодержавия, была приговорена к смертной казни и сделалась узницей Шлиссельбурга. Сестра [[w:Фигнер, Лидия Николаевна|Лидия]] была членом революционной организации, занимавшейся социалистической пропагандой среди фабричных рабочих<ref>Л. Н. Фигнер была членом [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]] (кружок «москвичей»: [[w:Бардина, Софья Илларионовна|С. И. Бардина]], Л. Н. Фигнер, [[w:Александрова, Варвара Ивановна|В. А. Александрова]], [[w:Каминская, Берта Абрамовна|Б. А. Каминская]], [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|И. С. Джабадари]], [[w:Зданович, Георгий Феликсович|Г. Ф. Зданович]] и др.), сложившейся в результате объединения в начале 1875 года цюрихского кружка «[[w:фричи (кружок)|фричей]]» и кружка грузинских студентов, обучавшихся в Петербурге и за границей. Революционные [[w:Народничество|народники]]-интеллигенты привлекли в организацию передовых рабочих П. А. Алексеева, И. В. Баринова и др. Центр организации находился в Москве (отсюда — «москвичи»). Главная цель ее — свержение самодержавия. В своей деятельности «москвичи» делали упор на пропаганду среди рабочих, надеясь из среды их подготовить пропагандистов для деревни. Для этого Бардина, Фигнер, Каминская и некоторые другие революционерки поступили простыми работницами на фабрики. В апреле 1875 года московская группа была разгромлена, к осени — вся организация. Ее участники судились по «[[w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти]]».</ref>, и судилась вместе с [[w:Бардина, Софья Илларионовна|Бардиной]] и Петром Алексеевым по «процессу 50-ти», который в свое время произвел глубокое впечатление на молодежь и либеральные круги общества<ref>«Процесс 50-ти» проходил в феврале — марте 1877 года в Петербурге в Особом присутствии Правительствующего сената. Он был необычным во всех отношениях: по числу подсудимых, по их составу и по характеру преступлений. Из 50 подсудимых — 16 женщин, молодых — не старше 25 лет — и, как правило, интеллигентных, из обеспеченных семей. Софья Бардина и Лидия Фигнер — дочери землевладельцев, у сестер Любатович отец — московский фабрикант, сестры Субботины — богатые помещицы. Чистота побуждений, молодость, убежденность подсудимых производили сильное впечатление. Речи Бардиной и Петра Алексеева, ставшие центральным моментом процесса, были напечатаны в подпольной типографии «[[w:Земля и воля|Земли и воли]]» и широко распростра{{P|413|1}}нялись. Вере Фигнер передали стихотворение умиравшего [[w:Некрасов, Николай Алексеевич|Н. А. Некрасова]] «Смолкли честные, доблестно павшие…» (народники связывали появление этого стихотворения с «процессом 50-ти»; в настоящее время существует мнение о том, что оно написано Некрасовым в 1872 году в ответ на разгром Парижской коммуны). Ходило по рукам стихотворение Я. Полонского «Узница», посвященное, вероятно, Лидии Фигнер. Приговором суда 9 мужчин и 6 женщин отправлялись на каторгу (П. Алексееву — 10 лет, С. Бардиной — 9 лет, Л. Фигнер — 5 лет). Под влиянием общественного мнения приговор был смягчен и первоначальную каторгу для женщин заменили ссылкой. Остальные подсудимые приговаривались к менее тяжелым наказаниям. Интересный очерк о «процессе 50-ти» написан В. Н. Фигнер. (См. Вера Фигнер, Полн. собр. соч. в семи томах, том V, М., 1932.) Материалы процесса опубликованы в 1906 году. («Процесс 50-ти», с предисловием В. Каллаша, М., 1906.)</ref>. Она была осуждена на каторгу, которую Сенат заменил лишением особых прав и преимуществ и ссылкой на житье в Восточную Сибирь. Брат Петр был крупным горным инженером на металлургических заводах Пермской и Уфимской губерний и состоял директором Богословского завода. Мой брат [[w:Фигнер, Николай Николаевич|Николай]] сделал блестящую карьеру, став знаменитым певцом-тенором. Он первый, преобразуя оперу, не только пел, но и играл в ней и дал за свою 25-летнюю артистическую деятельность сотням тысяч людей эстетическое наслаждение. Сестра [[w:Фигнер, Евгения Николаевна|Евгения]] была участницей процесса [[w:Квятковский, Александр Александрович (народоволец)|Квятковского]]<ref>А. А. Квятковский — член Исполнительного комитета «Народной воли», осуществлял связь между Исполнительным комитетом и [[w:Халтурин, Степан Николаевич|С. Н. Халтуриным]], готовившим с лета 1878 года [[w:Взрыв в Зимнем дворце|взрыв в Зимнем дворце]]. 24 ноября 1879 года в общественной квартире народовольцев (Петербург, Лештуков переулок, 13), где жили Квятковский и Е. Н. Фигнер (под фамилией Побережная), был произведен обыск. Полиция обнаружила банки с динамитом, запас типографской бумаги, номера «Народной воли». Квятковский успел уничтожить наиболее важные документы, но план Зимнего дворца, на котором царская столовая была отмечена крестиком, попал в руки полиции. Когда 5 февраля 1880 года Халтурин произвел взрыв в царском дворце, жандармы расшифровали план, найденный у Квятковского, — это решило его судьбу. Квятковский и Е. Фигнер судились Петербургским военно-окружным судом по «процессу 16-ти» с 25 по 31 октября 1880 года. Это был первый судебный процесс народовольцев. На нем разбирались: дело о взрыве царского поезда под Москвой в ноябре 1879 года (обвиняемый [[w:Ширяев, Степан Григорьевич|С. Ширяев]]), дело о взрыве в Зимнем дворце (обвиняемый А. Квятковский), дело о первой типографии народовольцев, разгромленной полицией в январе 1880 года при вооруженном сопротивлении революционеров (С. Иванова, Н. Бух и др.). К процессу были привлечены [[w:Зунделевич, Аарон Исаакович|А. И. Зунделевич]], [[w:Пресняков, Андрей Корнеевич|А. К. Пресняков]] и др. Подсудимым через защитников удалось передать на волю несколько писем. Письмо Квятковского сестре заканчивалось стихами: Милый друг, я умираю, // Но спокоен я душой // И тебя благославляю — // Шествуй тою же стезей. (Стихи были перепечатаны в № 4 «Народной воли» в статье «Памяти Квятковского».) Приговором суда 5 подсудимых были приговорены к смертной казни, из них казнены двое: А. А. Квятковский и А. К. Пресняков (4 ноября 1880 года в Петропавловской крепости); С. Г. Ширяев умер в Алексеевском равелине (18 августа 1881 года); Е. Н. Фигнер была лишена всех прав состояния и отправлена на поселение в отдаленнейшие места Сибири.</ref> по делу о взрыве в Зимнем дворце в 1880 году и получила лишение всех прав состояния и ссылку в Сибирь на поселение. Младшая сестра моя [[w:Фигнер, Ольга Николаевна|Ольга]], очень способная и энергичная, мало принимала участия в революционном движении; выйдя замуж за врача Флоровского, она последовала за ним в административную ссылку в Сибирь и вместе с мужем занималась культурно-просветительной деятельностью в Омске, потом в Ярославле, а после смерти мужа — в Петербурге. В Сибири сестры Лидия и Евгения вышли замуж за бывших политических каторжан [[w:Стахевич, Сергей Григорьевич|Стахевича]] и [[w:Сажин, Михаил Петрович|Сажина]], людей, выдающихся по своему уму, образованию и энергии. ==== 2. В лесу ==== Первые годы жизни — до шести лет — я провела не в городе, не в деревне, а в лесу… Куда ни кинь взгляд — всюду деревья и нигде человеческого жилья. На север — ровная, убегающая невесть куда вдаль, темнеющая полоса чернолесья, скрывающая горизонт… На западе никогда не видать вечерней зари заходящего солнца… На восток — неправильные фестоны леса, то низбегающие, то восходящие по слабоволнистой местности… Только на юге выйдешь в открытое поле, чуть-чуть повышающееся к линии небосклона и зеленеющее лугами… И нигде, насколько глаз видит и ухо слышит, никакого признака бытия человека: ни дыма из трубы, ни {{P|48|1}} лая собаки или отдаленного звона с высоты деревенской колокольни. …Бил колокол. Колокол был у нас на дворе дома лесничего, и звон колокольный был печален. Подвешенный на высоком столбе, этот колокол размеренным жалобным звоном словно кого-то хоронил, стонал и звал своим стоном к дому того, кто отважился войти в лес и… заблудился в лесу дремучем. И в открытом месте, на всем поле зрения все было мертвенно-пустынно, лежало без человека: не видно было труда его… земля растила траву; на лугах расцветали цветы, но никогда не желтела рожь, не белела гречиха. «На сорок верст кругом живой души нет», — говорила старая няня Наталья Макарьевна, и говорила с тоской неудовлетворенной потребности в близости к людям, в соседстве и общении с ними. Старая няня, быть может, и ошибалась насчет 40 верст, и 40 верст относились только к городу Мамадыши, в уезде которого лесничим служил отец и сторожил казенное добро — безбрежную лесную дачу. Во всяком случае за все годы я не помню, чтобы кто-нибудь сторонний забрел в нашу лесную глушь. Приезжали к отцу только «объездчики» «из леса» с докладами о порубках. Их я запомнила: они привозили зайцев, которых няня вялила и сушила на подволоке, а потом угощала нас лесным лакомством… Странная, полная своеобразных эмоций была эта жизнь — жизнь молодой семьи лесничего, одинокая, жуткая от близости леса и дальности людей, в доме, заброшенном на окраину многоверстной казенной рощи, которой заведовал отец. «Дремучий лес» был тут, сейчас за конюшней. Не было огорода, не было сада. Двор, обнесенный сплошным тесовым забором, похожий на деревянный ящик, и дом, крепко сбитый из толстых бревен, без обшивки снаружи и штукатурки внутри — все говорило об одном: как бы отгородиться, как бы укрыться от опасного соседа с его «лихим» человеком и «диким» зверем. {{P|49|1}} «Одни-одинешеньки во всей округе! А в лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи», — говорит няня, вторят крепостные девушки, Катерина и Дуняша, шепчет крепостная девочка, 9-летняя Параша, боится мать, верю я… Отец часто и подолгу отсутствует: объезжает казенную рощу. Когда он дома, никто не боится: у отца в кабинете есть ружье — все спокойны. Но когда отца нет, что делать? В доме одни женщины и дети. Темный, стихийный страх от мала до велика охватывает всех. Единственный представитель физической силы — крепостной повар Прокофий; в случае «нападения» все надежды на него. Подавленный при дневном свете страх из простой опасливости превращается в острую жуть, когда наступает темнота ранней ночи. Мать — невообразимая трусиха и первая заводчица, заражающая своим настроением всех домашних. Прежде чем лечь в постель, часов в 9 вечера, она берет оплывающую сальную свечу (няня сама «лила» их) и обходит темные, неосвещенные комнаты в сопровождении служанок; освещает все углы и закоулки в боязливом ожидании: вот-вот откроет тут или «под лестницей» спрятавшегося чужого человека; заглядывает под диван, под кровати, особенно под кровати, где всего легче может притаиться страшный «разбойник» с большим «кухонным» ножом в руке… Каждую минуту она готова шарахнуться и закричать «не своим голосом» от ужасной встречи. С бессознательным эгоизмом Катерину мать кладет спать поперек двери своей спальни, чтобы «разбойник» не мог войти, не разбудив спящей; Парашу, спавшую мертвым сном деревенской девочки, укладывали с той же целью на полу неподалеку от детской кроватки. Прокофий, как сильный и самый храбрый, спал для общего успокоения непробудным сном на ларе в самом опасном пункте — у входной двери, запертой на ключ, на крючок и задвижку. «В лесу — разбойники… В лесу — беглые… В лесу — медведи…» Да, медведи, и доказательство тому — большая бурая шкура с лапами у двуспальной кровати матери. {{P|50|1}} Я верю: ночью идет своя особая жизнь. Кошка, которую я тискала днем, может ночью отплатить мне. Может прийти и, «вцепившись в горло», задушить своими когтистыми лапками. И кукла, которой я совсем не нарочно оторвала руку и разбила голову, оживет и явится, чтобы сделать мне то, что я ей сделала. А медвежья шкура? Очень просто: она тоже может ожить — зашевелится… встанет на лапы… и… и… «Скрипи… скрипи, липова нога», — говорит медведь в сказке. «Идет, нейдет — переваливает», — рассказывает мамочка. Отрубил мужик медведю ногу и отнес жене. Приставил медведь себе ногу деревянную… И пошел медведь к бабе в деревню. {{poemx1|| Скрипи, скрипи, липова нога! По деревне все спят… Одна баба не спит: Мое мясо варит… На моей шкуре сидит… Мою шерстку прядет… Приду… приду… съем!}} Мать делает зверскую физиономию, страшно разевает рот и быстро закрывает его, щелкнув зубами… …Смотришь при свете лампадки на шкуру медведя… Смотришь пристально, долго… и кажется… что-то меняется, и она… начинает… пошевеливаться… А в лесу!.. В лесу, конечно, медведи знают, что у нас в комнате медвежья шкура… Чуткие они — медведи-то. Чуют своего… чуют издалека. И тянет их, тянет к нам, к дому… Придут… придут съесть… …Днем медведей из леса не боятся. Зато змей в нем видимо-невидимо! «Они и в дом заползают: их можно и в постельке найти!..» «Ты хочешь спать лечь — хвать, под одеялом-то уж ли, змея ли — упаси господи!» Однажды, когда я играла на дворе у качелей между двумя деревьями, на колени ко мне вполз уж. Все, кто был тут, разбежались: они побежали молока искать… потому что, «если ужу да молока показать», он тотчас оставит человека и пойдет пить… Пока бегали, а я, застыв от испуга, сидела недвижима, уж сполз в траву; принесли молока на блюдечке, а ужа и след простыл… «Упаси господи в лес зайти!» — стращала няня Макарьевна и глаз не спускала, чтобы мы за ограду двора не выбежали… "Упаси господи! Лес страшный, дремучий, конца-края нет! Зайдешь — не выйдешь! Думаешь, по солнышку дорогу домой найдешь? Как бы не так — солнышка там не видать… Думаешь, домой повернул, к дому идешь, ан все от дому, все от дому уходишь!.. Возьмешь вправо — будто тут дорога-то… Нет! Возьмешь влево — все не так. Вот и кружишь, кружишь взад и вперед, туда-сюда, в сторону, пока сил лишишься. Ночь придет, зги не видать, а лес-то все гуще, гуще… деревья большущие, в три обхвата… Валежник, трущоба невылазная: о пни спотыкаешься, кусты царапают — не продерешься; колют сучья, по лицу хлещут… В самую что ни на есть глушь зайдешь… А там, в глуши-то, поляна, и на поляне — разбойники… Шайка, и атаман с ними… у костра лежат… грабленое делят. …Или идешь, идешь… оторопь берет. Стал… прислушался… «вдруг что-то хрустнуло — медведь выходит… Встал на задние лапы да тебя и сгреб…» Только раз помню: {{poemx1|| Весь окутан листвой, Изумрудной стеной Великан-лес стоял…}} Стоял без угроз, не пугающий… без «разбойников» и «беглых»; без «медведя» и «заблудившегося», гибнувшего в его дебрях… И это был последний день, когда я «дремучий» лес видела, — день, когда я «прощалась» с ним . Параша ведет меня за руку вдоль извилистой, облитой летним солнцем веселой опушки леса: он у нас слева. Мы идем лугом: трава высокая, и цветы {{P|52|1}} цветут. Высоко стоит солнце на небе, и, мне кажется, его бледную голубизну я вижу и теперь. Горячие лучи льются на деревья, на траву и пекут мое ничем не покрытое темя… Вот легкий спуск — и мы в лесной ложбине, точно в чайном блюдечке, перед нами круглый, плоский естественный резервуар, и вода в нем неглубокая и прозрачная — на дне все мелкие камешки наперечет… Стоим… Глядим… «Прощаемся»… Завтра мы едем: отца переводят в другой уезд. И тут же я вижу смерть: в тени деревьев близ воды лежит красный теленок. Лежит и умирает. Подогнул ноги, положил морду на землю и не двигается. На глазах — пелена смерти… И муха опустила хоботок, в каплю гноя в углу глаза. {{P|53|1}} ==== 3. Няня ==== Оставив мамадышский лес и переехав в Тетюшский уезд, мы поселились безвыездно в деревне. Сначала это было имение дедушки — Христофоровка, переданная матери, пока она воспитывала двух младших сестер своих. Когда они выросли, а дядя Петр Христофорович, бывший артиллерийским офицером, вышел в отставку, чтобы жить в деревне и служить по земским выборам, мать передала им Христофоровку, а мы переехали в село Никифорово, где матери досталась земля, составившая вместе с отцовскими прикупками 520 десятин. Здесь, в неживописной ровной местности с рекой в одной и маленьким лесом в двух верстах, стояли два флигеля с палисадником, в котором росла только сирень. Все приходилось устраивать наново: старый дедушкин дом перевезли из Христофоровки, а в разведенном саду пришлось ждать тени целую четверть века. В противоположность этому в Христофоровке, где мы прожили более четырех лет, был прекрасный старый сад. К культивированной части, занятой фруктовыми деревьями и ягодными кустами, примыкал парк, который заключал все, чего можно было желать: в нем были и крутые склоны, и подъемы, тропинки и глубокие овраги, на дне которых били роднички; полузаросшиий пруд, светлые поляны с разбросанными кое-где молодыми березками, густые заросли лесной чащи, где зрела костяника и рос красивый папоротник, о котором говорили, что один раз в сто лет он цветет в ночь на Ивана Купалу. В парке, как и в лесу, можно было найти все; ягоды, грибы, орехи, рябину и черемуху; для нас, детей, было полное раздолье. Вероятно, обстановка детства — сначала лес, а потом чудный сад и парк — положила основу той потребности в общении с природой, которая во всей свежести живет во мне и до сих пор. В христофоровском парке было столько интересного, увлекательного, а наша собственная детская компания была настолько велика, что мы не нуждались {{P|54|1}} ни в поездках куда-либо, ни в обществе других детей. И как в «лесу» мы по необходимости жили изолированной самодовлеющей ячейкой, так и в Христофоровке не имели сношений ни с соседями, которых не было, ни с крестьянским населением деревни дворов в 20, смежной с усадьбой. Облик няни, имевшей громадное значение в нашем детстве, смутный в «лесу», с переездом в Христофоровку приобретает определенные черты. Няня, как я ее помню, была уже стара. «Седьмой десяток идет», — отвечает, бывало, когда ее спросишь о летах. И этот седьмой десяток, кажется, был бесконечен, потому что, сколько и когда бы ее ни спросили, вплоть до самой смерти, все ей был седьмой десяток, и когда я была маленькой, и когда выросла большой… вышла из института, вышла замуж, няня все твердила: «Седьмой десяток». И так как ей, кажется, не было причин скрывать свои годы, то справедливость заставляет думать, что она искренне забыла свой возраст или сбилась со счету. Во всяком случае няня была еще чрезвычайно бодрая, деятельная старушка и не покладая рук работала на господ: варила варенье, маринады, пастилу, брагу, заготовляла наливки и всевозможные запасы фруктов, ягод и грибов на зиму; плела на коклюшках прекрасное кружево и вязала тончайшие — все в узорах — чулочки, которыми не побрезговала бы любая красавица. Как сейчас помню ее небольшую с чулком в руках, немного сгорбленную фигуру, с маленькими светло-голубыми глазами и крупным носом, на котором восседают пребольшие и пребезобразные, древние, как и она сама, очки в медной оправе. Когда в России пошла «цивилизация» (а она пошла со времени освобождения крестьян) и расползлась повсюду, то мы как-то миром-собором уговорили няню сняться в фотографии. Няня любила старые времена и относилась отрицательно ко всем новшествам, видя в них дьявольское наваждение и признаки близости светопреставления. Много нужно было хлопот и упрашиваний, чтобы затащить ее к фотографу. Там в решительную минуту {{P|55|1}} от страха и смущения она так выпучила глаза и сжала губы, что на ее портрет нельзя было смотреть без смеха. Да, надо сказать правду, няня не была красива, но сама-то она была другого мнения на этот счет, по крайней мере относительно прошлого… Когда мы подросли, то иногда задавали ей довольно нескромный вопрос: «Няня! Почему ты не вышла замуж?..» Няня как-то загадочно смотрела вдаль и, помолчав с минуту, отвечала ничего не значащим: «Так!» А затем, внезапно оживляясь и как бы боясь, чтоб мы не приписали ее девичества ненадлежащей причине, прибавляла: «А красавицей была: глаза голубые… волосы черные, как смоль, кудрями вились по сю пору!» — и она указывала на место, где под кофточкой должна была находиться ее талия, — «а грудь — во какая!» — и она отставляла руку на пол-аршина от своей высохшей груди. Этот последний наивный аргумент был столь убедителен, что мы приветствовали его дружным взрывом хохота, а няня, глянув на нас, бросала полусердитое: «Озорники» — и углублялась в чулок. Но, как бы там ни было в прошлом, мы, дети, и в настоящем не променяли бы ее ни на какую писаную красавицу. Какое удовольствие, бывало, усевшись бесцеремонно к ней на колени, шлепать детскими ручонками по ее шее или, охватив голову, осыпать постепенно поцелуями все это старческое лицо: низкий лоб, морщинистые щеки и маленькие выцветшие глаза!.. К тому же у няни был такой славный мелодичный голос! Она никогда не пела, по крайней мере я не помню этого. Она только рассказывала — сказки рассказывала. Да и сказок-то она знала немного. Если сказать всю правду, то всего, кажется, одну-единственную; я только одну и помню: злая мачеха-царица превращает нелюбимого пасынка в козленка… отец, не зная этого, велит заколоть козленка для пиршества… но Аленушка, сестра царевича, спасает брата, разрушая чары мачехи в самую решительную минуту, когда: Котлы кипят кипучие Ножи точат булатные. Ах, как хорошо рассказывала няня эту сказку! Удивительно хорошо! Никогда, бывало, не устанешь слушать ее. Должно быть, именно ради мелодии этого старческого речитатива, звучавшего какой-то необыкновенной искренностью и наивностью, любили мы слушать ее. А еще няня любила поговорить о разбойниках, о беглых, о злодействах известного Быкова, о кладах, которых видимо-невидимо кругом, под землей. Беглые и клады были положительно слабостью няни. В каждом лесочке, в каждом овраге чудились ей их скрытые убежища и местонахождение. Но разве одни рассказы привлекали нас к няне? У нее всегда был лакомый кусок для нас — всякие сласти: заповедные баночки с груздочками, рыжиками и вареньем, всегда кипел самоварчик и была мята и малина, чтобы напоить, если головка болит или глазки невеселые… Был, наконец, заветный желтый сундук, предмет всех детских вожделений… Там, в этом сундуке, который раскрывался в особенно добрые минуты, на крышке виднелись налепленные картинки с конфет, которые мы великодушно дарили няне, съев содержимое, и теперь имели вновь прелесть новизны для нас… В сундуке, как у прохожего венгерца, лежали накопленные десятками лет различные материи, шерстяные и ситцевые, с цветочками и без цветочков, подаренные дедушкой, мамочкой, дядей и историю которых мы охотно выслушивали. Там же хранились разные табакерки, коробочки и прочая дребедень, которую дети так любят рассматривать, дай только волю их рукам и не стесняй любознательности. Но все это пустяки, а дело-то в том, что няня в первые десять лет нашей жизни была единственным существом, с которым мы чувствовали себя свободно и которое не ломало нас; она одна, как умела и как могла, любила и ласкала нас, ее одну мы могли любить и ласкать без стеснения. В семье нас держали строго, очень строго: отец был вспыльчив, суров и деспотичен… Мать — добра, кротка, но безвластна. Ни ласкать, ни баловать, ни даже защитить перед отцом она нас не могла и не смела, а безусловное повиновение и подавляющая дисциплина были девизом отца. Откуда он набрался военного духа, {{P|57|1}} право, не знаю. Быть может, сам воспитывался так или эпоха «николаевщины» наложила свою печать на его личность и взгляды на воспитание — только трудно нам было. Вставай и ложись спать в определенный час; одевайся всегда в одно и то же, как бы форменное, платье; причесывайся так-то; не забывай официально здравствоваться и прощаться с отцом и матерью, крестись и благодари их после каждого приема пищи; не разговаривай во время еды и жди за столом своей очереди после взрослых; никогда ничего не проси, не требуй ни прибавки, ни убавки и не отказывайся ни от чего, что тебе дают; доедай всякое кушанье без остатка, если даже оно тебе противно; если тебя тошнит от него, все равно ешь, не привередничай, приучайся с детства быть неприхотливым. Довольствуйся молоком вместо чая и черным хлебом вместо белого, чтоб не изнежить желудка; без жалоб переноси холод… Не бери ничего без спроса и в особенности не трогай никаких отцовских вещей; если сломал, разбил или даже не на то место положил — гроза на весь дом и наказание: угол, дерка за уши или порка ременной плетью о трех концах, всегда висящей наготове в кабинете отца. Наказывал же отец жестоко, беспощадно. Весь дом ходил как потерянный после экзекуций над моими братьями. Никакая малость не проходила даром: был заведен порядок ничего не скрывать от отца; от нас требовали всегда безукоризненной правдивости, и мать показывала пример: сердце ее обливалось кровью, зная последствия наших проступков, но ни одна черта нашего поведения не утаивалась от строгости отца. А эта строгость распространялась даже на неосторожность с огнем и кипятком: если жгли руки, обваривались кипятком, падали и получали повреждения при детских проказах и затеях, к естественному наказанию — боли — прибавлялись нравственные и физические истязания от отца. Правда, девочек он не бил; не бил после того, как меня,<br> шестилетнего ребенка, за каприз в бурю при переезде через Волгу на пароме чуть не искалечил. Но от этого не было легче: мы боялись его пуще огня; одного его взгляда, холодного, пронизывающего, было достаточно, чтоб привести нас в трепет, в тот нравственный ужас, {{P|58|1}} когда всякое физическое наказание от более добродушного человека было бы, кажется, легче перенести, чем эту безмолвную кару глазами. И среди этой убийственной атмосферы казармы и бездушия единственной светлой точкой, одной отрадой и утешением была няня. Вне ее не было ни свободы, ни признания личности в ребенке как будущем человеке, ни понимания детского характера, детских потребностей… Ни малейшего снисхождения к детским слабостям — одна беспощадность и плеть… Только в комнате няни, куда отец никогда не заходил, только с ней одной чувствовали мы себя самими собой: людьми, детьми, даже господами, и притом любимыми, балованными детьми и господами. Это был своего рода храм-убежище, где униженный и оскорбленный мог отдохнуть душой. Здесь можно было излить все детские горести и обиды, найти ласку и сочувствие; зарывшись в нянины колени, выплакать горе и осушить слезы ее поцелуями. Добрая душа! Как бы без нее мы жили? Это был целый мир теплоты и нежности, непринужденной веселости, любви и преданности. И как подумаешь, что эта привязанность и нежная отзывчивость изливались в течение многих и многих лет и не на одно, а на целых три детских поколения, невольно остановишься с благоговением. Да! Целых три поколения!.. Девочкой лет шести взяли ее к дедушке Христофору Петровичу Куприянову не столько, чтоб смотреть, сколько, чтоб играть с ним: ему было года три или четыре. Вырос дедушка — выросла и няня; его отдали в ученье, а ее в девичью — учиться всяким рукодельям и домашним искусствам. Когда дедушка женился на бабушке, няню отдали молодым. Родилась мамочка, родились брат ее и три сестры. Всех их вынянчила няня. Выросла мамочка и вышла за папочку — няню отдали им. Родился брат Саша… родилась я и еще шесть человек — всех восьмерых нянчила няня и могла бы нянчить и моих детей!.. Ну не почтенная ли древность?! И няня знала себе цену: она была чрезвычайно чувствительна к тому, что ей казалось уважением и почетом. Неудовольствие, косой взгляд, простая забывчивость со стороны матери {{P|59|1}} или кого-нибудь из взрослых переворачивали ее вверх дном. Она начинала плакать и плакала до тех пор, пока мы не забивали тревоги. Затем начинались сборы: няня приводила в порядок свои пожитки и говорила, что уезжает «за Волгу». Что такое было там, «за Волгой», право, не знаю. В уме няни это, очевидно, был не географический термин, не громадный район, а определенный маленький пункт, одной ей известный, и где, по ее словам, были ее родные. Как он назывался и были ли вообще у нее родные — никто не знал, а она подробностей не сообщала. Критическое исследование, быть может, привело бы к тому, что все это было нечто в роде мифического буки, про которого детям говорят: «Смотри! Придет, придет бука… съест!» Но нам-то было страшно: мы отправлялись к матери с мольбами помириться с няней и дать ей удовлетворение. Мать шла, и дело улаживалось. Вообще, когда мы подросли и я с сестрой были уже в институте, няня из покровительницы мало-помалу перешла под покров наш. Обстоятельства изменились, а вместе с тем и роли: отец под влиянием «реформы» смягчился. Быть может, великое общественное движение, уравнивавшее раба с господином и ломавшее все нравственные и экономические отношения старого строя, пробудило лучшие стороны его натуры и она была еще настолько пластична, чтоб дозволить ему пойти по новому направлению, — во всяком случае нравственный переворот в отце был глубокий: из крепостника, каким он являлся по отношению к прислуге, к матери и к нам, он стал либералом и из человека необузданного — сдержанным. Конечно, эта перемена произошла не в один день, не в один год; я не могу указать точно времени перелома. Новые веяния доходили постепенно, влияния были незаметные. В провинцию они шли главным образом через литературу, а мой отец читал много. К тому же мать, бывшая на 15 лет моложе и вышедшая замуж совсем неразвитым по уму и характеру ребенком, к этому времени медленным житейским путем саморазвития и чтения окрепла нравственно, выросла умственно и могла уже не подчиняться, а сама влиять на отца. И это влияние было благотворно. Тогда-то мы, дети, {{P|60|1}} сблизились с нею и в самую серьезную эпоху нашего развития шли под ее руководством. Тогда и няня стала не нужна. Но мы любили ее горячо, любили и за прошлое, и за настоящее, потому что теперь мы сами могли иногда и побаловать, и защитить ее. Мы зорко следили, чтоб у няни было всего вдосталь, чтоб за обедом ей был послан хороший кусок, чтоб не забыли пирожного. Мы возмущались, что она получает всего {{дробь|1|4}} фунта чаю и {{дробь|3|4}} фунта сахару в месяц, и так как не могли добиться прибавки, то опустошали в ее пользу материнскую сахарницу. Посылали ли нас в кладовую, мы нагружали для няни карманы урюком, изюмом, миндальными орехами, а няня, считая, что господское добро пойдет господам же, то есть нам же, при случае только в претворенном виде, и правильно полагая, что у самих себя похитить нельзя, охотно принимала эти приношения. Няня получала полтора рубля, или, по ее счету, три {{P|61|1}} рубля ассигнациями в месяц. Полтора рубля! Это ни на что не похоже! Но тут уж ничего не поделаешь… Мать неумолима, а у нас самих было только по четыре рубля в год: по рублю к рождеству, к пасхе, к именинам и рождению. Папочка, вообще щедрый и подчас расточительный, кажется, считал нужным, чтобы мы учились, что денежка счет любит… Так-то мы росли да росли и не переставали любить няню. Да что мы! Мы были все-таки молодежь, дети… а ей оказывал почтение и дядюшка, ее прежний питомец, мировой судья и земский деятель. Каждый раз, когда дядя бывал у нас, перед отъездом он говорил: «Надо сходить к няне» — и поднимался наверх, поскрипывая сапогами, которые пищали под его тучным телом. Дядя входил в нянину комнату, здоровался и, грузно опускаясь на желтый сундук, начинал разговор о погоде, об урожае, о ломоте, которой страдала няня; а не то о новых временах, чтоб подзадорить ее к едкой критике «карнолинов» и прочих мод или к выражению негодования, что теперь и горничные держат себя так, что «веретеном хвост». Затем дядя говорил: «А нельзя ли, Наталья Макарьевна, табачку понюхать?» Ничем нельзя было больше угодить няне: ее лицо светлело, она вынимала из кармана серебряную табакерку, подарок дедушки, и, ударив двумя пальцами по крышке, подносила ее дяде, а тот, взяв крохотную щепотку, с серьезным видом важного дела начинал вдыхать табак то правой, то левой ноздрей, а затем раздавалось богатырское «а…а...ччхи!!». Несколько рук со смехом протягивались затем к табакерке: мы брали по понюшке, и тогда поднималось такое радостное и разнообразное «ччхи… ччхи», что, как говорится, стены дрожали… Дядя, подняв брови, смотрел поверх очков с комически-удивленным видом на племянников, а няня, заслоняя табакерку, прятала ее в карман, произнося не то ласково, не то с укором: «Озорники!», после чего дядя прощался и церемониальным маршем все спускались вниз. Через год после моего выпуска из института умер отец, и мать переехала в губернский город, где был куплен дом. Няня уехала со всеми и жила на прежних основаниях, ежегодно приезжая на лето в деревню. Потом, когда я с сестрой отправились учиться за границу, а братья должны были поступить в высшие учебные заведения, вместе с ними перебралась в Петербург и мать. Но няню оставили в деревне под предлогом смотреть за хозяйством, на самом же деле по денежным расчетам, не находя возможным дать ей в Петербурге прежние удобства и возить ее каждое лето в деревню и обратно. Осталась няня в деревне и затосковала. Обидно, да и скучно было ей: ведь любила же она всех нас и целую долгую жизнь провела неразлучно. А тут одиночество… И погибла няня. Быть может, уж пора было ей сложить свои косточки; а может быть, погибла она, как погибает старый, хрупкий мох, который живет, пока лепится на стене, хотя она совсем голая и как будто ничего не дает ему, а отколупнешь его — посохнет мох и умрет. Осталась няня жить во флигеле с семьей приказчика. Приказчик был отличный человек из бывших крепостных моего дедушки, и жена его тоже бывшая крепостная. Семья у них была большая, и няня считалась их родственницей, потому ли, что крестила детей у них («крестная» — почтенное и близкое родство в глазах людей более простодушных, чем мы), или потому, что все они были крепостными одного барина. В первую же зиму няня простудилась, схватила горячку или воспаление какое-то. Лечили ли ее — не знаю. Верно, нет. Где там, в деревне, докторов звать, ближе 20 верст и фельдшера-то нет! Заболела няня, а на душе у нее была одна мысль о нас. В бреду она вскакивала с постели, радостно махала руками и с криком: «Господа приехали! Господа приехали!» — рвалась в одной рубашке, с босыми ногами к выходной двери. Ее схватывали, укладывали; она сопротивлялась и кричала: «Что же вы не встречаете? Что же вы не встречаете их?! Разве вы не слышите: чу! колокольчик… Приехали! Приехали!»… и снова рвалась и металась. Так с этими словами «Приехали! Господа приехали!» и умерла она. Когда я возвратилась из-за границы, то съездила в деревню, чтоб повидаться с дядей, которого всегда любила, и посмотреть на родное пепелище. Я приехала с женой дяди и, пока она говорила с приказчиком о хозяйстве, обошла дом и сад. Все было пусто и уныло. Мышь пробежала торопливо по полу комнаты, в которой я присела на минуту; все углы были затканы паутиной. В саду пруд, по которому я из шалости и на зависть братьям и сестрам когда-то плавала в корыте, вооружась лопатой вместо весла, зарастал травой, и в нем пропала рыба «за отсутствием ловцов», как говорила мать. Тетка торопила отъездом, быть может, для того, чтоб сократить для меня тяжелое впечатление, которое всегда оставляет опустелый дом, который мы видели когда-то оживленным. Я попросила заехать на кладбище, которое было в стороне от дороги. Там я вышла из экипажа, перепрыгнула канавку, отделяющую деревенский погост от луга, по которому иногда прогоняется стадо. Чугунная решетка и крест стояли на могиле отца, а рядом лежала тетка и тут же няня. Невысокая полевая трава покрывала могилу; две-три березки белели своими тонкими стволами, и молодые блестящие листики трепетали в лучах заходящего солнца… И из трех могил самой дорогой была могила няни. ==== 4. Я думаю сделаться царицей ==== По словам отца, я росла очень красивым ребенком. Благодаря этому в противоположность отцу и матери, которые относились ко всем детям одинаково, посторонние взрослые, поскольку они бывали в доме, особенное внимание обращали на меня: ласкали, делали маленькие подарки и забавлялись моей болтовней. Это общение со старшими способствовало раннему и более быстрому развитию, а иногда внушало мне такие представления о себе и об отношениях ко мне, которые, говоря вообще, мало свойственны возрасту, в котором находилась я. Когда из «леса» мы ездили гостить в Мамадыши, у моей тетки со стороны отца, жившей там, целые дни проводил ее друг Андрей Андреевич Катков. Шутя и {{P|64|1}} играя со мной, он часто называл меня своей женой, а я звала его муженьком. Потом, когда мы переехали в Тетюшский уезд и мне не было еще семи лет, от него пришло письмо, которое тетя прочла вслух. Андрей Андреевич писал, что женился. Услышав это, я почувствовала себя тяжко оскорбленной. Как он смел жениться, когда называл меня женой! Это была измена, кровная обида мне, которая считала его связанным с собою. Я не расплакалась и не раскричалась: инстинкт подсказывал, что говорить об этом старшим, выказать пред всеми свое чувство нельзя. Почему нельзя, я не понимала, а просто чувствовала, что надо молчать, и молчала. Нечто в том же роде случилось и позже, когда мне было девять лет. В нашем доме появилась молодая девушка, сестра моей матери, Елизавета Христофоровна, только что вышедшая тогда из Казанского института, и с тех пор к нам в гости стали наезжать офицеры полка, квартировавшего в Тетюшах. Один из них, Ергольский, бывая у нас, немало времени посвящал мне, и я вообразила, что имею на него особые права. Однако зоркие детские глаза скоро заметили, что еще большее внимание он оказывает моей молодой тетушке. Я стала ревновать и, выбрав минуту, когда мы остались наедине на террасе, выходившей в сад, разразилась бурными упреками и сделала Ергольскому то, что называется сценой. Любопытно, что он отнесся к этой вспышке совершенно серьезно и стал успокаивать меня, вместо того чтоб маленькую дурочку поднять на смех. Если одни взрослые, а именно мужчины, своим неумеренным вниманием развивали во мне претензии женщины, другие бессознательно толкали в сторону погони за успехами в жизни. В уезде, в пяти верстах от города, в прекрасном имении Людоговке, жили две старые светские дамы, всю жизнь проведшие в Петербурге и лишь на склоне лет поселившиеся в уездной глуши, где они развлекались и день и ночь игрой в карты, на которую отовсюду съезжались гости, любившие посидеть за зеленым {{P|65|1}} столом. Младшая из сестер, Наталья Григорьевна Цельшерт, знавшая, что меня думают отдать в Смольный институт в Петербурге<ref>[[w:Смольный институт благородных девиц|Смольный институт]] — закрытое учебно-воспитательное заведение для девочек из дворянских семей — был открыт в 1764 году в Петербурге при Воскресенском — Смольном женском монастыре. В нем девочки в возрасте от 6 до 18 лет получали общее образование, обучались музыке, танцам, домоводству, правилам «светского обхождения». В 1765 году при Смольном институте открылось учебно-воспитательное заведение для девочек других сословий (кроме крепостных крестьян), дававшее элементарную общеобразовательную подготовку, обучавшее шитью, домоводству.</ref>, каждый раз при встрече усаживала меня рядом в кресло и начинала говорить об этом институте и будущих судьбах моих. «Смотри, учись как можно лучше, — внушала она. — И непременно будь первой ученицей. Если будешь первой, получишь золотой шифр на орденской ленте<ref>Золотой шифр в виде вензеля императрицы на орденской ленте был в дореволюционной России знаком отличия, выдававшимся лучшим институткам по окончании курса.</ref>. В институт приезжают великие князья и сам царь. На тебя обратят внимание, и если тебе дадут шифр, то возьмут в придворные фрейлины. Ты будешь жить во дворце, танцевать на придворных балах» и т. д. До сих пор, кроме «леса» и деревни, я не видела ничего и слушала рассказы Цельшерт, как дети слушают сказки из «Тысячи и одной ночи». После этих разговоров я стала мечтать еще дальше. В те годы мать вообще редко читала нам вслух. Но все же это случалось. Однажды из какой-то книжки исторического содержания она прочла нам рассказ из быта старинных московских государей (о Михаиле Федоровиче или Алексее Михайловиче — уж не помню). Мать читала, что, когда наступала пора царю жениться, делался клич по всей земле русской, чтобы везли дворяне взрослых дочерей своих в Москву. Там, в Москве, при дворе, царь должен был сделать смотр всем съехавшимся девицам и выбрать из них себе в жены ту, которая покажется ему краше всех. Далее говорилось, какие интриги и козни плетутся вокруг этого выбора: как одной красавице, понравившейся молодому царю, с злым умыслом так туго заплели косу, что она упала в обморок и потому как «порченая» потеряла шансы сделаться царицей. «Наверное, когда царь захочет жениться, повезут в Москву и меня, — размышляла я, не делая различия между временами прошедшими и настоящими. — И из всех девушек, быть может, царь выберет именно меня. Я буду царицей!.. Тогда няня будет у меня ходить в серебре и золоте, а я — в бриллиантах и рубинах». Не знаю, что вышло бы, попади я в Смольный, который имел репутацию великосветского учебного заведения; но этого не случилось, а в казанском Родионовском институте как раз к тому времени, когда меня туда отдали, произошла в общем направлении воспитания счастливая перемена. И как-то сразу, без всяких внушений со стороны, в простой, почти монастырской обстановке этого института погасли детские фантазии о блеске двора и золоте короны. Впрочем, совершенно особенным образом жизнь впоследствии оправдала ребячьи ожидания, и я получила, правда, не царство, но все же «королевство». В Шлиссельбурге, в котором среди мужчин были только две женщины — я и Волкенштейн, товарищи, смягчая лаской нищету жизни, называли нас «королевами». Но я носила не красную порфиру с белым горностаем, а серый халат с желтым тузом на спине. ==== 5. Дома ==== Если оставить в стороне только что указанные влияния, я была живой, способной девочкой, вострушкой, шалуньей и драчуньей, часто обижавшей ближайших по возрасту брата и сестру. Когда я вступала в отчаянную битву, меня оттаскивали и говорили: «Не дерись!» — «Хочу дериться!» — кричала я и в гневе «каталась по полу», как выражалась няня о беспорядочных движениях, которые совершают в этих случаях капризные дети. Понятно, это происходило не на глазах отца, а в няниной комнате. Играть в куклы я не любила, а читать и писать научилась незаметно, играючи, не помню, когда именно. Знаю только, что в Христофоровке, стоя на стуле на коленях, чтоб достать до стола, я выводила большими печатными буквами послание, вероятно первое в своей жизни, к тете, оставшейся в Мамадышах. Едва ли мне минуло тогда семь лет. До поступления в институт мать, которой я так многим обязана в позднейший период моего умственного роста, мало времени посвящала нам, детям. Я думаю, это зависело от частой беременности, родов и кормления {{P|67|1}} грудью. В самом деле, мне было десять лет, когда родилась моя младшая сестра Ольга, и за краткий десятилетний период это были шестые роды. Мудрено ли, что мы знали только дисциплину, налагаемую отцом, но она касалась внешней стороны жизни. Мы чувствовали ее всего сильнее при неизбежных общих встречах утром, вечером и за общим столом. В остальное время — до обнаружения крупных шалостей — мы предоставлялись самим себе. Или же мы видели на фоне домашней жизни странные фигуры, то появлявшиеся, то исчезавшие, но всегда чуждые нам. Сначала это был старик немец Уферс, неизвестно зачем вывезенный из Мамадыш; потом — нелепая компаньонка или экономка, всегда страдавшая флюсом и носившая неприятную фамилию Свиньиной. Наконец, чтоб учить чистописанию, был приглашен Автоном Яковлевич, старик, бывший крепостной дедушки, живший в Христофоровке у своих родных, от которых отличался только одеждой. Нелюбимые нами Свиньина и Автоном Яковлевич немало терпели от всех нас, в особенности от необузданного шалуна-брата Николая, который звал старика не иначе как Автомат Яковлевич и выводил его из себя, беспрестанно повторяя привычное междометие учителя: «Фу, бог мой!» Таким образом, родители оставались для нас далекими и не искали сближения с нами: в наших отношениях не было интимности, которая так красит детство. Она выпала только на долю Ольги, которой было восемь лет, когда умер отец. Но мать мы любили. Я и сестра постоянно соперничали из-за мест подле нее. Особенно любили мы в отсутствие отца, уезжавшего по делам службы в уезд, спать с матерью на широкой двуспальной деревянной кровати времен дедушки. Заберешься, бывало, под теплое стеганое одеяло, скакнув на кровать с медвежьей шкуры, разостланной на полу, и чувствуешь себя так тепло и уютно. В углу маминой спальни стоит желтый деревянный киот, уставленный образами. Тут Христос и Николай-угодник, Сергий-чудотворец и другие святые в серебряных и позолоченных ризах и матерь божия в жемчугах. Перед {{P|68|1}} киотом с потолка свешивается лампадка, и маленький огонек, полуосвещая комнату, действует как-то ласково-успокоительно. Лежишь, а мать еще не легла: она стоит и молится перед киотом. Вот опустилась на колени и с глазами, обращенными на иконы, молится горячо, почти страстно, шепча какие-то неуловимые слова мольбы-молитвы… О чем могла так долго и горячо молиться мать в то отдаленное время? Ее жизнь текла ровно, без великих радостей и потрясающих огорчений. В деревенской {{P|69|1}} глуши не было встреч, соблазнов и искушений; не могло быть никаких увлечений. Жизнь, в особенности жизнь женщины в провинции, была заключена в узкие рамки мелких интересов, и выхода из этих рамок, казалось, нет. Да и душа человеческая в те времена была не такая сложная, утонченная в своих переживаниях и стремлениях, не такая требовательная, дерзающая, всегда устремленная вдаль, какой сделалась потом. И, глядя на милую фигуру, уста которой возносят к небу таинственный шепот, засыпаешь, унося в грезу трогательный образ молящейся. ==== 6. Уроки ==== Из моральных уроков, преподанных матерью, я помню кроме постоянного требования говорить правду одни сумерки, когда мать как-то необычно созвала нас всех в одну комнату и проникновенным голосом сказала: «Слушайте: сегодня к нам привезут девочку, которая останется у нас жить. Эта девочка очень несчастна: все вы бегаете, а у нее после горячки отнялись ноги — она не может ходить, как другие дети, а только ползает. Смотрите, не вздумайте смеяться над ней; вы сами увидите, какая она добрая и умная». Это была наша двоюродная сестра, на всю жизнь оставшаяся калекой. Незадолго до этого со мной произошел случай, навсегда оставивший тяжелый след в душе. Я назову его историей сломанного замка. В просторной, низкой комнате, которая с дедушкиных времен называлась «девичьей», потому что в ней вышивали в пяльцах крепостные девушки, стоял большой, окованный железом сундук, всегда запертый на замок. В нем хранились малоупотребляемые вещи: старинное столовое белье, узорчатые чулки — изделие няни, свертки шелковой и шерстяной ткани, ждущей своей очереди, серебро и т. д. Однажды мать отперла сундук и принялась разбираться в нем. Я и сестра вертелись подле, заглядывая во все углы, потрагивая {{P|70|1}} кружево и ленты, любуясь серебряными солонками и бокалами. Но более всего нас заинтересовал висячий замок от сундука. Он был американской системы, сделан из латуни и имел форму льва, настоящего льва с хвостом и гривой, и запирался пластинкой с выемками. Лев переходил у нас из рук в руки: так хорошо было запирать и отпирать его! В конце концов, когда мать стала запирать сундук, ключ, оказалось, не действует. «Кто сломал замок?» — спросила мать. — «Не я… Не я!..» — в один голос уверяла каждая из нас. — «Но кто-нибудь да испортил его?» — настаивала мать. — «У Лиденьки последней замок был в руках», — сказала я. Не рассуждая долго, мать схватила Лиденьку и отшлепала. Та, конечно, подняла вой, а мне стало стыдно; нисколько не жаль, но именно стыдно, по-настоящему стыдно: ведь, может быть, я была виновата; быть может, я испортила льва, а вина пала на сестру, и все потому, что я сказала — у нее последней замок был в руках… Вероятно, сестра и не помнила этого темного дела, давно забыла о нем — ведь мы были малютками пяти и семи лет, — но я этот стыд, первый стыд в жизни, не могла забыть; он дал мне урок на всю жизнь. ==== 7. Крепостное право ==== Крепостное право и отмена его не могли быть осмыслены и дать мне много впечатлений в условиях, в которых протекало мое детство. Они отражались главным образом в области семейных отношений: в деспотическом строе домашней жизни сначала и в изменении характера и поведения отца в последующий период. Шесть лет в «лесу» ставили нас совершенно вне помещичьего и крестьянского быта, а Христофоровка с ее 20 дворами, хотя и была населена крепостными дедушки, не давала решительно никакого материала для суждения об отношениях между крестьянами и помещиками… Я ничего не слыхала о барщине, не была свидетельницей каких-нибудь притеснений и не слыхала жалоб. Никаких отношений между земле-душевладельцем и его крепостными в моем поле зрения не было. Единственные крепостные, которых я знала, были домашние слуги. В отношении их мать всегда была ласкова и снисходительна; у нее был прекрасный, ровный характер; терпеливая и гуманная, она всегда пользовалась любовью окружающих. Что касается отца, он был вспыльчив, требователен и строг к прислуге, но таким же суровым он был и по отношению к нам. Случалось, он кричал на кухарку, когда в миску с супом попадала муха, или горячился из-за плохо выпеченного белого хлеба. При таких вспышках мать обыкновенно молчала и сидела потупившись: никогда в нашем присутствии она не останавливала отца, не вступала в пререкания с ним, как никогда при нас у них не было ссор между собой. Но, если отец бушевал, а мать молчала, мы без слов понимали, что ее молчание есть порицание, и всегда были согласны с ней. Из крепостных отношений помню лишь один серьезный случай в «лесу»: все домашние, начиная с матери и няни и до крепостной девочки Параши, ходили в каком-то тревожном, напряженном настроении. Отца дома не было, и его приезда ждали с беспокойством. Все перешептывались, и детское ухо уловило: «Прокофия будут драть на конюшне». За что — не говорили или я не помню. Быть может, это был тот случай, когда Прокофий исчез из дому и пропадал три дня. Напрасно колокол на дворе уныло и протяжно звонил, призывая его к дому. Говорили, что он заблудился в лесу и домой его привела корова, которая тоже заблудилась, но по инстинкту нашла дорогу. Так ли это или не так, и не сделал ли он неудачной попытки бежать, чтоб стать вольным человеком, и вернулся — не знаю, как не помню, чем кончилась эта несчастная история. Быть может, позорной экзекуции и не было, потому что невероятно, чтоб я отчетливо помнила жуткое настроение, царившее в доме в ожидании грозы, и забыла самый факт, если он произошел. Не удалось ли матери беседой наедине смягчить гнев отца? {{P|72|1}} Отмена крепостного права ознаменовалась в доме тем, что, к большому огорчению матери, обе ее горничные, много лет жившие с нами, Дуняша и Катя, не захотели дальше служить и пожелали вернуться в свои семьи, в Христофоровку, где вскоре вышли замуж. Параша, как сирота, осталась у нас, а няня была отпущена на волю давным-давно, еще дедушкой, и была связана с нами лишь любовью. Великий переворот в жизни народа со всеми его моральными и экономическими последствиями не мог быть понят таким ребенком, каким меня застало 19 февраля 61 года, а в институте не раздавалось за все время ни слова ни о крепостном праве и освобождении крестьян, ни о наделах и выкупе земли. На вакатах я часто видела толпы мужиков в коридоре нашего дома и в кабинете отца; часто слышала громовой голос его, когда в качестве мирового посредника он вершил какие-то дела с крестьянами. Но какие, я не спрашивала, не интересовалась: в деревне было столько соблазнов — книги, общение с матерью, поездки в лес, купанье, рыбная ловля… Ведь отпускали нас всего на шесть недель в году, и недели летели так быстро, что не успеешь оглянуться, как уже везут обратно в институт. А отец за обедом и при семейных встречах в летние вечера не любил говорить о том, что было связано с его общественной службой. Только раз, когда я уже подросла, отец в период увлечения личностью [[w:Гарибальди, Джузеппе|Гарибальди]] и статьями публициста [[w:Демерт, Николай Александрович|Демерта]]<ref>Известный русский литератор и публицист Н. А. Демерт (1835—1876) сотрудничал во многих журналах и газетах. Наиболее популярными были его ежемесячные хроники в «Отечественных записках» под названием «Наши общественные дела».</ref> удивил меня памятными словами: «Если бы крестьяне не были освобождены и восстали, я встал бы во главе их…» Тогда я не понимала, к чему эта фраза обязывала того, кто сказал ее, да и он едва ли сознавал это. Во всяком случае, как мировой посредник, отец, как я узнала впоследствии от посторонних лиц, честно относился к интересам крестьян и всячески отговаривал их от невыгодных сделок вроде выхода на даровой «нищенский» надел. Несмотря на это, Христофоровка, в которой мы жили, прельстилась даровщиной, в чем после горько каялась. По этому поводу отец с раздражением говорил о «смутьянах», которые внушают народу, что {{P|73|1}} «воля», объявленная манифестом, не настоящая «воля» и будет другая, когда вся земля помещиков без всякого выкупа перейдет к крестьянам. Эти толки, по словам отца, вредили насущным интересам крестьян при расторжении их отношений с помещиками и замедляли ход земельной реформы, как она была предначертана манифестом 19 февраля<ref>Грабительский характер [[w:Отмена крепостного права в России|реформы 1861 года]], проведенной в интересах крепостников-помещиков, не мог не вызвать бурного возмущения крестьян. Одной из наиболее распространенных форм протеста крестьян против реформы было почти повсеместное непризнание «Положений 19 февраля» и произвольное толкование их в духе крестьянских требований. Это характерно и для двух крупнейших крестьянских выступлений 1861 года: в селе Бездна, Казанской губернии, и в Кандеевке, Пензенской губернии. Вероятно, Н. А. Фигнер имел в виду бездненское выступление, которым возмущался как помещик и мировой посредник.</ref>. Говоря о детстве, нельзя не рассказать об одном чисто отрицательном типе, встречи с которым учили, как не надо вести себя в обыденной жизни. Шекспир в комедии «Укрощение строптивой» дал карикатуру женщины-капризницы. Наша дальняя родственница Елизавета Васильевна Бажанова могла бы послужить темой для подобной же комедии как живая карикатура последовательной, беспримерной эгоистки. Она жила в Казани вместе со своей старой матерью на пенсию, которую та получала как вдова профессора. Пенсия была маленькая; чтоб жить, к ней надо было прирабатывать, и старая женщина давала уроки музыки и вязала на продажу чулки и кружево. Дочь же читала романы и играла по целым дням на рояле, так как любила музыку и была отличной пианисткой. Напрасно моя мать и все знакомые советовали ей взять учениц, чтоб облегчить мать, и сулили ей хороший заработок. Нет! Она ни за что не будет заниматься уроками, «потому что это унижает искусство», говорила она. Бажановы занимали квартиру в две комнаты, и обе захватила Елизавета Васильевна, а свою мать поместила в передней, поставив для нее кровать за ширмами. Как пенсию, так и заработок матери она брала в свое полное распоряжение и все, что бывало в хозяйстве послаще и повкуснее, поглощала сама. Помню, как, будучи у них в первый раз, я была поражена, что Ели{{P|74|1}}завета Васильевна пьет чай со сливками и не дает их старухе матери. Во время эпидемии, когда старая-престарая прислуга их заболела холерой, Елизавета Васильевна, как рассказывала нам наша мама, не обращая внимания на больную, с утра ушла по своим делам из дому, заперев кухарку одну в квартире. Вечером, когда вернулась, та была уже в агонии, и Елизавета Васильевна, наняв извозчика и посадив больную себе в ноги, свезла ее в больницу, где та и умерла. И эту ужасную женщину мать приглашала летом гостить к нам. Тут воочию каждый день мы видели ее бесцеремонный эгоизм и от всей души возненавидели непримиримой детской ненавистью. Ее лицо было довольно красиво, но эта ровесница матери по годам была настоящей великаншей — самой высокой женщиной во всей Казани; очень толстая, она весила ни больше ни меньше как восемь пудов. Уж одно ее большое жирное тело отталкивало нас. Соответственно росту и дородству Елизавета Васильевна обладала громовым голосом и злоупотребляла им, не щадя ушей ближних. В Христофоровке, а позднее в Никифоровке она гремела по всему дому, никогда не справляясь, не спит ли кто и не беспокоит ли она кого-нибудь. При приезде происходил шумный выбор самой удобной и спокойной комнаты; затем захватывалось самое мягкое кресло и прохладное место у окна в зале; за столом Елизавета Васильевна, как коршун, опускала вилку на самый большой и лакомый кусок, облюбованный на блюде, а при увеселительных поездках занимала самое удобное и притом такое большое место, что на нем легко поместились бы двое. Шалуны-братья, в особенности Коля, находили необыкновенное удовольствие в том, чтоб делать Елизавете Васильевне мелкие неприятности: они усаживались на ее любимое кресло или, как только лошади подъезжали к крыльцу, летели со всех ног, бросаясь к «долгушке», чтоб не дать великанше сесть там, где ей нравилось. Тогда поднимался крик: «Катенька! а Катенька!» — звала она мамочку к себе на помощь. Мать являлась и с обычной кротостью водворяла порядок, прогоняя дерзких мальчишек. {{P|75|1}} За столом отец обыкновенно поддразнивал Елизавету Васильевну разными шутками, вызывая на высказывание ее взглядов на людей и на жизнь. Она легко поддавалась и разражалась парадоксами и пессимистическими резкостями, которые по своем карикатурности заставляли смеяться взрослых, а затем и нас. В общем, ее отношение к людям и обращение составляли такую противоположность всему поведению нашей деликатной матери, что и без ее тихой улыбки при эгоистических выходках Елизаветы Васильевны — улыбки, значение которой мы прекрасно понимали, — мы получали наглядный урок, как не надо поступать в повседневной жизни. С этой стороны ее приезды, хотя и неприятные для нас, были полезны, и некоторые анекдотические эпизоды ее грубости нередко вспоминались впоследствии, когда в семейном кругу мы говорили о детских годах. Так, нельзя было без смеха вспомнить, как однажды она осадила невинную детскую просьбу брата. В главе «Няня» рассказано, какому спартанскому режиму подвергал нас отец, не позволяя, например, давать нам белого хлеба. Случилось, однако, что раз в отсутствие отца и матери, когда мы оставались одни с Елизаветой Васильевной, за чаем она дала нам по сдобному сухарю. «Ma tante, — сказал брат Петр, съев свой сухарь, — donnez-moi encore des biscuits». — «Ишь, как разбисквитился! — загремела наша опекунша. — А не хочешь ли черненького хлебца?» И сухаря, конечно, не дала. Много лет спустя, когда братья преуспели на жизненном поприще и могли широко удовлетворять свои аппетиты, это классическое «Ишь, как разбисквитился» не раз фигурировало в их доме за богатой трапезой, когда некому уж было сделать окрика: «А не хочешь ли черненького хлебца?» {{P|76|1}} === Глава вторая === ==== 1. Гувернантки ==== В 60-м году, когда мне стукнуло 8 лет, для нас, троих старших, пригласили гувернантку. Мать ездила со мной в Свияжск, кажется на богомолье, и там в семье родственников видела результаты педагогической деятельности Надежды Дмитриевны Русской, как звали мою будущую воспитательницу. Юленька, девочка на один год старше меня, играла на фортепиано, говорила по-французски и танцевала болеро и качучу. Чего же лучше? К неудовольствию родственников, Надежда Дмитриевна оставила их и переехала к нам в Христофоровку. Ей было лет 26 или несколько больше. Белая, полная и румяная, она одевалась небрежно, носила стриженые волосы в кудряшках, хромала на одну ногу и не разлучалась с черным пуделем, которого, к негодованию няни, стригла, купала и расчесывала, немало отдавая времени этому псу. С нами, тремя старшими, она тотчас занялась тем же, чем занималась в Свияжске с Юленькой: французским языком и танцами, а со мной — еще и музыкой. Танцы для меня и Лиденьки были довольно-таки мучительны: сначала мы изучали «позиции», и одолеть «первую» стоило много труда. Для нее Надежда Дмитриевна заказала даже особые деревянные станки: они состояли из доски с выдолбленными на ней подошвами для ног и двух вертикальных стержней, за которые надо было держаться руками. Не держась за эти палки, невозможно было устоять на ногах, так как требовалось поставить обе ступни в одну линию — пятка к пятке. Танцы все же пошли успешно, и вскоре я, одетая в розовый шелковый сарафан и бархатный кокошник, а Лидия, переодетая мальчиком, могли в присутствии многочисленных гостей в Тетюшах, в доме дедушки, пожать лавры, отплясывая «Русскую». {{P|77|1}} Музыкой я занималась охотно, потому что вообще любила учиться, и аккуратно, не тяготясь, высиживала положенные два часа за гаммами. Но маленькие руки не могли взять октаву, и, чтобы поскорей добиться этого, Надежда Дмитриевна ночью подходила к моей кровати со свечой, брала руку и растягивала мне пальцы. Конечно, я просыпалась, но, подчиняясь неизбежному, предпочитала представляться спящей и лежала неподвижно, закрыв глаза, чтоб «не разгулять сон». Гораздо хуже обстояло дело с французским языком. Едва заучили мы, трое, какой-нибудь десяток французских слов, как Надежда Дмитриевна потребовала, чтобы мы говорили между собой не иначе как по-французски, а за русский язык установила позорное наказание. Она вырезала из картона кусок в форме большого языка, оклеила его розовой бумагой и повесила на ленту. Тот, кто заговаривал по-русски, получал на шею это украшение. Разумеется, носить его никому не было лестно, и мы старались больше молчать и со вниманием подкарауливали друг друга, чтоб, сбросив с себя, поскорее повесить «красный язык» на соседа. По части наказаний Надежда Дмитриевна была довольно изобретательна. Так, за рассеянность, незнание урока или за шалость она надевала на виновного «дурацкий колпак». Этот ненавистный высокий, остроконечный колпак она сделала из толстой синей бумаги, сняв ее с головы сахара. Можно себе представить, какое отношение к себе возбуждала эта воспитательница такой системой наказания: мы не терпели ее, и няня вполне разделяла нашу ненависть. Няня-то и избавила нас от Надежды Дмитриевны, потому что сами мы не посмели бы протестовать. Удивительно, что за целый год ни мать, ни отец не заглянули в классную, не спросили нас, как идет учение, понятно, ни разу не видали никого из нас с языком на шее или с колпаком на голове. Лично меня Надежда Дмитриевна щадила: я была старшая, хорошо училась, а главное — была козырем, когда надо было блеснуть успехами. Нередко я видела ее несправедливость по отношению к сестре и брату, ее пристрастие ко мне, но отец и мать были так недоступны для детских излияний, что все приходилось таить в себе. {{P|78|1}} Наконец няня осмелилась и пожаловалась на «губернанку», и мы избавились от нее, пробыв под ее управлением один год. ==== 2. Тетя Лиза ==== К этому времени вышла из института тетя Лиза, о которой я уже упоминала, и я перешла под ее руководство. Тетя была типичная институтка старого времени: наивная, несколько восторженная и совершенно безыдейная. В институте она привыкла заниматься наружностью; во время занятий со мной она или сидела перед зеркалом, сооружая широкую, модную тогда прическу из своих густых волос, или отделывала миндалевидные ноготки своих маленьких ручек, пользуясь целым набором пилочек, ножниц и других инструментов. Приезды офицеров и прогулки с ними, домашние спектакли и поездки в Тетюши на пикники немало отвлекали ее от занятий, а потом она стала невестой лесничего Головни, и для нас из Москвы выписали новую гувернантку. Это была молоденькая, легко красневшая девушка, только что выпущенная из московского Сиротского института, Вера Ивановна Малинина. Добрая и ласковая, она тотчас же приобрела общую любовь в доме и занималась с нами очень толково, так что хорошо подготовила меня к поступлению в Родионовский институт в Казани. Меня приняли на казенный счет, и по правилам я должна была начать с младшего, VII класса. Но мне было 11 лет, и по своим знаниям я могла бы поступить в V. Ввиду этого было сделано исключение: меня приняли в VI класс, в котором сразу я заняла место первой ученицы и удерживала это место и в следующем, V классе, где нового для меня ничего не было. ==== 3. Институт ==== Я поступила в институт в 1863 году. Разлука с родными, с деревней — это было уже Никифорово, к которому я еще не привыкла, — мне не была {{P|79|1}} тягостна, и, попав в целый рой девочек, я быстро освоилась с новой средой и новым порядком дисциплинированной жизни. Моими первыми классными дамами были Марья Степановна Чернявская и m-lle Фурнье, совершенно непохожие друг на друга. Марья Степановна была прелестна. Некрасивая лицом, скроенным по-мужски, изуродованная большим горбом на спине, она была очаровательна в обращении; ее низкий грудной голос просился в душу, а ласковый взгляд серых глаз и улыбка сразу вызывали доверие. Она была молодая, румяная шатенка, довольно полная, имела пухлые теплые ручки и вся была какая-то мягкая и теплая: в ней было что-то материнское, вероятно это и влекло к ней всех нас. По характеру она не была рыхлой, бесцветной; за ее мягкостью чувствовалась и твердость, когда нужно было проявить ее, — без этого она не пользовалась бы уважением, а мы не только любили, но и уважали ее. Этому способствовало и то, что она обладала знаниями, и в затруднительных случаях у нее всегда можно было найти нужную помощь. Классных дам, у которых в этом отношении не было отчетливости, в институте обыкновенно презирали. Совершенно иной тип представляла из себя другая дама — Фурнье, или Фурка, как в детской злобе мы звали ее между собой. Старая, высохшая дева, черноглазая, с желтым, мертвенно-неподвижным лицом иностранного типа, она была противна со своими прилизанными начесами черных волос и ревматическими, узловатыми пальцами некрасивых рук, всегда вымазанных йодом. И голос соответственно фигуре этой мумии был у нее сухой, лишенный гармоничности и интонаций. Казалось, не только тело, но и душа ее высохла и превратилась в пергамент. Кроме формализма, от этой педантки мы ничего не видали и не могли ждать. В учебных занятиях помощи от нее мы не получали, но ущерб, и очень большой, она нам наносила, потому что все часы, свободные от уроков, заполняла французской диктовкой, в которой мы не видали никакого смысла. {{P|80|1}} ==== 4. Протест ==== Как внешние, так и внутренние качества делали Фурнье для нас неприемлемой, и когда мы перешли в V класс, то стали думать, как бы от нее избавиться. Первая попытка в этом направлении была довольно наивного свойства. Кто-то из воспитанниц написал на классной доске лаконическое воззвание: «Просим вас оставить нас». Мы надеялись, что Фурка обратит внимание на надпись, прочтет и поймет, к кому относится обращение. Но она и не подумала посмотреть на доску. Тогда одна из девочек, Иконникова, написала ту же фразу на клочке бумаги и, поставив подпись: «Весь V класс», положила на стол, у которого сидела Фурнье. Долгое время бумажка, обошедшая раньше все скамьи и нигде не встретившая протеста, оставалась незамеченной. Наконец Фурнье увидала ее и прочла. «Что это значит? — спросила она, поднимаясь с места. — Кто положил эту записку?» — раза два повторила она вопрос. Мы молчали. Тогда она вышла из класса с запиской в руках и отнесла ее начальнице. Начальницей института была Сусанна Александровна Мертваго, старая, серьезная и добрая дама, ценившая в воспитанницах только ум и способности. При ней институтские нравы совершенно изменились: ложный светский блеск, господствовавший при ее предшественнице Загоскиной, исчез. Та отличала хорошеньких, имела фавориток и держала салон, в котором ее любимицы из старших классов обучались на практике «хорошим манерам» и светской болтовне. При Сусанне Александровне культ красоты и грации прекратился; институтки перестали заниматься наружностью и выходили из учебного заведения почти пуританками. Сусанна Александровна вошла красная, с головой, трясущейся от волнения. «Кто написал и положил записку на стол?» — повторила она вопрос Фурнье. Но мы продолжали упорно молчать. «Чем же вы недовольны?» — спросила она наконец. Мы, 12-летние девочки, {{P|81|1}} не знали, что сказать, не умели формулировать то гнетущее настроение, которое вызывала сухость Фурнье, и едва могли пролепетать, что Фурнье мучает нас диктантом. «Кто же написал записку?» — продолжала настаивать Мертваго. Мы не сговорились, как вести себя. Все произошло экспромтом, и теперь мы осрамились. В задних рядах сгрудившейся толпы произошло замешательство, послышался шепот: «Скажи!.. Скажи!..» Иконникова выступила вперед и заявила, что записку написала и положила она. «Пойдем», — сказала Сусанна Александровна и увела ее с собой. Что будет?! — перепугались мы. Иконникову исключат! — было общей мыслью, и было стыдно, что пострадает одна она. Однако дело кончилось благополучно. Иконникову, которая, говоря вообще, ничем не выдавалась и училась плохо, продержали в больнице три дня и затем, к облегчению нашей совести, вернули в класс. Но за поведение ей поставили ноль, а всем остальным вместо 12 — по девятке. О Фурнье нам сказали, что она заболела; временно ее заместила другая классная дама, а потом ее перевели в младший, седьмой класс и прикрепили к нему навсегда, тогда как обыкновенно классные дамы вели свой класс от начала и до выпуска. Я была в последнем, «голубом» классе, когда память об изгнании Фурнье была еще жива и маленькие «корешки», так же искренне ненавидевшие Фурку, как в свое время не терпели ее мы, приставали к нам, прося научить, как избавиться от нее. Мы смеялись и замалчивали свой секрет. Что мы избавились от Фурнье, было хорошо, но велико было горе, что наряду с этим мы потеряли и любимую Марью Степановну. Ее уволили из института: мы любили ее, и этого было достаточно, чтоб Фурнье изобразила ее как вдохновительницу нашего протеста, хотя она и не подозревала о нашем замысле. {{P|82|1}} ==== 5. П. А. Черноусова ==== После временных заместительниц с начала следующего учебного года, когда по цвету платья мы стали называться «зелеными», нашими классными дамами стали Анна Ивановна Бравина и Прасковья Александровна Черноусова. Они подобно Чернявской и Фурнье были совершенно не похожи друг на друга. Бравина, девушка лет 30, высокая, очень близорукая, некрасивая блондинка, потерявшая свежесть молодости, была добрая, но неумная и бесхарактерная. Ее знания были сомнительны, так что и с этой стороны она не была в наших глазах авторитетна; мы в грош не ставили ее, не слушались, и вне уроков в ее дежурство в классе царили шум и беспорядок. В противоположность ей Черноусова, старше ее годами, была изящная в своей болезненной худобе, умная, энергичная брюнетка с правильными чертами лица и маленькими тонкими руками; она прекрасно владела языками, особенно немецким. Ими занималась она с нами помимо учителей, очень бездарных, и была очень полезна, тогда как занятия с Бравиной только тяготили нас. Мы сразу поняли и сделали расценку их обеих, и Черноусова с начала и до конца пользовалась нашим полным уважением. С IV класса я потеряла первенство: привыкнув, что все дается мне легко, я перестала учиться и спустилась на 3-е, а в следующем году, кажется, даже на 4-е место. После, когда мне минуло 15 лет, я опомнилась: до выпуска оставалось два года. Если б я осталась по-прежнему небрежной, то не получила бы шифра. В то время я уж не думала о том, чтоб попасть в придворные фрейлины, но учителя, в особенности преподаватели литературы, истории и географии, так отличили меня, что я прекрасно понимала, что первое место должно принадлежать мне, и если шифр дается первой, то он должен быть дан мне. Ни дома на каникулах, ни в институте никто никогда мне не внушал, что надо быть прилежной. Только раз, когда в V классе я получила по русскому языку единицу, Сусанна Александровна подошла ко мне, взяла за руку и со словами: «Ты получила единицу, — значит, {{P|83|1}} больна» — отвела меня на сутки в больницу. Там меня уложили в постель, и смотрительница Аносова с громадным носом, за который мы ее не любили, держала меня на диете и отпаивала липовым цветом, который с тех пор я возненавидела. Обдумав ввиду приближения выпуска свое положение, я решила учиться. Но тут явилось осложнение — Черноусова постоянно сбавляла мне баллы за поведение, а в институтах, известное дело, поведение ценится выше всего: если в течение двух последних лет ученица не имеет за все месяцы 12, при выпуске она лишается какой бы то ни было награды, а у меня постоянно было 11. Это происходило оттого, что между Черноусовой и мной беспрестанно происходили мелкие недоразумения. Сначала она ко мне благоволила, выказывала даже пристрастие, которое коробило меня, так как было несправедливостью по отношению к другим, а дома благодаря отношению родителей к детям во мне развилось чувство равенства и потребность в нем. Когда я шалила, все сходило мне с рук: «Фигнер — живая девочка», — оправдывала меня Черноусова. «Она настоящая ртуть!» — говорила она, и этим дело кончалось. Но я была не только шалунья, но и задира, легко подмечавшая слабые стороны других. Жертвой моих насмешек бывала моя соседка по парте — добрая, хорошо учившаяся Рудановская, с которой я дружила. Тем не менее случалось, я доводила ее до слез. Тогда Черноусова, вместо того чтоб пристыдить меня, говорила ей в утешение: «Ну, что тут обижаться! Фигнер — прямая девочка: у нее что на уме, то и на языке!» Однако добрые отношения с Черноусовой с течением времени прекратились: начались придирки с ее стороны и столкновения. За два года до выпуска случилось, что Черноусова по совершенно непонятному поводу сказала: «Фигнер служит и нашим, и вашим». Я рассердилась и ответила такой же необоснованной и несправедливой фразой: «Вы судите по себе». Это был полный разрыв: она пожаловалась, и в присутствии всех учениц я получила от Сусанны Александровны выговор за дерзость. Смешно сказать, но при институтских нравах, быть может, в этом была и правда — подруги уверяли, что {{P|84|1}} Черноусова меня ревнует к воспитаннице старших классов Ольге Сидоровой, которую, по институтскому выражению, я обожала. Сидорова, дочь знакомого и сослуживца моего отца, отличалась замечательной красотой и феноменальной памятью. Она училась превосходно, но, хотя целой головой была выше своих одноклассниц, первых наград ей не давали. Она была на дурном счету у начальства, потому что во всем заведении одна была затронута новыми веяниями. Начитавшись Писарева, о котором никто из нас не слыхал, она увлекалась естествознанием и после смерти Писарева говорила, что он умер не случайно, а правительство утопило его за его сочинения. На вакатах она читала «Колокол»<ref>Революционная газета [[w:Герцен, Александр Иванович|А. И. Герцена]] и [[w:Огарёв, Николай Платонович|Н. П. Огарева]] «[[w:Колокол (газета)|Колокол]]» издавалась в 1857—1867 годах в Лондоне и Женеве.</ref>, который получал ее отец, хранивший, как она говорила, это издание под тюфяком, а батюшке на исповеди — неслыханное дело! — напрямик заявила, что в бога не верит. Сидорова была на два класса старше меня, и то, что она говорила мне о [[w:Герцен, Александр Иванович|Герцене]], [[w:Писарев, Дмитрий Иванович|Писареве]] и правительстве, было выше моего понимания, нисколько не затрагивало и не интересовало. Но мне нравилось ходить с ней вечером по коридору, угождать ей, любоваться ею. Из ревности ко всем, кому она оказывала внимание, я делала много глупостей и неприятностей самой Сидоровой, но в моем отношении к ней было и серьезное чувство, влечение к оригинальной и выдающейся личности. Когда она вышла из института, два года мы переписывались. Быть может, ей не с кем было поделиться мыслями, и в письмах она поверяла мне интимные подробности своей жизни. Она хотела учиться; изучение природы влекло ее, а родители втягивали ее в светскую жизнь. Недовольная окружающей средой, она блистала в Самаре на балах и не могла, не решалась порвать с родными и перестроить свою жизнь. За ней ухаживал между другими один из Жемчужниковых, не знаю, поэт или его брат. Нисколько не увлекаясь им, она все же дала согласие выйти за него замуж. Брак, однако, не состоялся: Сидорова простудилась на балу, быть может умышленно, схватила воспаление легких и умерла, когда ей было 19 лет. Ее интересные {{P|85|1}} письма и фотографии затерялись в деревне во время моего заключения в Шлиссельбурге. Так или иначе за увлечение личностью Сидоровой или по другой причине, но почти три года Черноусова ссорилась со мной, а потом совершенно неожиданно однажды пригласила к себе и сказала: «Я устала бороться с вами за влияние на класс. Будем жить в мире». Эти слова так удивили меня, что я не нашлась, что отвечать: я не сознавала, что между нами идет борьба, да еще за влияние на класс! И это говорила умная, твердая Черноусова мне, которая была девчонкой в сравнении с ней. После этого объяснения Черноусова переправила мне баллы за все истекшее время и потом, хотя мое поведение ничуть не изменилось, всегда ставила 12. Исполняя свое решение, последние два года я относилась внимательно к урокам, опять стала первой и при выпуске получила золотой шифр, о котором мечтала в детстве. На совете, когда присуждались награды, Черноусова настаивала, однако, чтоб шифр был присужден не мне, а Кротковой, моей большой приятельнице, хорошей, тихой девушке, фамилия которой соответствовала ее характеру. Но учителя отстояли мое первенство. ==== 6. Итоги ==== Что дало мне шестилетнее пребывание в институте? Культурную выправку, и, как во всяком закрытом учебном заведении, совместная жизнь со многими, находящимися в одинаковом положении, развила во мне чувство товарищества, потребность в нем, а правильный ход учения и твердый распорядок дня приучили к известного рода дисциплине. Если до школы я училась охотно, то институт воспитал вдобавок привычку к умственной работе. Но в смысле научного знания и в особенности умственного развития эти учебные годы не только дали очень мало, они задерживали мой духовный рост, не говоря уже о том вреде, который приносила неестественная изоляция от жизни и людей. {{P|86|1}} В общем, состав институтских учителей был неудовлетворителен. Лучшим был профессор духовной академии Порфирьев, читавший русскую словесность и иностранную литературу. Курс литературы Порфирьева был очень хорош, но доходил лишь до 40-х годов. По русской литературе нам не говорили ни о [[w:Белинский, Виссарион Григорьевич|Белинском]], ни тем более о последующих критиках, не говорили даже и о современных беллетристах. С [[w:Тургенев, Иван Сергеевич|Тургеневым]] мы были знакомы только по рассказу «Муму», который был дан однажды для разбора. По истории профессор той же духовной академии Знаменский целый год держал нас на сухой мифологии греков и римлян и на истории Персии и Вавилона. А средней и новой истории нас учили по Иловайскому<ref>В школах дореволюционной России наиболее распространенными были учебники по всеобщей и русской истории [[w:Иловайский, Дмитрий Иванович (историк)|Д. И. Иловайского]] (1832—1920), написанные в дворянско-монархическом духе, изложение истории в них сводилось к деятельности царей и полководцев.</ref>. В старших классах хорошим преподавателем географии был Книзе; о других учителях не стоит упоминать. Достаточно сказать, что Левандовский, читавший зоологию и ботанику, не показал нам ни скелета, ни хотя бы чучела какого-нибудь животного и ни одного растения. Ни разу мы не заглянули в микроскоп и не имели ни малейшего понятия о клетке и тканях. Правда, Чернявский и Сапожников, преподававшие первый физику, второй минералогию, могли бы научить нас кое-чему, но в их распоряжении в течение года был один час в неделю, и курс был до смешного мал. Зато четыре года нас морили над чистописанием. Семь лет учили рисованию, причем за все время никто не обнаружил намека хотя бы на крошечное дарование; учителя рисования мы не уважали: он не умел приохотить к занятиям; на уроке у него никто ничего не делал, но все получали 12. Пение и музыка были необязательны, за них была особая плата, и занятия ими зависели от воли родителей. По окончании классов вечером шло приготовление уроков на завтра, и много времени уходило у одних на составление, а у других на переписывание записок по разным предметам. Учебников (кроме Иловайского) совсем не было. Мы учились со слов учителей, но каким образом? Две-три лучшие ученицы были обязаны поспешно, со всевозможными сокращениями записывать {{P|87|1}} то, что рассказывает учитель. Потом, сравнивая записи, дополняя пропуски, мы сидели, недоумевая над тем, что означают те или другие первые буквы недописанного слова, и с великим напряжением памяти и соображения составляли общий текст, который остальные девочки должны были каждая для себя переписать в тетрадь. Прибавьте, что священник давал толстую тетрадь «Литургия» и другую — «Христианские обязанности», которые тоже мы должны были переписывать. История, русская и иностранная литература, ботаника, зоология, физика, минералогия, педагогика — все было писанное и большей частью составленное самими ученицами. Можно себе представить, как мы были перегружены этим совершенно ненужным писанием и переписыванием. Мы имели роздых только во время перемен, из которых одна продолжалась час, другая — два часа. Признаться, нам и шалить было некогда. Летом мы иногда гуляли в институтском саду со старой липовой аллеей и оврагом, в который боялись заглянуть, а зимой нас выводили на воздух раза два: для зимы не существовало теплой одежды, и мы надевали довольно легкие капотики на вате. Физических упражнений — если не считать одного часа танцев в неделю — мы совсем не имели и росли хрупкими, малокровными созданиями. Но если о физическом развитии девочек в институте не заботились, то что сказать о моральном воспитании, о приготовлении к жизни? Этого воспитания совсем не было. Ни о каких обязанностях по отношению к себе, к семье, к обществу и родине мы не слыхивали — никто нам никогда не говорил о них. Чтение в институте не поощрялось. О необходимости его во все годы никто не обмолвился ни единым словом. Из моих одноклассниц, кроме меня и трех-четырех девочек, никто не брал в руки ничего, кроме учебных тетрадей. Вечером, когда очередная работа была сделана, украдкой я поднимала доску пюпитра: за ней от глаз классной дамы скрывалась книга. {{P|88|1}} Не удовлетворяясь этим, я читала ночью и в этом во всем институте была единственной. Свеч не полагалось; в обширном дортуаре теплился скудный ночник — сальная свечка, опущенная в высокий медный сосуд с водой. Но в углу комнаты, где спали три старших класса, стоял столик с образом Христа, и перед ним нашим усердием зажигалась лампада; масло для нее мы покупали на свои гроши, а когда их не хватало, я заменяла его касторкой. По ночам дежурила сердитая-пресердитая Мария Григорьевна, маленькая, худенькая старушка в черном чепце и платье, с огненными, черными глазами и следами большой красоты на правильном лице. Замаливала ли она грехи молодости или от роду была набожная, только по целым часам она молилась в комнате, где стояла ее кровать дежурной. Пользуясь религиозностью маленькой мегеры, я отправлялась к нашему угловому столику и, став на колени, погружалась в чтение. Время от времени Мария Григорьевна прерывала моление и делала обход всех дортуаров. Заслышав ее кошачьи шаги, я принималась класть земные поклоны и не переставала, пока чувствовала, что она стоит за моей спиной. А она постоит-постоит и уйдет, видя, что поклонам конца нет; тогда я вновь принимаюсь за книгу, спрятанную под стол. Читала я большею частью английские романы, которые добывали мои лучшие подруги Рудановская и Кроткова от родных, которые жили в Казани. В институте существовала, однако, библиотека, но книг из нее мы в глаза не видали: они хранились в шкафу, ключ от которого был у инспектора Ковальского, декана университета, который редко заглядывал в институт. Лишь раз Черноусова дала мне том Белинского, взятый из этого книгохранилища. Но я совершенно не привыкла к серьезному чтению; к тому же этот том заключал статьи о театре, об игре Мочалова в роли Гамлета, а я вплоть до выпуска не бывала в театре. Не удивительно, что статьи не заинтересовали меня; я читала только романы и повести, и за все шесть лет института ни одна серьезная книга не попадала мне в руки, кроме этого тома Белинского. {{P|89|1}} ==== 7. Литературные влияния ==== В эти годы всем умственным развитием своим я была обязана чтению, которому отдавалась во время вакатов по указанию матери. Но, сидя в деревне весь день за книгой, я поглощала, как и в институте, только романы, повести и рассказы, правда лучшие из того, что помещалось тогда в толстых журналах . Серьезных статей мать мне не предлагала. Таким образом, мое чтение было односторонне — оно било исключительно на чувства. Два последних года института не было и этого чтения — на вакаты старших девочек не пускали: боялись тлетворных влияний. Мне было 12 лет, когда мать дала мне небольшую повесть давно забытого, да и в свое время малоизвестного писателя Феоктиста Толстого «Болезни воли». Я прочла и пришла в недоумение: почему автор дал повести такое странное название? Почему он назвал болезнью стремление героя к правде, его отвращение ко лжи, сделавшееся источником его страданий и несчастий, разрыва с другом, с родными и, наконец, с любимой девушкой? Он поступал так, как следует, думала я. Где же «болезнь воли»? Я пошла к матери со своим, недоумением. А мать объяснила, что, конечно, всегда надо говорить правду и требовать ее от других. Но в незначительных случаях относиться к отклонениям от правды так строго, как относился молодой человек в рассказе, нельзя. Нельзя порывать отношений, если люди дозволяют себе ничтожную, невинную ложь, иначе человек рискует остаться одиноким и сделаться несчастным, как сделался несчастным герой Толстого; его чрезмерная правдивость приняла уже, по словам матери, размеры болезни. Это объяснение уронило мать в моих глазах: я отошла неудовлетворенной и огорченной. {{P|90|1}} Год спустя дядя Куприянов позволил мне взять в институт два толстых тома журнала, в котором печатались романы [[w:Шпильгаген, Фридрих|Шпильгагена]], и между прочим «Один в поле не воин»<ref>Романы немецкого писателя Фридриха Шпильгагена (1829—1911), особенно «Один в поле не воин» (1866), имели большой успех в России, вызывали шумные споры среди передовой молодежи: Шпильгаген обличал дворянство, духовенство и буржуазию, сочувственно изображал революционеров, хотя представлял их борцами-одиночками.</ref>>. Этот роман произвел на меня неизгладимое впечатление. Я хорошо поняла и характеры действующих лиц, и социальную сторону романа: благородные стремления Сильвии и Лео и пошлость буржуазной среды, в которой Лео ошибочно искал поддержки. Ни один роман не раздвигал моего горизонта так, как раздвинул этот, он поставил два лагеря резко и определенно друг против друга: в одном были высокие цели, борьба и страдание; в другом — сытое самодовольство, пустота и золотая мишура жизни. Оценка, сделанная в 13 лет, была настолько правильна, что, когда через много лет я перечла роман, мне не пришлось менять ее. Человеческая личность слагается обыкновенно под влиянием едва уловимых вкладов, которые делают люди, книги и окружающая жизнь. Но бывает, что который-нибудь из этих элементов делает в душе глубокую зарубку и закладывает фундамент новой строящейся личности. В моем развитии такую основу положило произведение Некрасова «Саша», которое Порфирьев дал нам для разбора. Известно содержание этого произведения: умный, образованный и видавший виды Агарин попадает из столицы в деревенскую глушь. Там в простой патриархальной семье соседа по имению он встречает молодую девушку, не затронутую никакими идеями. Он начинает развивать ее, много и красно говорит об общественных задачах, о работе на благо народа. Под влиянием этой проповеди в душе Саши появляются идеалистические стремления и запросы. Но через год или два при новой встрече ей приходится разочароваться в учителе. Перед Сашей, расцветшей умственно и нравственно, раскрывается истинный лик Агарина — пустого болтуна, который «по свету рыщет, дела себе исполинского ищет» и, бросая красивые слова, только ими и ограничивается, а в реальную жизнь не вносит решительно ничего. Саша видит, что у ее героя слово расходится с делом: разо-{{P|91|1}}чарованная, она отходит от человека, который пробудил ее ум и казался ей идеалом. Над этой поэмой я думала, как еще никогда в свою 15-летнюю жизнь мне не приходилось думать. Поэма учила, как жить, к чему стремиться. Согласовать слово с делом — вот чему учила поэма, требовать этого согласования от себя и от других учила она. И это стало девизом моей жизни. {{P|92|1}} === Глава третья === ==== 1. Среда ==== В 1869 году я вышла из института, вышла живой, веселой, шаловливой девушкой, хрупкой с виду, но здоровой духовно и физически, не заморенной затворничеством, в котором провела 6 лет, но с знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала. Реальная действительность оставалась за стенами закрытого учебного заведения, а дома, в Никифоровке, куда мы с сестрой приезжали на каникулы, кроме родных, мы совсем не видали посторонних. Лишь однажды, за два года до выпуска, когда я была в последний раз дома, к отцу приехали двое молодых людей, из которых один был студентом естественного факультета Казанского университета. Они прогостили у нас дня четыре. Студент, человек очень разговорчивый, говорил о строении солнца, о луне, о звездах; критиковал институтское воспитание, отрицал чудеса и осмеивал религию. Из привезенного с собою тома [[w:Добролюбов, Николай Александрович|Добролюбова]] он прочел мне две статьи: «Граф Кавур и отец Гавацци» и разбор драмы [[w:Островский, Александр Николаевич|Островского]] «Гроза» — «Луч света в темном царстве», хотя никаких пьес Островского я не читала. Эта встреча не произвела особого впечатления, но осталась в памяти как единственная. Мои родители постоянно жили в деревне, и по окончании института я очутилась в той же обстановке, в какой бывала девочкой на вакатах. В деревне тихая, простая и спокойная обстановка располагала к серьезности. Еще в институте я испытала одно влияние в этом направлении. Моей классной даме, умной и энергичной Черноусовой, я обязана тем, что услышала слова, навсегда запечатлевшиеся в уме и имевшие громадное значение в моей жизни. Как-то раз, обращаясь не ко мне, а к другой воспитаннице, она, делая ей выговор за леность, с подчеркнутым выражением сказала: «Вы думаете, выйдете из института, так и конец учению. Нет! {{P|93|1}} учение никогда не может кончиться. Всю жизнь вплоть до могилы надо учиться». Эту, с виду такую банальную, истину я услыхала тогда в первый раз. Она заставила меня задуматься и бросила пучок света в мой ум. Я не могла забыть этих случайно слышанных слов и не забыла. Но прежде всего моей матери, которая в детстве не получила образования, но путем самостоятельной работы над собой достигла высот духовного развития и была интеллигентным человеком в лучшем смысле этого слова, я обязана тем, что тотчас по выходе из института стала работать умственно. Мать дала мне лучший журнал того времени «Отечественные записки»; в ее библиотеке я нашла «Современника», а у дяди — «Русское слово», «Слово» и журнал «Дело»<ref>«[[w:Отечественные записки|Отечественные записки]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1839 года [[w:Краевский, Андрей Александрович|А. А. Краевским]]. В 1839—1846 годах направление журнала определяли статьи В. Г. Белинского, который возглавлял критико-библиографический отдел. В 50—60-е годы журнал проводил либеральную линию. С 1868 года «Отечественные записки» возглавили Н. А. Некрасов, [[w:Салтыков-Щедрин, Михаил Евграфович|М. Е. Салтыков-Щедрин]], Г. Е. Елисеев, превратившие журнал в демократический орган. В 1884 году «Отечественные записки» были закрыты правительством. Литературный и общественно-политический журнал «[[w:|Современник]]» был основан в Петербурге [[w:Пушкин, Александр Сергеевич|А. С. Пушкиным]] в 1836 году. С 1847 года «Современник» издавали Н. А. Некрасов, [[w:Панаев, Иван Иванович|И. И. Панаев]], идейным руководителем журнала был В. Г. Белинский. При участии [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Н. Г. Чернышевского]] (с 1854 года) и [[w:|Н. А. Добролюбова]] (с 1856 года) «Современник» стал органом революционных [[w:|разночинцев]]. В 1866 году, после покушения [[w:Каракозов, Дмитрий Владимирович|Д. В. Каракозова]] на [[w:Александр II|Александра II]], журнал был закрыт властями. «[[w:Русское слово (журнал)|Русское слово]]» — литературно-политический журнал демократического направления в Петербурге в 1859—1866 годах. Ближайшими сотрудниками были Д. И. Писарев, [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Н. В. Шелгунов]]. Закрыт правительством в 1866 году. «[[w:Дело (журнал XIX века)|Дело]]» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге в 1866—1888 годах. До 1880 года во главе его был [[w:Благосветлов, Григорий Евлампиевич|Г. Е. Благосветлов]], сплотивший вокруг «Дела» основное ядро сотрудников закрытого «Русского слова». В журнале сотрудничали Д. И. Писарев, [[w:Берви-Флеровский, Василий Васильевич|В. В. Берви (Флеровский)]], Н. В. Шелгунов и др. С 1883 года журнал перешел на умеренно-либеральные позиции. «[[w:Слово (журнал)|Слово]]» — научный, литературный и политический журнал, выходивший в Петербурге с 1878 по 1881 год. Придерживался либерально-народнического направления. Активными сотрудниками журнала были [[w:Короленко, Владимир Галактионович|В. Г. Короленко]], [[w:Антонович, Максим Алексеевич|М. А. Антонович]], [[w:Венгеров, Семён Афанасьевич|С. А. Венгеров]] и др. В. Н. Фигнер ошибается, утверждая, что читала «Слово» в 60-е годы.</ref>. Среда, которая меня окружала, была все та же, что и в предыдущие годы; знакомых помещиков у нас, можно сказать, не было; молодежь, соответствующая моему возрасту и образованию, в уезде совершенно отсутствовала, и единственными лицами, с которыми мы были в частом общении, были две родственные семьи: дядя П. Х. Куприянов с женой и супруги Головни. Это было все. Но эти люди — всего четверо, — надо отдать им справедливость, были целой головой выше уездной обывательской среды. Это были «мыслящие реалисты» (термин, которого тогда в моем лексиконе не было) и либералы-демократы по более поздней терминологии. Они не были социалистами, и об этом учении я не слыхала от них ни слова. Никогда не упоминали они имен славнейших первоучителей социалистического учения: [[w:Фурье, Шарль|Фурье]], [[w:Сен-Симон, Анри|С.-Симона]] и др. Я не знала даже имени [[w:Лассаль, Фердинанд|Ф. Лассаля]], блестящая деятельность которого имела в 60-х годах такой отклик в Германии. И когда я приехала за границу и впервые присутствовала при разговоре об этом вожде рабочих, то смешивала имя Лассаля с именем [[w:Лаплас, Пьер-Симон|Лапласа]]<ref>Фердинанд Лассаль (1825—1864) — немецкий мелкобуржуазный социалист. Пьер Симон Лаплас (1749—1827) — выдающийся французский астроном, математик и физик.</ref> и, стыдясь своего невежества, не решалась просить разъяснения. Мои родственники не были республиканцами, хотя восхваляли политическое устройство Швейцарии и С[еверо]-А[мериканских] Штатов и рекомендовали мне две книги [[w:Диксон, Уильям Хепворт|Диксона]]: «Швейцария и швейцарцы» и «Америка и американцы»<ref>Английский публицист Вильям Гепворт Диксон, автор книг «Швейцария и швейцарцы. — Самоуправление. — Церковь. — Школы. — Военная повинность», СПб., 1872; «Новая Америка», СПб., 1867.</ref>, которые {{P|94|1}} я прочла с великим увлечением. Но как достигнуть таких порядков в России, они никогда не говорили, а я была так мало развита, что у меня не возникал вопрос об этом. Поклонники Писарева, в ряду наук они высоко ставили естествознание, и по их указанию я прочла сочинения [[w:Дарвин, Чарлз|Дарвина]], [[w:Лайель, Чарлз|Ляэлля]], Льюиса, Фогта и популярные статьи Писарева, хотя по отсутствию подготовки многое оставалось для меня неясным. Свободные от религиозных, общественных и сословных предрассудков, дядя и Головня, как демократы, стояли за всеобщее народное образование, за труд и личный заработок каждого, за равноправие женщин и за скромный образ жизни. Дядя, самый образованный и развитой из всех, часто подсмеивался над золотыми безделушками и модным платьем, которые были на мне: «Оценим-ка, Верочка, сколько пудов ржи висит на твоих ушах в виде серег?» — говорил он. Выходило что-то {{P|95|1}} вроде 50 пудов. Или: «А сколько пудов овса облекает тебя в виде этой материи?» и т. п. Предполагая, что в институте мне привили стремление к светскому лоску и богатству, родные часто говорили, что я, наверное, выйду замуж за какого-нибудь богатого старика, и, кажется, были первое время не очень высокого мнения о моей особе. Так, я слышала однажды нелестный разговор, касавшийся меня и причинивший мне большое огорчение. Как-то летом я проснулась поздно ночью. Все уже спали, но на балконе еще сидели и говорили две наши родственницы — младшая сестра моей матери Варенька, вскоре умершая, и кузина, приехавшая из Казани. Речь шла обо мне и Лиденьке: «Лиденька будет человеком: глубоким, из нее выйдет толк, — говорила Варенька о моей сестре, — а Верочка красивая кукла: она похожа на тот хорошенький малиновый фонарик, который висит в углу в ее комнате. Снаружи он хорош, но сторона, обращенная к стене, пустая». Уткнувшись в подушку, я горько плакала. Тогда не было [[w:Андреев, Леонид Николаевич|Леонида Андреева]] с его «Стыдно быть хорошим»<ref>В. Н. Фигнер иронизирует над высказыванием героя повести Л. Андреева «Тьма» (1907) о том, что стыдно быть «святым», когда есть много «грешных». Это аллегорическое высказывание по существу содержало в себе обоснование принципиального отказа героев повести от революционной деятельности.</ref>, и, обливаясь слезами, я спрашивала себя: как мне сделаться хорошей? В журналах я не пропускала ничего написанного [[w:Демерт, Николай Александрович|Демертом]], Шашковым, [[w:Португалов, Вениамин Осипович|Португаловым]], [[w:Шелгунов, Николай Васильевич|Шелгуновым]], на которых мне указывали мать и дядя. Дядя был поклонником [[w:Чернышевский, Николай Гаврилович|Чернышевского]], Добролюбова и Писарева, но из сочинений Писарева он дал мне очень немногое, а Чернышевского я просто не поняла. Как общественный деятель, дядя Куприянов среди земских гласных, уездных и губернских занимал видное место и, как мировой судья, пользовался общим уважением. Благодаря ему при встречах в семейном кругу часто говорилось о разных общественных делах и отношениях и подчеркивалась мысль о жизни не только для себя, для семьи, но также и для общества. Мой ум по выходе из института был совершенно свободен от каких бы то ни было общественных и политических идей. Он был девственной почвой, но такой, на которой могло возрасти уважение к науке, знанию и стремление к общественности и общественной деятельности. И они выросли от семян, намеренно, а отчасти ненамеренно брошенных родными, которые меня окружали. {{P|96|1}} ==== 2. Уроки жизни ==== Мне было 12 лет, и я была в V классе, когда в семье Головни произошла катастрофа, совершенно изменившая их жизнь. Мечеслав Фелицианович Головня, поляк по происхождению, воспитывался и жил в России, тогда как вся семья его — мать, сестры и брат — помещики Царства Польского — имели жительство в Варшаве. Причастные к восстанию 1863—1864 годов, они были арестованы, их большие именья конфискованы, а сами они потом сосланы в одну из внутренних губерний России. Когда это происходило в Варшаве, жандармы подумали и о Мечеславе Фелициановиче, который, окончив курс в Лесном корпусе (впоследствии Лесной институт), служил лесничим в Тетюшском уезде и женился на моей тетке, Елизавете Христофоровне Куприяновой. Они устроили уютное гнездышко в 2 верстах от Христофоровки, в деревне Зубаревке, в прекрасной усадьбе знакомого помещика, всегда жившего в Петербурге. Казалось, им предстоит спокойное и счастливое житье. Но внезапно одной темной ночью наехали жандармы, произвели обыск, захватили переписку и, арестовав Головню, увезли в Казань. Это событие, неслыханное в нашей глуши, вызвало большую сенсацию, а тетя, беременная своим первенцем, была, конечно, в отчаянии. Месяца три Головню продержали в крепости, а потом выпустили, лишили места и запретили занимать какую-либо правительственную или общественную должность. Положение молодой четы было критическое. Мечеслав Фелицианович был человек избалованный, привыкший к хорошей обстановке. А тетя, как было раньше сказано, носила на себе следы институтского режима времен Загоскиной, любила заниматься собой и в житейском отношении отличалась наивностью, так как из института не ездила даже на вакаты. Настали тяжелые времена: средств к существованию совершенно не было, возможность заработка была закрыта — все привычки, всю жизнь приходилось перекраивать наново. Из беды их выручил тетюшский богач и большой скряга Карл Иванович Крамер, о скаредности которого ходили анекдоты. Он был уездным {{P|97|1}} лекарем в дореформенное время и, по словам матери, нажил состояние при рекрутских наборах, когда желавшие избавиться от бритья головы при осмотре полости рта показывали в нем золотой. Старик Крамер, хороший знакомый дедушки, знал мою мать с детства и теперь оказал помощь ее сестре. Он пригласил Головню сначала управляющим в свое имение в 40 верстах от нас, а потом предложил купить его на льготных условиях, с рассрочкой. Головни мужественно принялись за работу, отбросив все, что напоминало барство. Мечеслав Фелицианович сделался настоящим «плантатором», как я шутливо звала его после выхода из института. В парусиновом костюме, черный от загара, он проводил целые дни летом в поле, на пашне, жнитве или покосе, зимой — около риги, в молотильном сарае при машине, а тетя, раньше сентиментальная особа и белоручка, с талией, «как у осы», с утра до ночи хлопотала в кухне, заботилась о молочном хозяйстве, ухаживала за детьми и превратилась в хозяйку, которая умеет все сама сделать. Моральный переворот, происшедший в них на моих глазах, имел громадное значение для моей психики: они так бодро, без жалких слов отказались от всех условностей и удобств прежнего быта и вели такую трудовую, скромную жизнь, что, зная их прошлое, нельзя было не любоваться ими. В то время я не раз приезжала погостить к ним в Каргалу, и для меня было истинным удовольствием жить в обществе этих славных людей, в атмосфере труда, бодрости и взаимной дружбы. Их отношение ко мне было всегда теплое и нежное. Случалось, когда я сидела в их домике у окна в лучах солнца моей 18-й весны, Мечеслав Фелицианович подходил и, заглядывая мне в лицо, начинал декламировать некрасовское: «Что так жадно глядишь на дорогу?» — и далее: «Будет бить тебя муж привередник, и свекровь в три погибели гнуть», как будто предостерегая, что я выйду замуж и испытаю общую участь женщины, подавленной детьми и кухней. А я, у которой уже шевелилась мысль в голове, не решаясь высказаться громко, мысленно выпрямлялась и говорила про себя: «Нет, я не погрязну в суете каждого дня». {{P|98|1}} В этот же период пробуждения зародились мои первые симпатии к Польше, к ее независимости и свободе. Одним из земских врачей уезда был поляк Свентицкий, искусный медик, веселый, общительный, очень неглупый человек. Он бывал у нас то как врач, то как знакомый вместе со своей молодой женой, тоже полькой. Летом, бывало, съедутся к нам Куприяновы, Головни и они. В сумерки, перед картами, идут разговоры о Польше, о событиях, которые там происходили, о репрессиях, которыми было подавлено восстание. Свентицкий вынет из кармана фотографию Муравьева-вешателя, изображенного в виде свирепого бульдога, а Головня покажет портреты сестер в польских национальных костюмах. Подшучивают над тетюшским жандармским офицером Лоди, который подсматривает, подслушивает, разыскивая в нашем медвежьем углу «ржонд» и «польскую интригу». Вечером на террасе мать с деланным вниманием начинает всматриваться в темнеющие кусты сада, жестом давая понять, что видит спрятавшуюся в них фигуру Лоди, а Свентицкий с чувством декламирует стихотворение гр. [[w:Ростопчина, Евдокия Петровна|Растопчиной]] «Насильственный брак», в котором Польша, против воли сочетанная с Россией, с гневом говорит: «Унижена, оскорблена… Не предана, я продана… Я узница, а не жена!..»<ref>Стихотворение Е. П. Ростопчиной «Насильный брак» было напечатано в газете «[[w:Северная пчела|Северная пчела]]» за 1846 год (№ 284 от 17 декабря). В нем в аллегорической форме изображались отношения между русским самодержавием (старый барон) и Польшей (молодая жена барона). Цензура не поняла тайного смысла стихотворения и пропустила его, что вызвало крайнее неудовольствие [[w:Николай I|Николая I]]. Стихотворение Ростопчиной под названием «Насильственный брак» опубликовал А. И. Герцен в «[[w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярной звезде]]» (1856 г., кн. 2) без указания фамилии автора.</ref> ==== 3. Настроение ==== Прошло всего несколько месяцев после моего выхода из института, и я уже начала чувствовать себя неудовлетворенной нашей тихой деревенской жизнью, бесцельностью ее. Что предпринять, чем сделаться? — размышляла я. — Идти на сцену, сделаться актрисой? Или поступить в школьные учительницы? Первое было чем-то туманным. Ко второму я была совершенно не способна, в чем убедилась при занятиях с сестрой Евгенией, которую готовили в институт. Стремление женщины к университетскому образованию было в то время еще совсем ново, но [[w:Суслова, Надежда Прокофьевна|Суслова]]<ref>Надежда Прокофьевна Суслова (1842—1910) — дочь крепостного графа Шереметева, сдала гимназический экзамен и поступила в [[w:Императорская медико-хирургическая академия|Петербургскую медико-хирургическую академию]]. В 1864 году специальным распоряжением военного министра ей было запрещено посещать лекции. Суслова поехала в Швейцарию, где в 1867 году окончила Цюрихский университет и получила степень доктора медицины. Она была первой в России женщиной-врачом. В 60-е годы придерживалась радикальных взглядов, состояла под надзором полиции.</ref> уже получила в Цюрихе диплом доктора медицины {{P|99|1}} и хирургии. Известие об этом в журнале «Дело» дало мне указание, в какую сторону идти. Не мысль о долге народу, не рефлектирующая совесть кающегося дворянина побуждали меня учиться, чтоб сделаться врачом в деревне. Все подобные идеи явились позднейшим наслоением под влиянием литературы. Главным же двигателем было настроение. Избыток жизненных сил, не осознанных, но пронизывавших все существо, волновал меня, и радостное ощущение свободы после четырех стен закрытого учебного заведения рвалось наружу. Вот это-то преизбыточно-радостное настроение первого вступления в жизнь было истинным источником моих альтруистических стремлений. Повышенный душевный тон требовал деятельности, и жизнь без проявления своей личности вовне была немыслима. То обстоятельство, что, сравнивая себя со всеми подругами, я верно или неверно, но считала себя поставленной в особенно счастливые условия, внешние и внутренние; то, что я была, как мне казалось, наиболее любимой всеми среди всех, трогало меня и вызывало нежное чувство признательности, неопределенной по своему объекту. Признательность к кому? К подругам, которые любили и не завидовали? К учителям, которые отстаивали и отстояли мое первенство? К отцу и матери, которые после сурового спартанского детства окружали чуткой заботливостью во всем, что может пленить только что выпущенную институтку? К солнцу, которое золотило поля? К звездам, которые сияли над темнотою сада?.. Это была признательность вообще; не признательность к кому-нибудь в частности, но признательность ко всем и за все. За блага мира, за блага жизни хотелось отблагодарить кого-то. Сделать что-нибудь хорошее… такое хорошее, чтоб и тебе, и другому стало хорошо. В одном рассказе [[w:Ожешко, Элиза|Ожешко]] говорится, что стоит мадонна на вершине храма и простерла руки к миру. И от этих рук, протянутых к незримым слезам обездоленных, струятся золотые нити, освещают и согревают всех, кто нуждается в любви и сострадании. {{P|100|1}} Не есть ли это изображение счастливого настроения каждой здоровой молодой души, вступающей в жизнь при радостных предзнаменованиях? Не испытывал ли каждый такого периода, когда без умствований и самоугрызения так просто хочется, стоя на вершине храма, сыпать золото добра вокруг себя? Хочется, чтоб окружающее было в гармонии с тобой… было здорово, весело, красиво и сильно… А кругом была деревня. Была грязь и бедность, была болезнь и невежество. {{P|101|1}} И золотая нить протянулась от Сусловой ко мне, а потом пошла дальше, к деревне, к ее обитателям, чтоб позже протянуться еще далее — к народу вообще, к родине и к человечеству. Кроме настроения были и хорошие слова. От дяди я услышала впервые теорию утилитаризма; он дал мне и статью о нем. «Наибольшее счастье наибольшего числа людей, — говорил дядя, — должно быть целью каждого человека…» Я и прониклась этой мыслью. Мой ум не был загроможден идеями и сомнениями; он не сопротивлялся тому, что говорил дядя. Напротив, учение утилитаризма сразу показалось мне очевидной истиной: дядя как будто лишь формулировал то, в чем я уже была убеждена. Надо сказать, что я считала немыслимым не выполнять того, что признавала истинным. Истинное, желательное и должное были для меня триедины и нераздельны, и всякая истина, раз признанная таковой, приобретала тем самым принудительный характер для моей воли. Это была логика характера. Все эти настроения и влияния должны были раздвинуть и сломить рамки безмятежного деревенского житья в лоне семьи. Нельзя было жить без деятельности, без отдаленной высокой цели. Книжка журнала с известием о Сусловой определила мое будущее; путь, пройденный ею, стал желанным и для меня. Я стала добиваться поступления в университет — за границей, в Казани, где угодно, лишь бы учиться, стать врачом и принести мои знания в деревню как оружие против болезни, нищеты и невежества. Тщетно просила я отца отпустить меня за границу — он не соглашался. Это объясняется тем, что в то время родители по новизне дела боялись отпускать дочерей в открытое море жизни; слишком уж это было необычно, и родителям грезились всевозможные опасности для оставляющих семейное гнездо. У меня было одно утешение: ласкаясь, я спросила однажды отца: «Да вы, может быть, думаете, что я не достигну цели, что у меня сил не хватит?» А он сказал: «Нет. Я знаю: если ты возьмешься, ты исполнишь». {{P|102|1}} Не знаю, чем была вызвана такая уверенность, но я помню, что в смысле самоутверждения она дала мне очень много. Эти серьезно сказанные слова имели громадное воспитательное значение для моей личности: они укрепили мою волю. Для образования моей личности еще большее значение имел эпизод более поздний, но относящийся к первому же году по выходе из института. Я должна была решить важный вопрос жизни. Отец был болен. Был вечер. Он сидел в кресле. Я стояла на коленях подле него. Я сказала; просила совета. Отец отвернул лицо и с тоской произнес: «Не знаю». Я встала. «Зачем я сказала? Зачем говорила?» — думала я с чувством жгучего стыда, что раскрыла свою душу. И отчетливо, резко мысль начертила в сознании: «Великие решения человек должен принимать для себя сам». В этот момент душа моя кристаллизовалась. ==== 4. Вместо университета — на бал ==== Я стремилась в университет, а родители повезли меня в Казань как будто для того, чтобы соблазнить светскими удовольствиями и испытать мою твердость. Они были люди развитые, но придерживались обыкновения своей среды: если в семье была молодая девушка, ее надо было «вывозить в свет» — людей посмотреть и себя показать. В уезде у отца был хороший знакомый, старик Виктор Федорович Филиппов, помещик и мировой посредник, как и мой отец. Он жил круглый год в деревне в полном одиночестве, так как жена его для образования детей оставалась в Казани, где им принадлежал один из лучших больших домов в центре города, на тогда {{P|103|1}} существовавшем Черном озере. Узнав, что мы собираемся в Казань, Филиппов предложил отцу остановиться у них, и, отправившись в декабре, мы воспользовались гостеприимством его семьи. Таким образом, в Казани я познакомилась и каждый день встречалась со старшим сыном Виктора Федоровича — Алексеем Викторовичем, кандидатом прав, исправлявшим тогда должность судебного следователя. При выездах в театр, в котором я до тех пор ни разу не была, и на балы в дворянское собрание и в купеческий клуб Алексей Викторович тотчас же стал моим постоянным спутником и кавалером. Не могу сказать, чтоб я с удовольствием совершала мой первый выезд на большой бал. Стоя перед трюмо в легком облачке белого газа, в локонах и белых башмачках, я немало покапризничала и гораздо более заслуживала прозванья «Топни ножкой», которым меня наградил позднее «Сашка-инженер» — [[w:Юрковский, Фёдор Николаевич|Федор Юрковский]], прославившийся подкопом под Херсонское казначейство, из которого в интересах революции им и товарищами было похищено полтора миллиона рублей<ref>3 июня 1879 года группа народников-революционеров (Е. И. Россикова, М. Ф. Фроленко, Ф. Н. Юрковский и др.) устроила подкоп под Херсонское казначейство, чтобы добыть деньги для революционных целей. Было изъято полтора миллиона рублей, однако их не удалось надежно укрыть, и почти все деньги были найдены полицией.</ref> Когда я очутилась в обширном, блестяще освещенном зале, где под звуки оркестра кружились десятки красивых, грациозных пар, все незнакомые и чужие для меня, я почувствовала себя такой одинокой, что готова была расплакаться. Но Алексей Викторович и несколько молодых людей, которых он представил мне, тотчас окружили меня, и я закружилась в толпе танцующих, быстро забыв свой страх и огорчение. В следующие разы я была уже смелее и понемногу начала входить во вкус светских увеселений. Однако мы пробыли в Казани недолго, и когда вернулись в деревенскую тишь, то головокружительный угар прошел так же скоро, как пришел. Короткое время спустя Алексей Викторович перевелся из Казани в Тетюши, чтоб иметь возможность бывать у нас. Он разделял мои взгляды, сочувствовал планам. Мы вместе читали книги, и в вопросе о моем поступлении в университет были единомысленны. Первый год нашего знакомства еще не кончился, когда {{P|104|1}} 18 октября 1870 года мы обвенчались в сельской церкви в Никифоровке. Через несколько недель умер мой отец, а затем мать с двумя младшими дочерьми переехала в Казань, где мои братья — Петр и Николай — учились в гимназии, а сестра Лидия кончала институт. Я и Алексей Викторович поселились в Никифоровке, так как уездный город совершенно не привлекал нас. Моя жизнь после замужества не изменилась; мое поступление в университет было решено. Вопрос заключался в средствах, которые позволяли осуществить поездку в Цюрих только через год или полтора. Благодаря Черноусовой я порядочно знала немецкий язык; мать тотчас после института достала мне из Казани [[w:Шиллер, Фридрих|Шиллера]] и [[w:Гёте, Иоганн Вольфганг фон|Гёте]], и теперь, готовясь к университету, я продолжала совершенствоваться в языке, а под руководством Алексея Викторовича занималась геометрией, в которой была слаба, и алгеброй, которую в институте совсем не преподавали. В то же время я уговаривала Алексея Викторовича бросить службу и вместе со мною ехать в Швейцарию. Уже тогда я была убеждена, что преступления происходят от нищеты и невежества, и находила гнусной роль следователя. Несколько раз, сидя в смежной комнате, я слышала допрос с изворотами, с одной стороны, и ловушками — с другой, и эта процедура до глубины души возмущала меня. Я предлагала А. В. сделаться подобно мне врачом или избрать деятельность в земстве и готова была идти на все лишения, только бы ненавистная служба была брошена. Деятельность в земстве я понимала иначе, чем то официальное отношение к делу, которое видела в окружающих земцах, и мечтала об элеваторах для крестьянского хлеба, обширных светлых школах, благоустроенных больницах и мерах, которые подняли бы материальное благосостояние деревни. В конце концов я склонила Алексея Викторовича оставить службу и вместе со мной ехать учиться медицине за границу. В этот период отношение ко мне родных и кое-каких знакомых было наилучшим: все сочувствовали моим планам и встречали их теплыми пожеланиями успеха. Зато я уже настолько подросла, что стала относиться {{P|105|1}} критически к тем, кто раньше в том или в другом отношении помогал моему развитию. Наступили земские выборы; в председатели уездной управы хотел баллотироваться князь Волконский, человек неглупый, но крайне ленивый, с цинизмом говоривший, что он служит лишь из-за жалованья и ему все равно — свиней ли пасти или мировым судьей быть. Мой дядя горячился, зная непригодность Волконского, и я ожидала, что дядя выставит свою собственную кандидатуру. Но этого не случилось, и я с горестью могла объяснить это только тем, что председательство было соединено с переездом в город, что расстроило бы жизнь и хозяйство в деревне. Наряду с этим я узнала, что муж умершей тети Вареньки, бывший студент, исключенный из университета за демонстративную панихиду по крестьянам<ref>[[w:Бездненские волнения|Расстрел]] восставших крестьян в селе Бездна, Казанской губернии (12 апреля 1861 года), когда, по официальным данным, были убиты 91 человек и 87 ранены, вызвал протест передовых людей России. 16 апреля студенты Казанского университета и Духовной академии устроили демонстративную панихиду по убитым в Бездне. Профессор историк А. П. Щапов выступил с речью, которую кончил словами «Да здравствует демократическая конституция!» Власти ответили на панихиду массовым исключением студентов. Щапов был арестован.</ref>, расстрелянным в Бездне, сам притесняет крестьян, налагая непомерные штрафы за потравы в его имении. А я требовала последовательности и согласования слова с делом. Между тем наша поездка за границу затянулась, и в ожидании, когда мы соберем деньги, необходимые для четырехлетнего пребывания в университете, я решила отправиться в Казань, чтобы вместе с сестрой Лидией, уже окончившей институт, попытаться проникнуть в Казанский университет. ==== 5. У Лесгафта ==== По совету дяди я пошла прежде всего к профессору Петрову. Дядя говорил, что он сочувствует высшему женскому образованию. Но Петров был патологом и, сказав, что надо начинать с другого конца, направил меня к профессору химии Марковникову и к профессору анатомии [[w:Лесгафт, Пётр Францевич|Лесгафту]]. Марковников оказался круглым и добродушным. Он добродушно выслушал нас, добродушно согласился дать {{P|106|1}} место в лаборатории, однако лишь в часы, когда там не работают студенты. Слушание лекций осталось открытым вопросом: мы должны были, по его словам, сначала поработать практически. Он подвел нас к шкапчикам с реагентами и, порекомендовав купить аналитическую химию Меншуткина, добродушно почил от всех хлопот о нас. Наутро мы с сестрой принесли требуемую книгу, и тотчас началась безобразная по своему бессмыслию мазня. Мы что-то брали, чего-то прибавляли, кипятили, фильтровали и… ничего не понимали! Чудная наука, раскрывающая столько мировых загадок, прекрасная, как волшебная сказка, сводилась на механические манипуляции, значение и связь которых оставались для нас в полной неизвестности. Ни разу Марковников не подошел, чтобы спросить, что мы делаем. Ни разу не дал полезного указания… не полюбопытствовал: имеем ли мы общее понятие о химии? что знаем? чего не знаем?.. Можно было прийти в отчаяние от бесполезности работы: мы ясно видели, что делаем не то, что надо. Но молодые провинциальные дурочки все-таки терпеливо кипятили и терпеливо фильтровали в ожидании, что вот-вот наступит минута и чудо совершится: внезапно озарит нас свет, и мы поймем, что, зачем и почему… Но свет не приходил, озарения так и не произошло… Но вот мы отправились в другую обитель — анатомический театр. Это было совершенно отдельное здание во дворе университета, и хозяином там был Петр Францевич Лесгафт. Мы поднялись по лестнице и вошли в зал, уставленный столами. На одних лежали трупы женщин и мужчин, старых и молодых; на других — отдельные члены человеческого тела: рука, нога и т. п. Серьезные молодые люди молча стояли у столов или сидели, склонившись, со скальпелем в руке. Все были в белых фартуках, деловитые и погруженные в работу. Никто и не взглянул на нас. Высокая девушка, худая и смуглая, с некрасивым мужеподобным лицом, была, по-видимому, ассистенткой, остальные — студенты, каждый занятый каким-нибудь препаратом. {{P|107|1}} Острое зловоние стояло в воздухе; тогда еще не употребляли формалина для дезинфекции трупов, и в препаровочной работали в нездоровой, удушающей атмосфере. Мы приготовились к зрелищу оголенных мертвых тел и к зловонию. Мы ждали этого и заранее укрепились в решении не поддаваться отталкивающему впечатлению, которым нас пугали. И мы выдержали искус. Перед нами стоял профессор — небольшого роста, резко выраженный брюнет лет 32—34-х. Худощавое серьезное лицо и темные глаза, смотрящие исподлобья, пытливо обратились к нам и остановились, как бы измеряя, будет ли из нас толк. И тотчас же коротко и дружески, как будто был знаком с нами сто лет, он дал согласие, чтобы мы ходили на лекции, а наутро обещал приготовить анатомический препарат. Петр Францевич повел нас в свой кабинет. Это была комната, следующая за препаровочной, неприглядная, голая, настоящая мастерская анатома; столы да полки по стенам — вот и все. На полках — банки со спиртовыми препаратами, а на столах — микроскоп и большой инкубатор с горячей лампочкой под ним. В инкубаторе на вате лежали куриные яйца, и Петр Францевич объяснил нам, что он вынимает одно яйцо за другим через небольшие промежутки времени и рассматривает под микроскопом, наблюдая различные стадии развития куриного зародыша. Он указал при этом на значение этого рода наблюдений для изучения истории развития человека и рекомендовал нам осмотреть банки со всевозможными зародышами, стоявшие на полках. Тут мы впервые увидели зародыши разных млекопитающих, увидели жаберные дуги, очень занявший нас хвостик человеческого зародыша и множество других новых предметов. Эмбриология, видимо, очень занимала тогда Петра Францевича. Эта наука была в то время сама еще в зачатке, и единственным учебником в университетах был знаменитый [[w:Кёлликер, Альберт|Келликер]]<ref>Имеется в виду книга немецкого эмбриолога Альберта Келликера «Основы истории развития человека и высших животных. Для студентов и врачей».</ref>. Петр Францевич был так прост в обращении, что мы сразу почувствовали себя легко и свободно, И вместе с тем кругом была такая деятельная, деловая атмо{{P|108|1}}сфера, что нас охватывало сознание серьезности момента, того момента, когда раскрываются двери науки и человек вступает на путь серьезного труда во имя далекого идеала жизни. Наутро мужеподобная девица дала нам набор с инструментами и труп кошки, скелет которой мы должны были приготовить. Следовало методически снять все мягкие части и присмотреться к общему расположению мускулов, нервов и сосудов. Надев фартуки, серьезно и боязливо, чтобы не испортить чего-нибудь (!), мы принялись за работу. Стали мы ходить и на лекции. Обыкновенно Петр Францевич входил в аудиторию из своего кабинета, а мы следовали за ним. Большая аудитория, расположенная амфитеатром, была сплошь занята мужской молодежью, а внизу, направо от профессора, стояли два табурета для нас. Мы были всегда так поглощены тем, что говорил Петр Францевич, что я не заметила и не запомнила ни одного лица. Но студенты-медики, для которых появление женщин было новостью, хорошо заметили нас, и семь лет спустя, когда я приехала в Самару служить в земстве, тамошний врач тотчас признал во мне одну из слушательниц, которые в 1871 году бывали на лекциях Петра Францевича. И это воспоминание сделало нас друзьями. Удивительно было обаяние личности Петра Францевича. Он читал остеологию. Что может быть суше ее? И однако, час проходил незаметно, и аудитория, переполненная и неподвижная, слушала лекцию с неослабным интересом, как самый животрепещущий доклад. Петр Францевич имел дар заставить слушать себя: все чувствовали, что в излагаемом предмете все нужно, все необходимо; ничего нельзя пропустить — все надо запомнить твердо, непоколебимо на все будущие времена. Все чувствовали, что перед ними мастер своего дела и что этот мастер закладывает фундамент медицинского образования, от солидности которого в памяти слушателя зависит, быть может, вся будущность его как врача или человека науки. {{P|109|1}} Глубокая почтительность со стороны студентов окружала Петра Францевича. В препаровочной в минуты отдыха и дома при встречах со студентами было множество разговоров о нем. Это была центральная фигура для первокурсников: гроза и вместе любимец. Нам рассказали, что Петр Францевич — любимый и выдающийся ученик профессора Петербургской медико-хирургической академии [[w:Грубер, Венцеслав Леопольдович|Грубера]], который сам вышел из школы Гиртля. Кто из студентов и врачей тогдашней России не знал этих славных имен?! Кто не знал имени Грубера, этого большого, оригинального человека, твердого и непреклонного перед властями, грудью защищавшего студенчество при столкновениях с полицией, но вместе с тем сурового и непреклонного перед лицом этой учащейся молодежи, от которой требовал точности в знании, внушая этим, что серьезное отношение к науке, к своей специальности есть долг, обязанность по отношению к себе и к обществу. Того же закала был и Петр Францевич, независимый по характеру, страстно любивший свою науку и ревнивый к занятиям студенчества… Сильный и добрый, простой и серьезный… Человек чувствовался в нем при первом же соприкосновении, и чудное слияние хорошей личности с прекрасным преподавателем создавало очарование, делавшее его образцом, идеалом для поколений, имевших счастье начинать свои студенческие годы под его руководством. Для всякого начинающего учиться и начинающего жить величайшим счастьем является встреча с превосходным образцом человечества. Это счастье потому, что это один из могущественных благоприятных факторов, определяющих все будущее человека. И на пороге университета, на этом пороге жизни, учащаяся молодежь находила это счастье, встречала этот образец. Я испытала это на себе; но я не была ведь исключением: кругом вся атмосфера была пропитана тем же влиянием, тем же отношением, и впоследствии множество того же рода признаний вырывалось у других его учеников. Энергичная, действенная любовь Петра Францевича к своему предмету невольно передавалась и заражала его учеников. Это были именно ученики, а не слуша{{P|110|1}}тели. Вступив в анатомический зал, студент отрешался от внешнего мира, им овладевал учитель и настойчиво и неуклонно благодаря собственной настойчивости и любви к делу лепил его по своему подобию. «Да не будет ученик недостоин учителя своего», — бессознательно зарождалось, развивалось и зрело в уме у каждого. {{P|111|1}} Если учитель говорил о крошечных канальцах каменистой части височной кости, если он указывал на легкий желобок, в котором проходит нерв, разве возможна была мысль, что это пустяк, что это не нужно, не пригодится будущему медику или хирургу? Нет! Если Лесгафт говорит, если он требует, значит, нужно. И каждая деталь запечатлевалась, казалась важной; каждая фраза о зависимости организации от отправления принималась как откровение; каждое обращение к истории развития бросало свет в уголок сознания… И вот когда мы уже прикоснулись к источнику знания, когда, казалось, уже получали первые ключи к познанию явлений природы, бессмысленно, неожиданно и грубо наши занятия были прерваны. Однажды утром, когда мы с сестрой пришли в анатомический театр и вошли в препаровочную, мы были удивлены, что на столах трупов нет, студентов нет, Лесгафт отсутствует… И вот нам сказали: по высочайшему повелению, переданному по телеграфу из Петербурга, Лесгафт отрешен от профессуры и лишен навсегда права дальнейшего преподавания. Но за что? За что? Новость казалась чудовищной, нелепой… Потом студенты, особенно близкие к Лесгафту, объяснили, что часть профессоров не сочувствовала личности Петра Францевича, всегда прямого и резкого, и что они писали доносы на него, обвиняя во вредном влиянии на университетскую молодежь. Те же студенты сообщили нам, что другие профессора — [[w:Марковников, Владимир Васильевич|Марковников]], [[w:Голубев, Александр Ефимович|Голубев]], [[w:Ковалевский, Александр Онуфриевич|Ковалевский]], возмущенные изгнанием Петра Францевича, отказываются от своих кафедр и, отрясая прах от ног своих, переходят в другие университеты; что некоторые студенты, хотя и немногие, не желают дольше оставаться в Казанском университете и перейдут в Петербург, куда уезжает изгнанный Лесгафт. Я была в то время так далека от политики, что не поняла связи события с общим строем нашей страны, и мое негодование обращалось главным образом на предполагаемых доносчиков и клеветников. {{P|112|1}} Мне было грустно, что мои планы рушились, что мое учение прервано, и, боясь повторения того же в будущем, я тогда же решила не добиваться более ничего в России и ехать за границу. Там не помешают! И без препятствий, без тревог можно будет спокойно учиться и кончить курс. Было больно за Петра Францевича. Мы пошли к нему на дом. Там все было вверх дном. Продавалась мебель, посуда — ломка жизни была полная. Петр Францевич с женой и маленьким сыном оставался без средств и без всяких перспектив в будущем. Все было разбито, и приходилось строить новую жизнь на новом месте; учитель по призванию лишился аудитории, лишился атмосферы, которою жил, лишился возможности работать, как он хотел. …Он выглядел спокойным; как всегда, говорил с легкой иронией, и мы не услышали ни одной банальной фразы: он был весь сдержанность и такт. О происшедшем он не сказал ни слова. Мы тоже не спрашивали ни о чем; ведь мы могли узнать все от студентов. Купили мы с сестрой из продававшихся вещей по чайной чашке «на память»; принесли Петру Францевичу нарочно снятую для него фотографию, на которой изображены вдвоем у столика за анатомией. И долго белая чашка мною сохранялась. Однажды в Шлиссельбурге под конец заключения жандармы дали мне совершенно такую же. Я страшно обрадовалась: она напомнила мне Петра Францевича в Казани . После ухода Петра Францевича оставаться в Казани нам было незачем; я уехала опять в деревню, в Тетюшский уезд, а весною 1872 года втроем, так как к нам присоединилась сестра Лидия, мы покинули Никифорово и отправились в Цюрих, где новые горизонты, широкие и далекие, захватили нас… {{P|113|1}} === Глава четвертая === ==== 1. В Цюрихе ==== По приезде в Цюрих я была поглощена одной идеей — отдаться всецело изучению медицины — и перешагнула порог университета с благоговением. Два года лелеяла я одну и ту же мысль; два года только и слышала вокруг, что выполнение ее требует громадной энергии, характера и прилежания; мне было 19 лет, но я думала отказаться от всех удовольствий и развлечений, даже самых невинных, чтоб не терять ни минуты дорогого времени, и принялась за лекции, учебники и практические занятия с жаром, который не ослабевал в течение более чем трех лет. На первых порах знакомых у нас не было; потом появились две-три личности, которые принадлежали к лагерю, прозванному впоследствии «спокойно-либерально-буржуазно-консервативной партией». Они не производили впечатления. Но сестра Лидия на занятиях анатомией сошлась с [[w:Александрова, Варвара Ивановна|Варварой Ивановной Александровой]], а через нее получила доступ к кружку студенток, приехавших немного раньше и вкусивших уже древо познания добра и зла. Это были две сестры Любатович, Бардина, [[w:Каминская, Берта Абрамовна|Каминская]] и др. Вскоре она так подружилась с ними, что переехала жить в одном доме с ними. Так прошел весенний семестр, все лето и половина осеннего семестра, когда произошло событие, выбившее нас из колеи вполне уединенной жизни. Это была история с русской библиотекой, в которой мы были абонированы. Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию {{P|114|1}} заграничных русских изданий («Колокол», «Полярную звезду»<ref>«[[w:Полярная звезда (альманах Герцена)|Полярная звезда]]» — литературный и общественно-политический альманах, издававшийся в 1855—1862 и 1869 годах А. И. Герценым совместно с Н. П. Огаревым (с 1856 года) в Вольной русской типографии в Лондоне. Восьмая, последняя книга вышла в 1869 году в Женеве.</ref> и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе. Для обеспечения этой цели управление и заведование делами библиотеки было сосредоточено в руках группы лиц, уже вполне определившихся, пополнявших состав группы по собственному выбору; остальная масса пользовалась за известную плату книгами, в ведении дел библиотеки не имела голоса и носила название «читающие» в отличие от «членов» библиотеки, которые являлись, таким образом, владетелями и администраторами ее. С наплывом большого числа студентов диспропорция между «членами» и «читающими» все увеличивалась, в конце 1872 года она сделалась громадной. Неудовольствие на такой порядок вещей росло, как кажется, уже давно; теперь оно вспыхнуло. «Читающие» потребовали уравнения прав; опека небольшой группы над более чем сотней лиц была замечена и стала невыносимой. Начались совещания, дебаты, сходки; решено было бороться и в случае нужды выйти всей массой из библиотеки для основания другой, вполне общественной и равноправной. Ультиматум «читающих» не был принят «членами»; сто двадцать человек выписались из библиотеки. Под горячим впечатлением начались сходки для организации библиотеки на новых началах; книги и деньги так и сыпались. Меньше чем через месяц новая библиотека была открыта и вскоре чуть не перещеголяла свою соперницу. Но дело на этом не остановилось: решено было основать кухмистерскую и кассу помощи нуждающимся, потом вздумали купить дом, в котором сосредоточивались бы вновь народившиеся общественные учреждения, и {{P|115|1}} дом был куплен в складчину с переводом долга; затем был основан клуб, появился проект учреждения двух мастерских — столярной и переплетной; был разработан проект бюро для доставления нуждающимся работы; явились предложения читать лекции по некоторым вопросам; приехавший тогда в Цюрих [[w:Лавров, Пётр Лаврович|Лавров]] прочел несколько лекций об участии славян в истории мысли. На общих собраниях был поставлен вопрос об объединении всей русской молодежи, рассеянной по различным университетам Европы; это был бы братский союз для взаимной помощи и осуществления общих задач совокупными силами всех, а главной задачей было всестороннее развитие своих сил для служения благу родины. ==== 2. Женский ферейн ==== Забавным эпизодом этого периода было образование женского ферейна. На лекции минералогии Бардина, сидевшая со мной рядом, сказала: «Приходите сегодня в 8 часов в Пальменгоф. Там будет собрание студенток». Когда в назначенный час я пришла, человек 50 были уже в сборе, и собрание открылось под председательством жены врача студентки Эмме. «Мы собрались, чтоб обсудить вопрос об организации женского ферейна, — заговорила Идельсон, изящная молодая женщина, инициатор нашего созыва. — Целью ферейна должно быть — научиться говорить логически. Обыкновенно на собраниях женщины не выступают. Они стесняются, и хотя часто имеют знаний не меньше, чем мужчины, но не умеют ими пользоваться и молчат, не решаясь просить слова. Как более привычные ораторы, говорят одни мужчины. Но ведь все дело в практике, и если мы будем собираться одни, то скоро научимся как следует владеть речью. Поэтому я предлагаю основать ферейн, в члены которого принимались бы только женщины. Мы будем на собраниях читать{{P|116|1}} рефераты, лекции и обсуждать различные темы. Когда не будет мужчин, каждая из нас сможет высказаться свободно, как умеет, не конфузясь и не боясь критики или насмешки». Против такого предложения — исключить мужчин — студентки более старших курсов восстали. Они находили это исключение смешным и указывали, что при одностороннем составе будущие собрания проиграют в интересе. Но студентки помоложе стояли за чисто женский состав общества, и так как нас было большинство, то предложение Идельсон было принято — «женский» ферейн основан и краткий устав его утвержден. Первый реферат представила сама Идельсон, и, как это ни странно для аудитории, очень юной и далекой от каких бы то ни было мыслей о смерти, реферат говорил о самоубийстве, причем автор утверждал, что всякий самоубийца — психопат и что нормальный человек ни при каких условиях не накладывает на себя рук. Эта тема возбудила оживленные прения: громадное большинство находило взгляд референта ошибочным. Ставили вопрос: кого называть нормальным, кого ненормальным? Как провести границу между одним и другим? Да и существует ли вообще вполне нормальный человек? Большинство сомневалось в этом. «Нормальный»… «Ненормальный»… — так и звенело в зале. Не придя к единомыслию, не убедив друг друга, мы разошлись с миром. Следующий реферат прочла Варя Александрова на тему о [[w:Разин, Степан Тимофеевич|Стеньке Разине]]. Бледный пересказ статьи [[w:Костомаров, Николай Иванович|Костомарова]]<ref>Книга Н. И. Костомарова «Бунт Стеньки Разина» (СПб., 1858) была первой (и единственной в те годы) работой о крестьянской войне под предводительством Разина. Она пользовалась популярностью среди передовых читателей, ибо Костомаров оправдывал (хотя и нерешительно) «бунт» нищетой и угнетением народа, показывал его бедственное положение. С книгой Костомарова был знаком [[w:Маркс, Карл|К. Маркс]], составивший ее конспект (опубликован в журнале «Молодая гвардия», 1926, кн. 1, стр. 106—125).</ref> не был интересен, а апофеоз вождя понизовой вольницы не вызвал разногласий: для всех одинаково он был героем. Третье заседание нашего ферейна вышло крайне бурным. На обсуждении стоял вопрос в то время очень жгучий: как при социальной революции быть с современной цивилизацией и культурой? Что давали они в прошлом и что дают в настоящем большинству человечества — трудящимся массам? Надо ли сохранить или разрушить эту цивилизацию и культуру? {{P|117|1}} Под влиянием идей [[w:Руссо, Жан-Жак|Жан-Жака Руссо]] и в особенности [[w:Бакунин, Михаил Александрович|Бакунина]] одни со всей решительностью объявили, что цивилизация должна быть разрушена, так как в течение всех веков она служила на пользу только привилегированному меньшинству и являлась орудием порабощения народных масс. Пусть при разрушении существующего строя погибнет и она бесследно — человечество от этого не проиграет. На развалинах уничтоженного разовьется новая культура, расцветет новая цивилизация; но они будут достоянием уже не кучки паразитов, а всех трудящихся, на костях и крови которых создавались существующие теперь культурные, научные и художественные ценности. Другие с жаром возражали, защищая приобретения человечества, добытые путем тяжких жертв. Разрушить надо не цивилизацию, а тот экономический порядок, при котором все блага достаются только верхам общества. «Будем, — говорили они, — стремиться к ниспровержению современного экономического строя и к водворению социалистического, при котором массы будут пользоваться всем, чем теперь пользуются только привилегированные классы». Спор разгорался; вместо правильных прений все заговорили разом, разбились на группы, которые с ожесточением разрушали и защищали цивилизацию. Шум и крик достигли невероятной степени. Напрасно звонила Эмме — никто не обращал внимания на колокольчик; все хотели сказать свое слово и не давали сказать его другим. От волнения у одной из спорщиц пошла кровь носом, но и это нас не остановило. Наконец почти в отчаянии председательница зазвонила так неистово, что на минуту голоса смолкли. Поднявшись с места, Эмме патетически заговорила: «Mesdames! Подумайте, что вы делаете!.. Вся Европа смотрит на нас!..»<ref>[[w:Наполеон I|Наполеон Бонапарт]] во время похода в Египет в 1798 году перед решительным сражением обратился к армии со словами: «Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид!»</ref> Это воззвание, напоминающее [[w:Наполеон I|Наполеона]] в Египте у подножия пирамид, вызвало общий смех. Настроение сразу упало. Аргументы «за» и «против» продолжали сыпаться со всех сторон, но уже без прежнего задора. Утомление заставило закрыть затянувшееся заседание, но споры не кончались и на улице. И долго еще тихие {{P|118|1}} кварталы спящего Цюриха оглашались звонкими возгласами: «Разрушить!»… «Сохранить!»… Беспорядок этого собрания вызвал насмешки и дал повод сторонницам допущения в ферейн мужчин возобновить свое предложение. Но остальные упорствовали. Тогда те объявили, что выходят из ферейна. Это был уже раскол; он предвещал конец нашему начинанию. Действительно, после этого общих собраний больше не было. Так после пяти-шестинедельного существования женский ферейн тихо скончался; никто этого и не заметил. ==== 3. Фричи ==== Еще в прежней библиотеке происходили постоянно разные сборы: на стачки рабочих, на коммунаров, на русских эмигрантов, на революцию в Испании<ref>В 1872 году в Испании в результате буржуазной [[w:Славная революция (Испания)|революции]], начавшейся в 1868 году, была свергнута королева [[w:Изабелла II|Изабелла II]] и установлена республика.</ref> и т. п. Большинство новичков давало деньги, не понимая хорошенько для чего, но постоянно повторяющиеся обращения вызывали наконец вопросы, на которые следовали объяснения. На стенах читальни часто виднелись объявления о сходках рабочих, о лекциях для рабочих и т. п. Надо было быть совсем слепым и глухим, чтобы не заинтересоваться; начались посещения рабочих совещаний, банкетов в честь [[w:Парижская коммуна (1871)|Коммуны]], собраний швейцарских рабочих союзов и секций [[w:Первый интернационал|Интернационала]]. Интерес к изучению социализма, как теоретического, так и практического, как он выражался в организации рабочих, достиг сильной степени. Для удовлетворения такой потребности сложились отдельные кружки. Одним из таких кружков был кружок «[[w:Фричи (кружок)|Фричей]]», названный так по имени хозяйки дома, в котором жило большинство его членов; в него входило человек 12, все женщины; большинство судилось потом по «[[w:Процесс пятидесяти|процессу 50-ти]]». Кружок ставил задачей: 1) изучение развития социалистических идей начиная с [[w:Мор, Томас|Томаса Мора]] до последнего времени; сюда входили Фурье, С.-Симон, [[w:Кабе, Этьен|Кабэ]], [[w:Блан, Луи|Луи Блан]], [[w:Прудон, Пьер-Жозеф|Прудон]], Лассаль; 2) изучение политической экономии; 3) изучение народных движений и революций; 4) ознакомление с практической постановкой {{P|119|1}} рабочего вопроса на Западе; изучение английских тред-юнионов, истории Интернационала, истории Всеобщего германского рабочего союза<ref>[[w:Всеобщий германский рабочий союз|Всеобщий германский рабочий союз]] был создан в 1863 году в Лейпциге. Это была первая крупная организация немецких рабочих. Основатель и президент союза Ф. Лассаль проводил политику мелкобуржуазного реформистского социализма, против которой боролись К. Маркс и [[w:Энгельс, Фридрих|Ф. Энгельс]]. В 1875 году Рабочий союз объединился с [[w:Социал-демократическая рабочая партия Германии|социал-демократической партией Германии]] в единую [[w:Социалистическая рабочая партия Германии (1875)|Социалистическую рабочую партию Германии]].</ref>, основанного Фердинандом Лассалем, и пр. Насколько серьезно было отношение ко всем этим вопросам, показывает то, что на осуществление этой программы было употреблено два года систематического чтения и занятий. Можно подумать, что общественные затеи и масса возникших вопросов, настоятельно требовавших разрешения, совершенно изгнали изучение специальности. Ничуть не бывало: это было время гармонического увлечения наукой, литературой и жизнью. Мы чрезвычайно дорожили лекциями анатомии, в особенности занятиями в анатомическом театре; лекции зоологии профессора Фрея возбуждали большой интерес; тот же профессор не мог нахвалиться способностями студенток к практическим занятиям гистологией, которую он читал. Конечно, мы не пропускали ни одной лекции по физиологии, которые читал известный профессор Германн, долго противившийся допущению женщин в Цюрихский университет. Аудитории оставались пустыми только у профессоров химии и минералогии, лекции которых были скучны и давали меньше, чем книга; зато химическая лаборатория была переполнена. В общем, студентки занимались усерднее, чем мужской персонал университета. В самый разгар цюрихской жизни, летом 1873 года, [[Правительственные сообщения от 21.05.1873|вышел правительственный указ]]<ref>См. «Правительственный вестник» № 120, 21 мая (2 июня) 1873 г.</ref>, приказывавший студенткам оставить Цюрихский университет под угрозой в случае ослушания не допускать к экзаменам в России. Все были поражены неожиданностью этого распоряжения. В мотивировке указа упоминалось увлечение социалистическими идеями, но, кроме того, был пункт, который задевал в высшей степени всех женщин; этот пункт гласил, что под покровом занятий наукой русские женщины едут за границу, чтобы беспрепятственно предаваться утехам «свободной любви». Клевета была наглая; она повела к тому, что иные иностранцы стали смотреть на нас, как на женщин легкого поведения. Тотчас после указа было созвано общее собрание студенток; на нем было предложено написать протест {{P|120|1}} против оскорбления нашей чести и напечатать его во всех европейских газетах. К сожалению, голоса разделились: весь консервативный лагерь — старшие курсы — воспротивился: они решили не только проглотить обиду, но в случае протеста напечатать за своими подписями заявление, что они в протесте не участвуют. Благодаря этому дело не состоялось. {{P|121|1}} После указа, говорившего только о Цюрихе, желавшим остаться за границей оставалось воспользоваться лазейкой и перейти в другие университеты. С тех пор Цюрих рассеялся: одни возвратились на родину по недостатку материальных средств, другие — чтобы приложить на практике идеи, с которыми они познакомились в Швейцарии, а третьи отправились в Париж, Берн и Женеву. В моей жизни произошло за это время много перемен. Как только муж и я пришли в соприкосновение с массой разнообразных лиц и мы наткнулись на новые вопросы, между нами явилось разногласие: он примкнул к лицам, старшим по возрасту, к консерваторам, а я присоединилась к крайним. На всех собраниях, при всяком вопросе мы резко расходились. В кружок «Фричей» при его возникновении я не попала; на его чтениях я начала присутствовать гораздо позднее; меня не приглашали, потому что не любили мужа, который относился свысока к его занятиям; предполагали, что я смотрю таким же образом. Гордость не позволяла мне высказаться, пока наконец как-то случайно я не осталась вечером у Бардиной, у которой в этот день должно было происходить чтение. Когда начали собираться, я вскочила, чтобы убежать, но Бардина ласково остановила меня; мы объяснились, и с тех пор я не пропускала ни одного собрания. За этот год в моих мыслях произошел такой же переворот, как и у других; то, что было прежде целью, мало-помалу превратилось в средство; деятельность медика, агронома, техника, как таковых, потеряла в наших глазах смысл; прежде мы думали облегчать страдания народа, но не исцелять их. Такая деятельность была филантропией, паллиативом, маленькой заплатой на платье, которое надо не чинить, а выбросить и завести новое; мы предполагали лечить симптомы болезни, а не устранять ее причины. Сколько ни лечи народ, думали мы, сколько ни давай ему микстур и порошков, получится лишь временное облегчение; заболевания не сделаются реже, так как обстановка, все неблагоприятные условия жилища, питания, одежды и т. п. у больного останутся все те же; это была бы белка в колесе. Цель, казавшаяся {{P|122|1}} столь благородной и высокой, была в наших глазах теперь унижена до степени ремесла почти бесполезного. Куда же обратить свой взор, куда направить силы? Что должен делать человек, желающий удовлетворить свои потребности в общественной деятельности? Все зло, отвечали нам новые впечатления, заключается в существующих экономических отношениях. Эти отношения таковы, что ничтожное меньшинство владеет на правах частной собственности всеми орудиями производства, остальная часть человечества, составляющая громадное, подавляющее большинство, владеет только рабочей силой. Побуждаемое голодом, это большинство продает свой труд первой группе и в силу конкуренции получает за него лишь небольшую часть того, что создается его трудом; эта часть составляет минимум жизненных продуктов, необходимых для поддержания существования рабочего и продолжения его рода. Остальная часть продукта его труда удерживается владельцем орудий производства. Конкуренция капиталистов уничтожает средний зажиточный класс и приводит к все большему и большему сосредоточению капиталов; вместе с тем ряды обездоленных все увеличиваются. И в то время как наверху ничтожная кучка счастливцев наслаждается всем, что могут доставить роскошь и цивилизация, внизу миллионы людей пресмыкаются в нищете, невежестве, преступлениях и пороках и осуждены на вырождение физическое, умственное и нравственное. Чтобы покончить с порядком вещей, столь отвратительным, необходимо одно: изъять орудия производства из числа объектов частной собственности и передать их в коллективное владение трудящихся. Достигнуть такого переворота возможно лишь путем борьбы, так как класс, находящийся в хороших условиях, добровольно от своего положения не откажется. Для этой борьбы должен быть организован тот класс, который наиболее заинтересован в успешном исходе ее, т. е. рабочий класс, народ. Люди, отождествляющие интересы этого класса с интересами всего человечества, должны отдать себя всецело делу пропаганды социалистических идей среди народа и организации его для активной борьбы за эти идеи. {{P|123|1}} Таков был итог цюрихской жизни. Летом 1873 года при наступлении каникул все разъехались. Моя сестра Лидия с товарками отправилась в кантон Невшатель. Мне удалось тоже поехать с ними. Мы поселились в местечке Лютри на берегу Невшательского озера. В один из поэтических швейцарских вечеров во время уединенной прогулки среди виноградников сестра в выражениях, в высшей степени трогательных, поставила мне вопросы: решилась ли я отдать все свои силы на революционное дело? В состоянии ли я буду в случае нужды порвать всякие отношения с мужем? Брошу ли я для этого дела науку, откажусь ли я от карьеры? Я отвечала с энтузиазмом. После этого мне было сообщено, что организовано тайное революционное общество<ref>Это тайное общество в 1874 году стало ядром будущей [[w:Всероссийская социально-революционная организация|Всероссийской социально-революционной организации]]. — См. примечание 6.</ref>, которое думает действовать в России; мне были прочтены устав и программа этого общества, и, после того как я выразила согласие со всеми пунктами, я была объявлена его членом. Мне был тогда 21 год. Этот первоначальный устав был почти полной копией с устава любой секции Интернационала; в нем не было и намека на особенности русского народа и условия русской жизни. Готовая западноевропейская формула переносилась целиком на русскую почву. Та же ошибка в более обширных размерах была повторена всеми пропагандистами начала 70-х годов. Положение рабочего класса на Западе сводилось всецело к изменению существующих экономических отношений, к борьбе с буржуазией. Но мы забыли прошлое этого вопроса: для того чтобы он встал перед пролетарием во всей наготе и определенности, потребовалось немало времени, борьбы, горьких разочарований и крови. В 1789 году<ref>1789 год — начало [[w:Великая французская революция|Великой французской буржуазной революции]].</ref> народ, не отделяя своих интересов от интересов буржуазии и идя с ней рука в руку, низвергнул монархию «милостью божиею» и установил принцип: «волею народа». Были провозглашены права человека и гражданина, сословные привилегии пали, и политическая равноправность была водворена. В последующие годы политическое равенство раскрыло глаза всем: граждане, равноправные юридически, совсем не были таковыми на деле; общество представляло по-прежнему иерархическую лестницу, изменился лишь принцип, на котором {{P|124|1}}она была построена: вместо аристократии крови явилась аристократия капитала. Плоды переворота достались буржуазии, захватившей с тех пор кормило правления. По мере того как выяснялась эта истина, народ стал понимать, что его интересы чужды интересам других классов и что защитить их может лишь он сам; что политическое равенство останется пустым звуком, пока не будет уничтожено неравенство экономическое, потому что рабочий находится в такой рабской зависимости от хозяина, что его права гражданина превращаются в иллюзию. Запутанность и неопределенность отношений исчезли, задача упрощалась. Конечно, это был громадный выигрыш; но, кроме этого, французская революция принесла с собой великое благо — политическую свободу. Свобода слова, свобода сходок давали народу могущественное оружие для пропаганды, агитации и организации; с таким оружием можно было завоевать мир. И пролетарий начал его завоевание. Великая Международная ассоциация рабочих широко раскинула свою организацию на страны всего цивилизованного мира. Мы видели конгрессы этой ассоциации (в Женеве в 1873 году); делегаты Англии, Франции, Италии, Бельгии, Испании, Америки и Швейцарии представляли собой сотни тысяч рабочих, вступивших в союз для борьбы с эксплуатацией труда капиталом. Невозможно было представить себе что-либо более величественное, чем собрание представителей различных национальностей, идущих к одной и той же цели, защищающих одни и те же интересы. Видя, что на Западе политическая свобода не осчастливила народа и оставила незатронутым целый ряд интересов, мы ухватились за последнее слово домогательств рабочего класса и стали исключительно на почву экономических отношений. Мы считали невозможным призывать русский народ к борьбе за такие права, которые не дают ему хлеба; вместе с тем, думая изменить существующие экономические условия, мы надеялись, подрывая в народе идею царизма, добиться демократизации политического строя. О гнете современного политического строя России, об отсутствии какой бы то ни {{P|125|1}} было возможности действовать в ней путем устного и печатного слова мы и не помышляли. Хотя мы и тогда думали, что попадем в ссылку и на каторгу, но сколько-нибудь реального представления о предстоящих нам трудностях, препятствиях и опасностях мы не имели. Дорого пришлось после поплатиться за это. Проводить в народе социалистические идеи мы думали без всяких уступок существующему народному миросозерцанию; считали необходимым говорить ему не только о коллективной собственности, но и о коллективном труде по принципу «от каждого по его способностям», и о коллективном потреблении продуктов труда по принципу «каждому по его потребностям». Говоря коротко, думали выработать среди народа сознательных социалистов в западноевропейском смысле. Для этого, конечно, надо было жить среди народа, по возможности даже сливаться с ним. Первоначально мы не считали необходимым, чтоб интеллигенты сделались физическими работниками; к этому пришли позже. С самого же начала отвергали только вполне привилегированные положения: помещика, доктора, мирового судьи и т. п. Программа общества, членом которого я сделалась, резюмировала эти взгляды и говорила о социальной революции, которая осуществит социалистические идеалы, как о ближайшем будущем. Нас было всего 12 человек студенток, но мы знали, что кроме нас существует масса других групп, задающихся теми же целями, и потому были уверены, что работа пойдет в широких размерах. В это лето вышел первый номер журнала «Вперед»<ref>Первый номер журнала («непериодического обозрения») «[[w:Вперёд!|Вперед!]]» под редакцией П. Л. Лаврова вышел в Цюрихе в 1873 году. В Цюрихе и с 1874 года в Лондоне вышло 5 выпусков «непериодического обозрения». В журнале помещались крупные программные и теоретические статьи (в числе их «Письма без адреса» Н. Г. Чернышевского). Под рубрикой «Что делается на родине?» печатались статьи и корреспонденции из России, велась «летопись рабочего движения» за границей. Когда связи с Россией окрепли, группа Лаврова стала издавать двухнедельное обозрение «Вперед!» (вышло 48 номеров в 1875—1876 годах в Лондоне), в котором освещались «текущие вопросы русской жизни и международного рабочего движения в разных странах». В целом журнал «Вперед!» был органом лавристского направления в революционном народничестве.</ref>. Он дал сильный толчок нашим умам, вызвав много споров и вопросов. После разгона Цюриха один из наших членов, [[w:Субботина, Евгения Дмитриевна|Евгения Дмитриевна Субботина]], уехала в Россию; пять человек переселились в Париж (Бардина, Александрова, Лидия Фигнер и две младшие сестры Субботиной); остальные, между прочим две Любатович, Каминская, я и некоторые другие, поступили в Бернский университет. Вскоре в Берн явился [[w:Ткачёв, Пётр Никитич|Ткачев]] с предложением нашей группе вступить в федеративные отношения с «десятью{{P|126|1}} десятками» революционеров, находящихся в России и уполномочивших его на это предложение. В то время мы, как и вообще громадное большинство социалистической молодежи, более сочувствовали федералистическим началам организации, и в споре, разделившем Интернационал на две ветви — централистическую и федералистическую<ref>«Централистическая» и «федералистическая» ветви, по терминологии В. Н. Фигнер, были следствием борьбы марксизма с [[w:Анархизм|анархизмом]]-бакунизмом в I Интернационале. Русский анархист-бунтарь М. А. Бакунин, вступивший в 1864 году в Международное товарищество рабочих, был врагом всякой государственности. В 1868 году он основал в Швейцарии анархистскую организацию «[[w:Альянс социалистической демократии|Международный альянс социалистической демократии]]», которая была принята в Интернационал на правах одной из женевских секций. Бакунин не удовлетворился этим и добивался принятия «Альянса» в качестве самостоятельной международной организации. По требованию Генерального совета Интернационала Бакунин вынужден был объявить о роспуске «Альянса», но на деле превратил его в тайную организацию, вел подрывную работу в Интернационале и в 1872 году был исключен из него. Бакунизм оказал значительное влияние на революционно-народническое движение в России.</ref>, держали сторону бакунистов, как и вообще были под обаянием личности Бакунина. Ткачев явился к нам с программой якобинской и централистической, и так как он пользовался репутацией человека, признающего фикции полезными в революционном деле, а мы были против политики [[w:Нечаев, Сергей Геннадиевич|Нечаева]]<ref>Имя Сергея Геннадиевича Нечаева (1847—1882) стало нарицательным в истории русского революционного движения. «Нечаевщина» — это тактика заговорщичества и беспринципного терроризма. Фанатически преданный идее революции Нечаев вместе с тем в своей деятельности руководствовался прежде всего интересами личной славы и честолюбия. Ради них он не отказывался от таких средств, как обман и даже уголовное преступление. Лозунг Нечаева — цель оправдывает средства, а потому нравственно все, что способствует торжеству революции, безнравственно и преступно все, что мешает ему. В 1869 году Нечаев пытался создать тайную заговорщическую организацию «Народная расправа», на след которой вскоре же напала полиция. Нечаев скрылся за границей. В 1872 году он был выдан русскому правительству как уголовный преступник и осужден в 1873 году за убийство студента Иванова. Приговоренный к 20 годам каторги, Нечаев был заключен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, где умер 21 ноября 1882 года. Авантюрно-заговорщическая тактика Нечаева подверглась резкому осуждению со стороны К. Маркса и Ф. Энгельса и была отвергнута русскими революционерами.</ref>, то после нескольких бесед с Петром Никитичем мы отказались от предлагаемого союза. Между тем наши парижане познакомились, сошлись, а впоследствии слились с кружком кавказцев, в который входили [[w:Джабадари, Иван Спиридонович|Джабадари]], [[w:Чикоидзе, Михаил Николаевич|Чикоидзе]], [[w:Цицианов, Александр Константинович|Цицианов]] и некоторые другие. Несколько времени спустя сестра Лидия и [[w:Субботина, Надежда Дмитриевна|Надежда Дмитриевна Субботина]] уехали в Россию для деятельности, остальные сошлись с революционером Фесенко, который передал им связи в Сербии; так как тогда мы смотрели на вещи с точки зрения интернациональной, то решено было непременно воспользоваться этими связями и послать в Сербию кого-нибудь из членов для агитации и основания социалистического органа с помощью местных сил. Выбор пал на меня. В это время я была уже почти свободна, так как муж мой возвратился в Россию, чтобы занять место секретаря окружного суда в Казани. Но так как я совсем не знала сербского языка и не могла себе представить, как при таком условии я буду действовать в Сербии, то настоятельно просила не посылать меня. Тогда для этой цели была избрана [[w:Субботина, Мария Дмитриевна|Мария Дмитриевна Субботина]], уехавшая потом из Сербии прямо в Россию. Под конец учебного года еще шесть человек решили бросить университет и приняться за деятельность в России. Но я все еще не решалась последовать примеру этих наиболее искренних лиц. Меня связывали еще не порванные семейные отношения и желание окончить курс; в последнем меня поддерживали просьбы матери, {{P|127|1}} очень огорченной тем, что Лидия оставила университет. Кроме того, уезжавшие женщины, члены группы, думали сдать в России экзамен на звание акушерок. Мне было хорошо известно, что необходимых для этого знаний они не имеют, и я не хотела шарлатанить. Окончив курсы, я думала сделаться такой же скромной фельдшерицей или акушеркой в деревне, как и они, но принести на помощь народу всю опытность и знания врача-хирурга. Так я осталась в Берне почти в полном одиночестве и пробыла за границей еще полтора года. ==== 4. Урок жизни ==== В это время в России уже происходили погромы социалистических кружков, и на Запад потянулась новая формация эмигрантов. В Женеве на вакатах мне приходилось встречаться со многими из них; некоторых я знала еще в Цюрихе, когда они учились вместе со мной, например Николая Жебунева и его жену. В Женеве же я познакомилась с [[w:Чубаров, Сергей Фёдорович|Чубаровым]], [[w:Морозов, Николай Александрович|Ник. Морозовым]], [[w:Саблин, Николай Алексеевич|Саблиным]], [[w:Судзиловский, Николай Константинович|Судзиловским]], позднее — с [[w:Клеменц, Дмитрий Александрович|Клеменцом]], [[w:Степняк-Кравчинский, Сергей Михайлович|Кравчинским]], [[w:Иванчин-Писарев, Александр Иванович|Иванчиным-Писаревым]], [[w:Дебогорий-Мокриевич, Иван Карпович|Иваном Дебогорий-Мокриевичем]], Пименом Энкуватовым и многими другими. Кроме русских были у меня знакомые и между иностранными выходцами, члены Коммуны: Pindy и Lefrancais; эмигрант Brousse — выдающийся по своей энергии деятель Интернационала; Guillaume  — редактор органа [[w:Юрская федерация|Юрской федерации]]<ref>В 1870 году на съезде швейцарских секций I Интернационала (Романская федерация) Бакунину и его сторонникам удалось получить незначительное большинство мандатов. Отколовшиеся секции сторонников Бакунина в 1871 году приняли название Юрской федерации, активизировавшей раскольническую деятельность в Интернационале. На Гаагском конгрессе I Интернационала в сентябре 1872 года Бакунин и Гильом (швейцарский учитель-анархист, по выражению Ф. Энгельса, «глава генерального штаба Бакунина». — См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 18, стр. 171) были исключены из Интернационала.</ref> — и др. Некоторые из русских навещали меня в Берне, и так как находили во мне сочувствие и денежную помощь, то многие кружки в России знали о моем существовании раньше моего приезда на родину. Многие возвратились в Россию на мои средства, например Чубаров (повешенный) с одним товарищем, Николай Морозов и Саблин (когда оба были арестованы на границе), а также Иван Мокриевич, Энкуватов и два их товарища. Кроме того, я поддерживала каких-то русских в Берлине и Лондоне. {{P|128|1}} В то время я сама располагала некоторыми средствами и, сокращая до минимума свои потребности, могла уделять немало окружающим; кроме того, старалась возбудить сочувствие к социалистам в других и побуждала их к пожертвованиям. Все это делало меня более или менее известной; кажется, с тех пор и явилось впоследствии ходячее в нашей среде мнение, что если нужны деньги, то надо обращаться ко мне. В самом деле, я никогда не могла переносить мысли, что хорошее или полезное дело может останавливаться из-за презренного металла, и если дело шло о сотнях, то выкапывала их хоть из-под земли. Из эмигрантов более старшего возраста в Женеве жили писатель-публицист нечаевец Ткачев и его жена Дементьева, судившаяся, как и он, по процессу 1871 года<ref>Процесс 1871 года (так называемый процесс нечаевцев) проходил в Петербурге с 1 июля по 27 августа. К суду было привлечено 64 человека. Из них четверых приговорили (по обвинению в убийстве Иванова) к каторге, 6 человек — к ссылке в Сибирь, 28 — к тюремному заключению на различные сроки. Многих из оправданных по недостатку улик выслали в административном порядке. Процесс 1871 года — первый открытый политический процесс в России — вызвал широкий общественный интерес: тактика Нечаева встречала протест революционно настроенной молодежи, мужественное поведение и демократические взгляды подсудимых вызвали сочувствие.</ref>. Мы, новое поколение, относились отрицательно к личности Нечаева и к приемам, к которым он прибегал при вербовке членов в свои кружки. Его теория — цель оправдывает средства — отталкивала нас, а убийство Иванова<ref>И. И. Иванов — студент Московской земледельческой академии, был членом основного кружка нечаевской «Народной расправы». 21 ноября 1869 года С. Г. Нечаев, П. Г. Успенский, И. Г. Прыжов и несколько других нечаевцев убили Иванова в гроте академии якобы за предательство, на самом же деле — за независимость характера и несогласие с Нечаевым.</ref> внушало ужас и отвращение. Отношение к Ткачеву как революционному деятелю, придерживавшемуся тех же приемов, было тоже отрицательное, но он был веселый и занимательный собеседник, очень живой и общительный, поэтому я часто заходила к ним. В институте я слыла насмешницей и в Цюрихе отличалась тем же. Какие злые шутки я могла позволять себе, показывает следующая проказа. Летом 1874 года в Женеве среди нас вращался человек лет 50-ти, полковник Фалецкий. Из хвастовства он сообщал всем и каждому, что приехал за границу, чтоб переговорить с Лавровым об организации в России кассы помощи эмигрантам, устав которой он привез с собой. Когда наступило время возвращения на родину, полковник стал обнаруживать беспокойство: встречному и поперечному он высказывал опасение, как бы полиция не пронюхала об его миссии и не арестовала на границе. Заметив, что он трусит, я и Ткачев вздумали мистифицировать его. Мы написали подметное письмо, которое извещало Фалецкого, что ему угрожает опасность, что при переезде границы он будет арестован. Подроб{{P|129|1}}ности будут ему сообщены дамой, которую он увидит на острове Жан-Жака Руссо. Она будет сидеть на садовой скамейке, и он узнает ее по зеленой вуали, закрывающей лицо. Затем мы отправились к сестре известного литератора Николадзе студентке Като, очень резвой девушке, и, посвятив ее в наш заговор, заручились ее согласием пойти в условный час на остров Руссо. Там в условном месте она должна была ждать Фалецкого и сказать ему, что один из ее знакомых, служащий в полицейском бюро иностранцев, сообщил ей, что в этом учреждении есть донос, по которому Фалецкий при возвращении в Россию должен быть арестован. Переговорив с Като Николадзе, мы отправились к дому, в котором квартировал Фалецкий, заглянули в окно его комнаты, расположенной в нижнем этаже, и, удостоверившись, что его нет дома, подбросили составленное нами письмо с подписью «Незнакомка». Затем все пошло как по маслу. Фалецкий, придя домой, нашел письмо и, страшно взволнованный, отправился на место таинственного свидания. Като обморочила его как нельзя лучше. Полковник был в отчаянии. Он побежал ко всем знакомым оповещать о своем несчастье и чуть не рвал на себе волосы: всего три месяца оставалось ему до получения пенсии! Теперь не видать ему ее как своих ушей. К чему после этого возвращаться в Россию? его ждет арест и, несомненно, ссылка. На старости лет без средств ему приходится сделаться эмигрантом. Однако кто-то надоумил несчастного отправиться к Элпидину, старейшему среди эмигрантов, и посоветоваться с ним, что делать. Элпидин, уже много лет живший в Женеве и имевший связи с женевской администрацией, принял участие в соотечественнике. Он сам страдал шпиономанией: уверяли, что после нескольких лет счастливого супружества он усомнился даже в собственной жене и наводил справки о ее политической благонадежности. Он был опытен в делах шпионажа и легко разоблачил даму под вуалью. Мне и Ткачеву пришлось пожать то, что мы посеяли. Когда Фалецкий и вся остальная публика узнали, что все происшедшее было одной мистификацией, и мы услыхали, какое дей{{P|130|1}}ствие на Фалецкого имела наша проказа, я отправилась к нему. Я увидела его таким униженным и жалким от сознания обнаруженной им трусости, что мне стало больно и стыдно. Я чистосердечно покаялась и просила у старика прощения, которое и получила без труда, но с той поры уже закаялась подобным образом вышучивать людей. ==== 5. Отъезд в Россию ==== Тем временем в России кружок наш действовал на всех парах. Его организация выработала стройный план, как можно судить по программе, читанной на «процессе 50-ти». Численность его в действительности была не более 20—25 человек. Он имел свой орган — газету «Работник»<ref>«Работник» — нелегальная газета, издававшаяся в Женеве группой русских эмигрантов, анархистов-федералистов (З. К. Ралли, Н. И. Жуковский, Н. А. Морозов и др.). С января 1875 по март 1876 года вышло 15 номеров. Это было первое русское периодическое издание, рассчитанное на фабричных рабочих и крестьян. «Работник» публиковал корреспонденции о тяжелом положении трудящихся России, знакомил читателя (к сожалению, нередко в искаженном бакунистском духе) с развитием революционного движения в Западной Европе, помещал беллетристические статьи, использовавшиеся народниками в пропаганде среди крестьян. — См. газета «Работник», 1875—1876 гг., изд. 1933.</ref>, издававшуюся за границей. Имея задачей образование среди народа социалистического меньшинства путем мирной пропаганды, организация признавала и агитацию, необходимость поддержания и возбуждения частных бунтов, не дожидаясь общего и победоносного взрыва. План самой организации оставался чисто федералистическим, без всякой иерархии и подчинения групп одного разряда другим; форма, в которой должен был действовать интеллигент, была обязательно рабочая, демократическая. Организация избрала сферой своей деятельности среду фабричных рабочих как более развитых и вместе с тем не порвавших связи с деревней, проводником идей в которую они могли стать весьма легко, возвращаясь на летние работы домой, в крестьянство; на этом и был основан план пропаганды устной и литературной. Члены организации расселились по фабричным центрам: одни поступили на фабрики в Москве, другие сделались ткачами в Иваново-Вознесенске, третьи работали на свеклосахарных заводах в Киеве, четвертые поселились в Туле. Но к осени 1875 года вся организация погибла: все члены, лица, близко стоявшие к ним, и много рабочих были заключены в тюрьмы. Но и после этого кое-что оставалось и думало продолжать начатое. {{P|131|1}} Тогда вспомнили о том, что за границей имеются члены той же организации, давшие обет быть «всем за одного и каждому за всех». Мне и [[w:Аптекман, Дора Исааковна|Доротее Аптекман]] [[w:Натансон, Марк Андреевич|Марк Натансон]] передал просьбу о приезде в Москву для упорядочения и поддержания дел кружка. Я сказала бы ложь, если бы не упомянула о той борьбе, которую мне пришлось испытать, прежде чем решиться на этот шаг. Муж уже не был мне помехой, так как еще весной я написала ему, что отказываюсь от его денежной помощи и прошу прекратить со мной все сношения. Но медицина, диплом? До окончания курса оставалось каких-нибудь полгода; я уже обдумывала тему для докторской диссертации, к которой должна была приступить через два-три месяца. Надежды матери, ожидания знакомых и родных, смотревших на достижение ученого звания как на блестящий и тяжелый подвиг, самолюбие, тщеславие! Все это приходилось разбить собственными руками, когда цель эта уже перед глазами. Когда я проанализировала как эту сторону, так и другую, где были друзья, отдавшиеся делу беззаветно, всей душой, люди, пренебрегшие теми же чувствами, теми же благами и не уступившие ни эгоизму родных, ни личному самолюбию; когда я вспомнила, что эти люди томятся в тюрьме и уже испытывают тяжелую долю, к которой мы вместе мысленно приготовляли себя, подумала о том, что в настоящий момент уже обладаю знаниями, необходимыми для врача, и мне недостает лишь официального ярлыка на это звание, и что лица, знающие положение дел, говорят, что я нужна, нужна именно теперь, и буду полезна для того дела, к которому готовила себя, — я решила ехать, чтобы мое слово не расходилось с делом. Решение мое было обдуманно и твердо, так что потом ни разу во все время я не посмотрела с сожалением назад. В декабре 1875 года я выехала из Швейцарии, унося навсегда светлое воспоминание о годах, которые дали мне научные знания, друзей, и цель, столь возвышенную, что все жертвы казались перед ней ничтожными. В то самое время, как я ехала в Россию, моя мать собиралась приехать в Швейцарию для поправления здоровья, сильно подорванного арестом Лидии. Я яви{{P|132|1}}лась к ней без предупреждения и едва застала в Петербурге. Нечего и говорить, как тяжел был для нее этот новый удар. Через несколько дней она выехала, взяв с собою моих сестер Ольгу и Евгению, уже кончившую гимназию. Для последней эта поездка не была бесследной: за границей она познакомилась с некоторыми эмигрантами — Иванчиным-Писаревым, [[w:Лешерн фон Герцфельд, Мария Павловна|Лешерн]] и другими, и по возвращении в Россию в ее развитии я заметила значительную перемену. После отъезда матери я поселилась в Москве, где был центр погибшей организации. Для того чтобы не навлечь на себя и новых товарищей полицейского надзора, мне пришлось отказаться от свиданий с сестрой Лидией, которая содержалась в одной из полицейских{{P|133|1}} частей г. Москвы. Я легко примирилась с этим, так как приехала не ради нее; я была полна надежд и уверенности, что общественное дело предъявит такие широкие требования на мои умственные и нравственные силы, что элемент личный будет совершенно вытеснен из моей жизни. Меня ждало разочарование, самое горькое: товарищи, привлеченные к деятельности наряду со мной, составляли группу необъединенную, недисциплинированную, без всякого опыта и общего плана действий; лучшие, более опытные — [[w:Ивановский, Василий Семёнович|Василий Ивановский]] и Ионов — скоро были арестованы; окружающая молодежь не имела ни малейшей подготовки; рабочие, с которыми приходилось встречаться, были развращены и бессовестно тянули от нас деньги. Вместо широкого плодотворного дела в руках были какие-то обрывки без системы и связи; я никак не могла ориентироваться среди этого хаоса. На меня были возложены сношения с товарищами в тюрьмах. Целые дни я проводила за шифровкою писем, а по вечерам отправлялась в грязные трактиры, чтобы видеться с какими-то темными личностями, или на бульвары и в мрачные московские переулки для свиданий с жандармами и городовыми. Отвратительно было видеть этих людей, готовых каждую минуту продать и ту и другую сторону. Мы замышляли несколько побегов , но, кроме значительных затрат, в результате не вышло ничего. К этому же времени относится процесс жандармского унтер-офицера Буханова, приговоренного к арестантским ротам за то, что он хотел вывести из места заключения Цицианова и Джабадари. Надо всем этим тяжелым гнетом лежало общее положение дел революционной партии: все кружки к этому времени были разбиты правительственными преследованиями; судя по докладу министра юстиции гр. Палена, около 800 лиц было привлечено к следствию; количество лиц, подвергнутых кратковременному аресту и обыскам, было много больше; точно моровая язва прошла по известному слою общества — каждый потерял друга или родственника; масса семейств испыты{{P|134|1}}вала горе; но все эти тревоги были ничто перед тем нравственным потрясением, которое принесла с собой неудача пропагандистского движения: у многих надежды рухнули; программа, казавшаяся столь осуществимой, не привела к ожидаемым результатам; вера в правильность постановки дела и в свои собственные силы поколебалась; чем сильнее был энтузиазм лиц, шедших в народ для пропаганды, тем более горько было разочарование. Старое было разбито, но новые взгляды еще не выработались. Напрасно отдельные лица старались сплотить разрозненные ряды — они тотчас распадались, так как основания были прежние и действовать думали по рутине. Самому талантливому, Марку Андреевичу Натансону, удалось слить уцелевших [[w:Чайковцы|чайковцев]]<ref>«Чайковцы» — условное название наиболее крупного и влиятельного объединения революционно-народнических групп («Большое общество пропаганды») начала 70-х годов в Петербурге, Москве, Одессе, Киеве и некоторых других городах. Наименование «чайковцы» неправомерно связано с именем одного из членов кружка — Н. В. Чайковского (позднее от движения отошел, эмигрировал в Америку, в годы гражданской войны активный контрреволюционер). — См. об этом подробно: Н. А. Троицкий, Большое общество пропаганды. 1871—1874. (Так называемые чайковцы), Саратов, 1963. Начало организации положил М. А. Натансон, создавший в 1869 году в Петербурге кружок (главным образом из студентов Медико-хирургической академии), соединившийся в 1871—1872 годах с кружком С. Л. Перовской и сестер Корниловых. Активными участниками кружка «чайковцев» были С. М. Кравчинский, П. А. Кропоткин, Д. А. Клеменц, Н. А. Чарушин и др. «Чайковцы» вели пропаганду среди молодежи, распространяли и издавали революционную литературу. «Большое общество пропаганды» было первой русской организацией, планомерно занимавшейся пропагандой в рабочей среде. В последний период деятельности «чайковцы» стали инициаторами, организаторами и главными участниками «хождения в народ». К концу 1874 года общество из-за массовых арестов фактически перестало существовать. Почти все «чайковцы», арестованные в связи с «хождением в народ», судились по «процессу 193-х» (октябрь 1877 года — январь 1878 года). — См. примечание 49.</ref> с лавристами (кружком, наиболее близким к Лаврову, поддерживавшим «Вперед» деньгами и литературным материалом); но через месяц новое общество распалось. К этому времени относится работа в кузнице (в Псковской губернии) А. Соловьева, Ю. Богдановича и других в имении брата последнего. Позднее группа пропагандистов в Нижегородской губернии на хуторе И. Линева — Дж. Филипса (А. Квятковский, Ек. Вышинская, Н. Кржеминский), едва основавшись, должна была разбежаться: полицейский надзор так обострился и было возбуждено такое недоверие ко всякому пришлому элементу, что удержаться в деревне было невозможно. После этих попыток инициатива исчезла. Лично я была в таком настроении, что думала: лучше бы умереть. Из всех знакомых этого периода я могу с любовью остановиться на одном нелегальном лавристе, Антоне Таксисе. Он поддержал меня в самые тяжелые минуты и внушил некоторые принципы, с тех пор не покидавшие меня. Он указал мне некоторые причины неудачи революционного движения; как настоящий лаврист, он видел беду не в постановке дела, слишком теоретичной, а в неподготовленности, непрактичности и неумелости деятелей; он глубоко верил в будущее революционного дела и на современное состояние смотрел как на скоропреходящий момент, неизбежный в движении, только что начавшемся. Кроме того, он {{P|135|1}} постоянно твердил мне, что для дела нужны не порывы, а терпеливая и кропотливая работа; что результаты этой поистине черной работы могут быть ничтожны, но мы должны быть к этому готовы и не отчаиваться, так как каждая новая идея лишь медленно воплощается в жизнь и при известных исторических условиях каждый делает лишь то, что он может сделать. Он же поддержал меня в желании оставить Москву, поселиться в деревне и самой увидеть, что за сфинкс народ. Весной я нашла человека, взявшего на себя мои обязанности, и я уехала в Ярославль. По совету одного практичного человека я скрыла свое пребывание за границей и университетские занятия — это считалось неблагонадежным — и стала посещать Ярославскую земскую больницу. Через полтора месяца я держала экзамен на фельдшерицу при врачебной управе. По выражению инспектора врачебной управы, я отвечала, как студент, а латынь знала лучше его; в дипломе было сказано, что я сдала экзамен блестящим образом, но мне пришлось не раз прикусить язык, чтобы не пуститься в слишком научные рассуждения. Из Ярославля я отправилась в Казань, чтобы покончить мои семейные дела, так как муж и я думали развестись формальным порядком. Через несколько месяцев этот развод состоялся, и я приняла свою прежнюю фамилию. По возвращении в Петербург я сдала экзамен при Медико-хирургической академии на звание акушерки. К ноябрю 1876 года все мои житейские расчеты были кончены. Над прошлым был бесповоротно поставлен крест. И с 24 лет моя жизнь связана исключительно с судьбами русской революционной партии. {{P|136|1}} === Глава пятая === ==== 1. Программа народников ==== До конца 1876 года русская революционная партия разделялась на две большие ветви: пропагандистов и бунтарей. Первые преобладали на севере, вторые — на юге. В то время как одни придерживались в большей или меньшей степени взглядов журнала «Вперед», другие исповедовали революционный катехизис Бакунина. И те и другие сходились в одном: в признании единственной деятельностью деятельность в народе. Но характер этой деятельности понимался обеими фракциями различно. Пропагандисты смотрели на народ, как на белый лист бумаги, на котором они должны начертать социалистические письмена; они хотели поднять массу нравственно и умственно до уровня своих собственных понятий и образовать из среды народа такое сплоченное и сознательное меньшинство, которое вполне обеспечивало бы в случае стихийного или подготовленного организацией движения проведение в жизнь социалистических принципов и идеалов. Для этого требовалось, конечно, немало труда и усилий, а также и собственной подготовки. Бунтари, напротив, не только не думали учить народ, но находили, что нам самим у него надо поучиться; они утверждали, что народ — социалист по своему положению и вполне готов к социальной революции; он ненавидит существующий строй и, собственно говоря, никогда не перестает протестовать против него; сопротивляясь то пассивно, то активно, он постоянно бунтует. Объединить и слить в один общий поток все эти отдельные протесты и мелкие возмущения — вот задача интеллигенции. Агитация, всевозможные тенденциозные слухи, разбойничество и самозванщина — вот средства, пригодные для революционера. Никому не известен час народного возмездия, но, когда в народе накопилось много горючего материала, маленькая искра {{P|137|1}} легко превращается в пламя, а это последнее — в необъятный пожар. Современное положение крестьян таково, что недостает только искры; этой искрой будет интеллигенция. Когда народ восстанет, движение будет беспорядочно и хаотично, но народный разум выведет народ из хаоса, и он сумеет устроиться на новых и справедливых началах. При такой программе не требовалось даже особенной организации и дисциплины среди деятелей, и так как народ повсюду готов к восстанию, то не нужно намечать и определенного места для него: где бы ни сверкнула первая искра, огонь все равно разольется повсюду. В противоположность югу на севере вопрос об организации был одним из самых серьезных вопросов, и удовлетворительное решение его оказало громадные услуги революционному делу, так как обеспечивало преемственность, накопление опыта и постепенную выработку высшего типа организации. В самом деле, южане исчезли, не оставив на месте никакой традиции, их родословное дерево прервалось; как каракозовцы<ref>«Каракозовцы» — по имени Д. В. Каракозова (1840—1866), участника тайного революционного общества в Москве, созданного Н. А. Ишутиным. 4 апреля 1866 года Каракозов неудачно стрелял в Александра II. Повешен 3 сентября 1866 года.</ref>, нечаевцы, долгушинцы<ref>«Долгушинцы» — члены революционного кружка в Петербурге и Москве в 1872—1873 годах (А. В. Долгушин, Л. А. Дмоховский, Н. А. Плотников, И. И. Папин и др.). «Долгушинцы» имели подпольную типографию, распространяли воззвания среди крестьян, рабочих, пытались вести устную пропаганду. Их деятельность по существу предварила широкое «хождение в народ». В 1874 году они были арестованы и судимы. Долгушин, Дмоховский, Плотников, Гамов, Папин были приговорены к каторге, и все (кроме Папина) погибли в заключении.</ref>, они были вырваны с корнем; отдельные, очень немногие уцелевшие личности если и были, то приставали к новым группам и вполне поглощались ими. А на севере благодаря большой организованности существовала преемственность революционных групп: чайковцы — последняя группа, носившая имя отдельного лица, — положили в 1876 году начало обществу «Земля и воля», а из него в 1879 году образовалась партия «Народная воля». Но как бы то ни было, и пропагандисты, и бунтари в своей практической деятельности в народе потерпели фиаско, т. е. как в самом народе, так и в политических условиях страны встретили неожиданные и непреодолимые препятствия к осуществлению своей программы, как в то время они понимали ее. Людей, готовых продолжать революционную работу, пристать к определенному плану действий, было, однако, довольно много. Несмотря на все аресты, более опытные из них приступили к оценке прошлого, к выработке новых начал революционной практики. {{P|138|1}} Осенью 1876 года в Петербурге три чайковца — Юрий Николаевич Богданович, Александр Иванович Писарев и Н. Драго — начали разрабатывать принципы революционной деятельности в народе, положив в основу новой программы как свой личный, так и весь общественный опыт предшествующего времени со всеми его надеждами и неудачами. В то же время независимо от них другие революционные группы, во главе которых стоял старейший чайковец М. Натансон, имевший большие революционные связи, разрабатывали в Петербурге те же вопросы и пришли к тождественным выводам . Результатом всех этих трудов была программа, известная впоследствии под именем «народнической» . Она вошла целиком в программу общества «Земля и воля», а позднее — частью и в «Народную волю»<ref>Первый вариант воспоминаний Аптекман написал еще в 80-х годах в ссылке. Однако воспоминания были напечатаны только в годы первой революции в дополненной и измененной редакции: О. В. Аптекман, Из истории революционного народничества. «Земля и воля» 70-х годов. (По личным воспоминаниям), СПб., 1907. После Октябрьской революции вышло расширенное издание воспоминаний. — См. О. В. Аптекман, Общество «Земля и воля» 70-х годов по личным воспоминаниям, изд 2, Пг., 1924.</ref>. В основание этой программы<ref>Программные документы землевольцев и народовольцев опубликованы в «Архиве „Земли и воли“ и „Народной воли“», М., 1932; а также в книге «Литература партии „Народная воля“», М., 1930, и др.</ref> легла мысль, что русский народ, как и всякий другой, находящийся на известной ступени исторического развития, имеет свое самобытное миросозерцание, соответствующее уровню нравственных и умственных понятий, которые могли в нем выработаться при условиях, среди которых он жил. В народное мировоззрение входят как часть известные отношения народа к вопросам, как политическим, так и экономическим. При обыкновенном течении жизни без изменения учреждений, окружающих народную жизнь, переформировать раз установившиеся взгляды его на эти вопросы — вещь крайне трудная. Поэтому необходимо сделать попытку при революционной деятельности в народе отправляться от присущих ему в данный момент отношений, стремлений и желаний и на своем знамени выставить уже самим народом сознанные идеалы. Таким идеалом в области экономической является земля и трудовое начало как основание права собственности. Относительно земли народ никак не может и не хочет примириться с мыслью, что она может принадлежать кому-нибудь кроме него, ее сеятеля и ревнителя; он смотрит на нее, как на дар божий, которым должен пользоваться лишь трудящийся над нею; на современ{{P|139|1}}ное же положение земельной собственности — как на временное пленение его поительницы и кормилицы; но рано или поздно эта земля вся отойдет к нему. На этой земле народ живет по своим исконным обычаям — общиной; с ней он ни разу не расставался вовсе свое тысячелетнее существование, ее же он придерживается с традиционным уважением и теперь. Отобрание всей земли в пользу общины — вот народный идеал, вполне совпадающий с основным требованием социалистического учения. На нем следует остановиться, во имя его начинать борьбу. Но взгляды народа на государственную власть, на ее выразителя — царя? Как быть с его упованиями на государя как на защитника, покровителя и источник всех благ? Разбить веру в царя возможно лишь путем фактических доказательств, что царь не стоит на страже его интересов и не приклоняет уха своего к народным жалобам и стонам. Одним из средств для достижения этой цели может служить систематическая организация ходоков от волостей, уездов и целых губерний к царю с изложением народных нужд и желаний. Судьба подобных челобитчиков известна: одни ссылаются в далекие губернии, другие подвергаются аресту, третьи возвращаются на родину по этапу. Горький опыт покажет народу, что ждать от царя нечего и что приходится надеяться лишь на свои силы в деле добывания лучшего будущего. Но, чтобы поднять дух народа и его способность к защите своих интересов, нужна известная система действия со стороны революционеров. Живя среди народа в форме, не насилующей резко привычек и слабостей культурного человека, но тем не менее близкой к народу, форме полуинтеллигентной, если можно так выразиться (волостного писаря, бухгалтера ссудо-сберегательной кассы, фельдшера, мелкого торговца и т. п.), революционеры должны пользоваться всеми случаями и сторонами крестьянской жизни, которые дают повод оказать поддержку идее справедливости или возможность помочь личности и обществу в защите ими своих интересов или достоинства. Становясь в положение, близко соприкасающееся с повседневными интересами {{P|140|1}} народа, каково, например, положение волостного писаря, революционер должен влиять на волостной суд, изгоняя из него водку и подкуп и делая его настоящим судом народной совести; он должен поднять значение мирской сходки и волостного суда, делая их действительным выражением общественного мнения, а не игрушкой разных сельских проходимцев; он должен оттирать от общественных дел кулаков и мироедов и поднимать значение деревенской голытьбы; возбуждать и поддерживать тяжбы с помещиками, кулаками, с казенными учреждениями, везде, где возможно, настаивать на защите крестьянами их прав и домогательств — словом, развивать в крестьянстве дух самоуважения и протеста; вместе с тем высматривать энергичных людей, вожаков, которые особенно горячо относятся к интересам мира; сплачивать и соединять их в группы, чтобы на них опереться в борьбе, которая, начинаясь с легального протеста, должна вступить наконец на путь чисто революционный. Эти основные начала были предложены на рассмотрение сходок. На сходки приглашались по выбору люди, чем-нибудь себя проявившие, многие нелегальные. Программа деятельности в народе была одобрена единодушно, но к ней были сделаны новые и весьма важные добавления, носившие в себе зародыш будущего. Во-первых, было предложено избрать для деятельности в народе определенный район, который по своим традициям был бы наиболее революционным и где аграрный вопрос наиболее обострен; такой местностью было названо Нижнее Поволжье. Когда на революционном знамени ставились уже существующие народные требования, то не было необходимости раскидываться по всей России; достаточно было довести до восстания одну местность, чтобы остальные, проникнутые теми же желаниями и стремлениями, примкнули к движению, выставляющему общенародный идеал. Во-вторых, на этих сходках было впервые указано, что никакому восстанию не будет обеспечен успех, если часть революционных сил не будет направлена на борьбу с правительством и подготовление такого удара в центре в момент восстания в провинции, который {{P|141|1}} привел бы государственный механизм в замешательство, в расстройство и тем дал бы возможность народному движению окрепнуть и разрастись. Тогда же заговорили о возможности посредством динамита взорвать Зимний дворец и похоронить под его развалинами всю царскую фамилию. Обе эти поправки были единодушно одобрены присутствующими. Кроме того, тогда же было решено защищать оружием честь и достоинство товарищей и обуздывать ударами кинжала произвол слишком рьяных правительственных агентов. Этот акт революционного правосудия был окрещен не совсем удачным названием — дезорганизация правительства. Первым человеком, который должен был поплатиться за свой карьеризм и беспощадное притеснение арестованных, был прокурор Желиховский. Он остался, однако, жив, хотя и не получил отличия за созданный им «процесс-монстр»<ref>Имеется в виду «процесс 193-х» (1877—1878 годы). — См. примечание 50.</ref>, по которому значительный процент обвиняемых погиб от чахотки, самоубийства и умопомешательства во время более чем трехлетнего предварительного заключения. ==== 2. Общество «Земля и воля» ==== Нарождавшаяся революционная организация не была построена на федеративном принципе; уже тогда были положены основы централизма, хотя еще довольно слабого; в обсуждении программы участвовало человек 30—40, а когда начали считать лиц, которые могли быть тотчас привлечены к ней, вышло 120 душ. К сожалению, когда зашел вопрос о том, чем следует руководиться в деле привлечения новых членов, вышло разногласие: одни, из которых большинство побывало в группах, связанных узами самой тесной дружбы и симпатии, стояли за то, что глубокое взаимное доверие, близкое знакомство и взаимная симпатия должны быть непременным условием всякой организации; другие утверждали, что организация, построенная на таких началах, будет прочна, но тесна и никогда не примет таких обширных размеров, как{{P|142|1}} в том случае, когда одной деловитости человека, его доказанной полезности и честности будет достаточно для принятия в члены. Этот вопрос так и не привел к соглашению: образовались две группы, вначале почти равные. Одной, основанной на новом начале, суждено было процветать и расширяться — это было общество «Земля и воля». Другой же пришлось все умаляться. С величайшим сожалением приходится сказать, что в этой второй группе была и я. При организации осенью 1876 года общества «Земля и воля» главным деятелем и руководителем являлся несравненный агитатор, возвратившийся из административной ссылки, бывший чайковец, умный и энергичный Марк Андреевич Натансон. Название общества, как он сам тогда же мне объяснил, было принято в память общества «Земля и воля», существовавшего в 60-х годах. В первоначальный состав «Земли и воли» кроме самого Натансона вошли: его жена Ольга, Оболешев, Адриан Михайлов, Александр Михайлов, Боголюбов, Трощанский, Плеханов, Баранников и многие другие; в другую группу того же направления входили: Юрий Ник. Богданович, Писарев, нечаевец Пимен Энкуватов, Мария Лешерн, Веймар, Грибоедов, М. Субботина, Драго, А. Корнилова, я и др. В противоположность прежним программам новая распространяла сферу деятельности своих сторонников на все слои общества, указывала на необходимость проникать в войско, администрацию, земство, в среду лиц либеральных профессий для привлечения этих элементов к борьбе с правительством и возбуждения их ко всякого рода протестам и заявлениям неудовольствия на правительственные меры. Эта политика, начавшаяся неудавшейся демонстрацией у Исаакиевского собора и казанской демонстрацией 6 декабря, после некоторого перерыва продолжалась {{P|143|1}} в виде похорон Подлевского, умершего в доме предварительного заключения, возбуждения стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне<ref>Выражение В. Н. Фигнер о «возбуждении стачек» землевольцами неудачно. В 1878—1879 годах во время начавшихся стачек на фабрике Шау и Новой бумагопрядильне петербургские землевольцы пытались руководить стачечниками, помогая им советами, деньгами.</ref>, в виде шествия рабочих к Аничкову дворцу для обращения к наследнику с просьбой встать на защиту интересов рабочих против эксплуатации фабрикантов, в виде требования высшими учебными заведениями Петербурга корпоративных прав, проекта студентов Медико-хирургической академии подать наследнику петицию о даровании конституции и т. д. Все эти и подобные факты должны были поддерживать в обществе возбужденное состояние, недовольство и внушать беспокойство властям. Казанская демонстрация была затеяна именно с этой целью; она должна была после беспримерной экспедиции шефа жандармов сделать вызов правительству и среди всеобщего затишья своей дерзостью поразить противников и ободрить сторонников. И этой цели она, конечно, достигла. Неудовольствие против нее явилось лишь в некоторых кружках молодежи в Петербурге, которые считали, что организаторы демонстрации употребили публику как орудие для своей цели. Но это была неправда уже по одному тому, что члены организации, и в числе их М. Натансон, присутствовали на демонстрации и не поплатились за нее лишь по обстоятельствам чисто случайным. Так и моя политическая карьера чуть не кончилась участием в этой демонстрации. После речи Плеханова, когда поднятый над толпой молодой рабочий Яков Потапов развернул красное знамя с девизом нового общества «Земля и воля», городовые подняли свист, и демонстранты поспешили рассыпаться. Я с сестрой Евгенией и Яковом Потаповым, которого мы пригласили обедать, пошли по Невскому. Мы были все трое так неопытны, что и не подумали об опасности для Потапова, которого легко могли проследить благодаря его нагольному полушубку. Так оно и вышло: у Б. Садовой два шпиона, вероятно давно шедшие за нами, внезапно набросились на Потапова и схватили его за руки. Они так занялись им, что не обратили никакого внимания на нас; мы взяли извозчика и уехали, но в обвинительном акте было сказано, что {{P|144|1}} Потапов шел под прикрытием двух барышень в серых шапочках. Эти серые шапочки были я и Евгения. Первоначальной мыслью членов «Земли и воли», организовавших эту демонстрацию, был созыв возможно большего числа фабричных рабочих и произнесение на площади речи, изображающей бедственное положение и бесправие их в борьбе с хозяевами, после чего должно было быть выставлено знамя «Земли и воли» как девиз будущего. Но бывший накануне николина дня праздник помешал этому созыву; рабочие разбрелись по домам, на демонстрацию явилась главным образом учащаяся молодежь, а речь, произнесенная Плехановым об участи Чернышевского и о политических преследованиях, была экспромтом. Полицейские и дворники избили и захватили 35 человек, которые были преданы суду. Такой финал для пострадавших, их друзей и знакомых, конечно, не был утешителен, потому что уличная расправа была дикая и суд беспримерно жестокий; кроме того, многие из подсудимых были люди, далеко стоявшие от дела и явившиеся на демонстрацию, как на зрелище. Если была какая-нибудь вина со стороны организаторов, так та, что они предоставляли каждому самому взвесить, какие последствия могут иметь уличные беспорядки в столице. Во всяком случае дело было сделано: 6 декабря новое знамя водружено и новая организация открыла свои действия. После казанской демонстрации часть членов «Земли и воли» осталась в городе, в центре России, другая отправилась в Саратовскую и Астраханскую губернии. Наш кружок, прозванный сепаратистами, избрал районом своей деятельности Самарскую губернию, куда весной 1877 года отправились Писарев, Богданович, Лешерн, московский рабочий Грязнов, а позднее — моя сестра Евгения и я. Александр Константинович Соловьев, друг Богдановича, уже находился в Самаре и там присоединился к нашему кружку; кроме того, было еще несколько лиц, близких кружку, частью местных, частью приезжих. Два наших члена уехали в Одессу, где Пимен Энкуватов умер трагической смертью — от руки близнеца-брата, а Драго отстал от революционной {{P|145|1}} деятельности. Остальные остались в Петербурге, некоторые были потом сосланы административно и по суду, другие же никакой энергии и организаторской способности не выказывали, и скоро связь с ними, постепенно слабея, порвалась совсем. Так как мы не имели никаких знакомых в Самаре, то я осталась в Петербурге до тех пор, пока друзья не завели связей, давших возможность им самим устроиться в качестве волостных писарей, а мне занять место фельдшерицы, что было возможно лишь при рекомендации какого-нибудь местного земского врача, так как земство боялось взять фельдшерицу из Петербурга; вследствие этого я пробыла в Петербурге до августа 1877 года. За это время перед обществом прошел целый ряд политических процессов: дело по поводу демонстрации на Казанской площади, «процесс 50-ти», процесс Заславского, Голубевых<ref>Е. О. Заславский (1844—1878) — организатор «Южнороссийского союза рабочих», был арестован в декабре 1875 года и 27 мая 1877 года Особым присутствием Сената приговорен к 10 годам каторги. 13 июня 1878 года в Петербургской тюремной больнице Заславский умер от туберкулеза. Под процессом Голубевых В. Н. Фигнер, вероятно, имела в виду дело о революционной пропаганде в Екатеринославской губернии, по которому в июне 1877 года Особым присутствием Сената был осужден Голубов Е. И., а Т. И. Голубова оправдана. Кроме того, в июне же 1877 года был судим Голубев И. Д., оправданный за недостатком улик.</ref> и др. Эти процессы вызвали общее внимание: первый из них возбудил в либеральных слоях негодование строгостью наказаний, иногда при полном отсутствии улик, так как было общеизвестным фактом, что дворники хватали на улице кого попало; суд пародировали в форме горбуновского рассказа. Второй процесс возбудил общую симпатию. Самоотверженность женщин, бросивших привилегированное положение для тяжелого труда на фабриках, чистота их убеждений, их стойкость возбуждали восхищение; их нравственный облик надолго запечатлелся в душах многих; некоторые смотрели на их деятельность как на святой подвиг. Речи Софьи Илларионовны Бардиной и рабочего Петра Алексеева<ref>Речи С. Бардиной и П. Алексеева впервые были напечатаны в подпольной типографии «Земли и воли» в Петербурге в марте 1877 года. Следующие публикации — за границей: в журнале П. Лаврова «Вперед» и в журнале «Общее дело» в 1877 году.</ref> читались с восторгом среди интеллигенции и рабочих. Партия, разбитая в своих начинаниях, приобретала нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Если что и говорило не за социалистов, так то, что они идеалисты, но это-то и ставило их выше толпы. Словом, результат процессов, общее впечатление, которое они производили, было таково, что могло только возбуждать стремление новых лиц идти по следам осуждаемых на каторгу, на поселение, но никоим образом не отвращать от опасного пути; так самая гибель социалистов способствовала росту {{P|146|1}} движения. Впоследствии, при «процессе 193-х»<ref>«Процесс 193-х» проходил в Петербурге в Особом присутствии Сената с 18 октября 1877 года по 23 января 1878 года. Подсудимые не принадлежали к одной организации, а входили в различные кружки. Объединяло их то, что все они были участниками «хождения в народ» и обвинялись в антиправительственной пропаганде. В числе 193-х были такие крупные народники, как И. Н. Мышкин, произнесший на процессе программную речь, П. И. Войнаральский, С. Ф. Ковалик, Д. М. Рогачев, С. Л. Перовская, А. И. Желябов, Н. А. Морозов и др. Многие из них до суда провели в предварительном заключении по 3—4 года. Недостаток улик, взрыв общественного негодования вынудили суд к сравнительно мягкому приговору: из 190 человек (трое умерли во время суда) 90 человек были оправданы, 39 — приговорены к ссылке, 32 — к тюремному заключению сроком до 3,5 лет, 28 человек — к каторге сроком от 10 до 3,5 лет. Материалы процесса см.: «Государственные преступления в России в XIX веке». Сб. под редакцией Б. Базилевского, т. II, Пг., 1903.</ref>, казалось, и правительство готово было сделать шаг назад: приговор Особого присутствия Сената был таков, что громадное большинство обвиняемых возвращалось к жизни; к несчастью, нельзя было возвратить жизнь безвременно и невинно погибшим в тюрьмах. Во всяком случае правительство позднее поняло, что результаты суда не в его пользу; отсюда целый ряд мер, уничтожавших гласность судопроизводства. Сначала перестают допускать на политические процессы постороннюю публику, потом перестают печатать отчеты по процессам в газетах, помещая в них лишь обвинительный акт и приговор суда. Затем в газетах появляются лишь краткие реляции: совершено такое-то покушение, схвачено столько-то злодеев, такого-то числа они преданы суду, такого-то повешены, а некоторые повешены даже и без всякого объявления (Легкий в Сибири). Наконец, чтобы не напоминать обществу о революционерах, и казнить их велено втихомолку: не на площади среди народа в поучение ему, а за стенами тюрьмы. ==== 3. Каблиц ==== Оставаясь в Петербурге и оказывая в это время возможную помощь заключенным, я не прерывала самого живого общения с членами общества «Земля и воля», которые уже пользовались тогда типографией и печатали разные мелкие вещи, как речи Бардиной, Петра Алексеева и т. п. Я имела доступ на общественную квартиру землевольцев; многие из них собирались у меня. Это были Лизогуб, Зунделевич, Ольга Натансон, Оболешев, Баранников, Валериан Осинский и другие. В числе посетителей был Каблиц, о котором стоит упомянуть, так как его имя связано с введением в борьбу динамита. В революционной литературе я не встречала указаний относительно того, когда и у кого явилась мысль о применении в революционной борьбе динамита. Между тем эта мысль имеет свою историю. {{P|147|1}} Применение динамита в промышленной и военной технике, конечно, было давно известно многим, но инициатива обратиться к динамиту как оружию против самодержавия принадлежит, насколько я знаю, бунтарям-южанам, и не только мысль, возникшая у них еще в 1873—1874 годах, но и в практических попытках применить его против Александра II южане были первыми пионерами, задумав взрыв в Николаеве, что стоило жизни Виттенбергу и Логовенко. Что касается севера, о котором я более осведомлена, то среди землевольцев в 1876—1877 годах горячим пропагандистом применения динамита являлся Каблиц, в литературе известный под псевдонимом Юзова, а среди нас носивший прозвище «Око», потому что он имел лишь один глаз: другой он носил искусственный. В 1876 году Каблиц был нелегальным — его разыскивали по «делу 193-х», и он скрывался, проживая в Петербурге под чужим именем. Прежним местом его деятельности был Киев; там он учился в университете, имел сначала свой собственный кружок, а потом присоединился к «Киевской коммуне»<ref>«Киевская коммуна» — народнический кружок в Киеве, основанный в 1873 году. Участники коммуны явились инициаторами «хождения в народ» на Украине.</ref>. В тот период страстных споров между пропагандистами в духе Лаврова и бунтарями, последователями Бакунина, Каблиц выступал как горячий сторонник последнего и на сходках побивал мирных лавристов, рекомендуя вспышки, мятежи и бунты как наилучшее средство вызвать социальную революцию. С этими взглядами он переехал в Петербург, где я познакомилась с ним в первый период существования общества «Земля и воля», когда литературная карьера Юзова только начиналась и он был более известен своими выступлениями на собраниях молодежи, чем как участник в прессе. В то время полицейские нравы были еще патриархальные, и на Петербургской стороне в небольших домиках, во флигелях во дворе, на студенческих квартирах происходили многолюдные сходки. Тесной толпой все стояли в страшной духоте, слушая ораторов, сражавшихся между собой. Окруженный кольцом внимательной аудитории, Каблиц, хотя нелегальный и разыскиваемый, чувствовал себя в этой дружественной атмосфере в полной безопасности и с энергией развивал {{P|148|1}} свою любимую идею революционизирования народа путем упражнения его в революционном чувстве на всякого рода столкновениях, протестах и восстаниях. Говоря об этом, он ссылался на Спенсера и цитировал его взгляды на то значение, которое имеет упражнение на развитие и отправление органов. Аргументация Каблица была, вообще говоря, сухая, академическая, и нельзя сказать, чтоб очень убедительная. Как оратор он не производил впечатления: его голос, небогатый регистром и бедный интонациями, был совершенно лишен музыкальности, а наружность тоже не способствовала успеху. Это был сухопарый блондин с лицом бесцветным, сухим и узким, с небольшой русой бородой клином и невыразительными серыми глазами за золотыми очками. В общем, сухарь и по типу скорее немец, чем русский. Однако его речь была логическая, обдуманная, говорил он легко и как полемист отличался быстрыми репликами. При встречах, в частной беседе, мне кажется, он был интереснее; как человек неглупый и начитанный, он имел достаточно ресурсов для этого. Кроме уже упомянутого конька другим увлечением Каблица были раскол и сектантство<ref>Многие народники (например, А. Д. Михайлов) подобно Каблицу верили в потенциальные революционные возможности раскольников и сектантов. Эта вера основывалась на оппозиционном отношении старообрядцев и сектантов к господствующей церкви и государству, на стремлении некоторых сектантов к «христианскому коммунизму». Сектантство в известной мере отражало социальный протест масс, однако протест пассивный, прикрытый религиозной оболочкой. Народники не видели главной, реакционной стороны сектантства, которая выражалась в том, что сектантство уводило народные массы от активной классовой борьбы, затемняло сознание трудящихся. Следует подчеркнуть, что по мере обострения классовой борьбы реакционность сектантства возрастала.</ref>. Со статьями о них он выступал позднее и в литературе, а в беседах часто останавливался на этих явлениях русской жизни и настаивал на революционном значении их как протесте против существующего государственного строя. Среди землевольцев он считался своим человеком, но до известного предела. Ни в выработке программы «Земли и воли», ни тем более в обсуждениях устава общества, распределении работы между членами и т. п. никакого участия он не принимал, и в члены общества его не приглашали, так как моральным авторитетом он не пользовался. Но он постоянно вращался среди нас и имел доступ на одну из общественных квартир, на которую пускали с разбором, потому что она была постоянным местом наших сборищ. На этой квартире обсуждались исключительно теоретические вопросы, а практические начинания вершились на Бассейной, где заседал Натансон и всегда можно было застать кого-{{P|149|1}}нибудь из лиц, стоявших близко к организации: Харизоменова, Тищенко, Преображенского, Плеханова, Сергеева, Ал. Михайлова и др. Даже люди испытанные, как Клеменц и Иванчин-Писарев, не знали адресов этих квартир и в случае нужды не могли без затруднения найти землевольцев. Однажды как-то в разговоре, когда сошлись Писарев, Клеменц, я и еще кто-то, Клеменц в юмористическом духе изображал эту невозможность добраться до хорошо законспирированных товарищей. «Это какие-то пещерные люди, — говорил он с обычной насмешливой улыбкой, — троглодиты, скрывающиеся в недоступных расщелинах и скрытых пещерах». Сравнение это понравилось и стало повторяться; отсюда и пошло потом шутливое прозвище «троглодиты», а позднейшие «историки» превратили шутку в серьезное название «Общество троглодитов». В одну из пещер этих «троглодитов», в центре города, где-то близ Чернышева моста, часто заходил Каблиц и был там главным оратором и собеседником. В разговорах и обсуждениях тут не раз поднимался вопрос о «центральном ударе», о котором говорилось в программе «Земли и воли», и Каблиц при каждом удобном случае возвращался к нему. Под «центральным ударом», как было сказано, разумелся такой крупный факт, который, направляясь на главу государственной власти, парализовал бы центральное правительство и обеспечивал успех первого взрыва революционного движения. Разумелось истребление царя, и если возможно, то и всей императорской семьи, и не кто иной, как Каблиц, постоянно указывал на динамит как на средство, наиболее подходящее для этой цели. Тогда же от землевольцев мне стало известно, что Каблиц ездил в начале 70-х годов по поручению южан в Англию со специальной целью изучить приготовление динамита и ознакомиться с фабричным производством его. Однако они добавляли при этом, что поездка только скомпрометировала Каблица: из нее ничего не вышло, были истрачены деньги — вот и все. Каблиц ничего не изучил, приготовлению и употреблению динамита не научился, так что позднее, когда в 1879 году {{P|150|1}} революционная партия в лице «Народной воли» перешла от слов к делу, то оно повелось совершенно самостоятельно другими людьми путем опытов и изысканий, кроме идеи, не имевших ничего общего с прошлым. Но в то время — время первых шагов «Земли и воли» — мы были так далеки от осуществления «центрального удара», вполне зависящего от движения народных масс, что о практической работе по динамиту не было и не могло быть речи. Все же часто повторяемая мысль о динамите как могучем средстве борьбы западала и врезывалась в умы. О разрушительной силе его еще в 1873—1874 годах слышали самые широкие круги: вся Европа была тогда потрясена загадочными катастрофами, которые стоили многих жизней и происходили с кораблями в открытом море по выходе их из гаваней Голландии. Разоблачения показали, что судовладельцы страховали ветхие, негодные корабли и с помощью часового механизма взрывали их динамитом. С упорством настаивая на употреблении динамита, Каблиц строил и планы, как выполнить цареубийство. Но то, что по этому поводу говорилось тогда серьезно, не возбуждая возражений, позднее, когда динамит действительно стал применяться «Народной волей», оказалось просто смешным. Каблиц думал, что динамит (о нитроглицерине, о запалах никогда не упоминалось) взрывается от простого сотрясения. Так, для взрыва Аничкова или Зимнего дворца, когда там соберется царская семья, он считал достаточным, чтобы ко дворцу подвезли воз, нагруженный динамитом, и просто-напросто опрокинули его на землю. От этого примитивного построения какую длинную эволюцию приспособлений, опытов и усовершенствований пришлось пройти этой идее до тех изящных, тонких снарядов, которые для 1 марта 1881 года изобрели члены «Народной воли» Исаев и Кибальчич! А Каблиц, этот теоретический фанатик динамита, легализовавшись при Лорис-Меликове в 1880 году, к 1 марта уж совершенно отошел от движения и повернул вправо вплоть до монархизма, как я читала где-то. {{P|151|1}} ==== 4. Первые шаги ==== Весной 1877 года в Петербурге был арестован глава организации М. Натансон, а летом в связи с этим арестом землевольцами был убит предатель-рабочий Шарашкин. В доме предварительного заключения 13 июля произошла возмутительная история: градоначальник Трепов подверг телесному наказанию Емельянова, который под именем Боголюбова был лишен всех прав состояния за участие в казанской демонстрации. Это событие имело потрясающее действие: все заговорили о мщении насильнику, но лишь полгода спустя, после приготовлений, бесплодно начатых южанами, приехавшими в Петербург с целью покушения на жизнь Трепова, этот мститель явился в лице Веры Засулич. Когда раздался выстрел Веры Засулич, я была уже в самарских степях и только издали могла рукоплескать ее героическому поступку, от души пожалев, что вынесла лишь бледное впечатление от встречи с ней у Малиновской незадолго до моего отъезда из Петербурга. В Самаре меня встретили друзья и целый кружок неглупых и честных людей, готовых оказывать нам всякую поддержку и услуги; там же в то время находился Николай Николаевич Богданович, брат Юрия, думавший устроить кузницу в самом губернском городе, а также Александр Квятковский. Меня отрекомендовали молодому земскому врачу Николаю Васильевичу Попову, который немедленно настоял в земской управе на принятии меня на место фельдшерицы в его участке. Когда я явилась в село Екатериновку, Самарского уезда, где была земская больница, которой он заведовал, он сказал мне, что я назначена в село Студенцы, объяснил мои обязанности и то, что за лекарствами я по мере надобности должна обращаться к нему. Эти поездки в Екатериновку за лекарствами дали мне возможность сойтись с Поповым; в особенности нас сблизило то, что через некоторое время он вспомнил, что видел меня с сестрой Лидией на лекциях Лесгафта. Любовь к этому профессору, рассказ мой о судьбе Лидии, сосланной в то время в Сибирь по «процессу 50-ти», и о моих занятиях медициной за границей сде{{P|152|1}}лали наши отношения вполне товарищескими: ему было приятно встречаться в деревенской глуши с человеком, понимавшим медицинские вопросы, интересовавшие его в высшей степени. А когда я изложила нашу программу деятельности в деревне, то он выразил полное сочувствие ей. Скоро я очутилась в Студенцах, громадном селе бывших удельных крестьян. В моем ведении были две волости; система оказания медицинской помощи в Самарском уезде была разъездная; фельдшер в течение месяца должен был посетить все селения своего участка; в моем их имелось 12. В первый раз в жизни я очутилась лицом к лицу с деревенской жизнью, наедине с народом, вдали от родных, знакомых и друзей, вдали от интеллигентных людей. Признаюсь, я почувствовала себя одинокой, слабой, бессильной в этом крестьянском море. Кроме того, я не знала, как и подступить к простому человеку. До сих пор я не видала вблизи всей неприглядной обстановки крестьянства, я знала о бедности и нищете народа скорее теоретически, по книгам, журнальным статьям, статистическим материалам. Ведь до шести лет я прожила в дремучем лесу Мамадышского уезда, где одинокий дом лесничего стоял в 40 верстах от человеческого жилья; следующие пять лет, прожитые в деревне, тоже были далеки от жизни крестьянства; затем следовали шесть лет в институте. Правда, по выходе из него я прожила около двух лет в своем родном селе; там явилось у меня первое желание прийти на помощь народу, но это желание вытекало не из непосредственного знакомства с его бедственным положением, а из настроения по выходе из института, как было уже рассказано, и из отрицательного отношения к жизни окружающих, существование которых казалось пустым, бесцветным и узкоэгоистическим. Чтобы выйти из мелкой колеи интересов семьи, кухни, карт, погони за наживой, я взяла науку как средство, а народ как цель. Тогда я замкнулась в книги, которые могли мне дать умственное развитие и более серьезную подготовку к университету; изучение жизни в ее реальном проявлении отошло на задний план; затем потянулись университетские годы, новые впечатления, новые {{P|153|1}} взгляды, ниспровержение только что построенного либерального плана и замена его новым идеалом; а далее — полтора года в России… Но где же все это время был реальный народ? Теперь, в 25 лет, я стояла перед ним, как ребенок, которому сунули в руки какой-то диковинный, невиданный предмет. Я принялась прежде всего за свои официальные обязанности. Восемнадцать дней из тридцати мне приходилось быть вне дома, в разъездах по деревням и селам, и эти дни давали мне возможность окунуться в бездну народной нищеты и горя. Я останавливалась обыкновенно в избе, называемой въезжей, куда тотчас же стекались больные, оповещенные подворно десятским или старостой. 30—40 пациентов моментально наполняли избу: тут были старые и молодые, большое число женщин, еще больше детей всякого возраста, которые оглашали воздух всевозможными криками и писком. Грязные, истощенные… на больных нельзя было смотреть равнодушно; болезни все застарелые: у взрослых на каждом шагу ревматизмы, головные боли, тянущиеся 10—15 лет; почти все страдали накожными болезнями — в редкой деревне были бани, в громадном большинстве случаев они заменялись мытьем в русской печке; неисправимые катары желудка и кишок, грудные хрипы, слышные на много шагов, сифилис, не щадящий никакого возраста, струпья, язвы без конца, и все это при такой невообразимой грязи жилища и одежды, при пище, столь нездоровой и скудной, что останавливаешься в отупении над вопросом: есть ли это жизнь животного или человека? Часто слезы текли у меня градом в микстуры и капли, которые я приготовляла для этих несчастных; их жизнь, казалось мне, немногим отличается от жизни сорока миллионов париев Индии, так мастерски описанной Жакольо<ref>Луи Жаколио (1837—1897) — французский писатель, автор романа «Трущобы Индии». Русский перевод. М., 1890.</ref>. Я терпеливо раздавала до вечера порошки и мази, наполняя ими жалкие черепки кухонной посуды, а шкалики и косушки — отварами и настойками; по три-четыре раза толковала об употреблении лекарства и, когда работа кончалась, бросалась на кучу соломы, брошенной на пол для постели; тогда мной овладевало отчаяние: где же конец этой нищете, поистине ужасающей; что за {{P|154|1}} лицемерие все эти лекарства среди такой обстановки; возможна ли при таких условиях даже мысль о протесте; не ирония ли говорить народу, совершенно подавленному своими физическими бедствиями, о сопротивлении, о борьбе; не находится ли этот народ уже в периоде своего полного вырождения; не одно ли отчаяние может еще нарушить это бесконечное терпение и пассивность? Три месяца изо дня в день я видела одну и ту же картину. Для того чтобы проникнуться положением народа до глубины души, недостаточно изредка заглянуть в крестьянскую избу, посмотреть из любопытства на его пищу, бросить беглый взгляд на его одежду, недостаточно видеть мужика на работе и даже при его появлении у доктора, в больнице. Для того чтобы понять весь ужас его положения, всю массу его страданий, надо быть или рабочим, чтобы на своей шкуре испытать его жизнь, или фельдшером, человеком, который видит крестьянина у себя дома, видит его и в холодную зиму, и в весеннюю бескормицу, и в летнюю страдную пору, видит его каждый день и каждый час, наблюдает его во время эпидемий и в обыкновенное время, постоянно видит его лохмотья, ту грязь, которою он окружен, и собственными глазами может проследить бесконечную вереницу его всевозможных болезней. Только тогда эти впечатления, мало-помалу наслаиваясь, могут дать истинное представление о том, в каком состоянии находится наш народ. Эти три месяца были для меня тяжелым испытанием по тем ужасным впечатлениям, которые я вынесла из знакомства с материальной стороной народного быта; в душу же народа мне не удалось заглянуть — для пропаганды я рта не раскрывала. В это время свидетельница по «делу 193-х» Чепурнова при возвращении из Петербурга в Самару была арестована, и у нее найдены компрометирующие письма ко мне и другим товарищам от наших петербургских друзей. Мы получили по этому поводу предостережение по телеграфу; кроме того, из Петербурга был прислан Александр Квятковский, чтоб увезти меня из деревни, что он и сделал. Через неделю в Студенцы приехали жандармы. {{P|155|1}} === Глава шестая === ==== 1. В деревне ==== Когда Квятковский и я приехали в Самару, то Писарев, Лешерн и Богданович, раньше меня бросившие свои места, уже были там, готовые к отъезду. Вместе с нами выезжал и Соловьев, уже несколько времени тому назад оставивший деревенскую кузницу, в которой он работал вместе с двумя товарищами. Мы решили поселиться в Воронежской губернии, куда и направились втроем, послав Писарева и Лешерна в Петербург, для того чтобы взять там рекомендации к местным людям. Вскоре после этого был объявлен приговор по «делу 193-х» — приговор, нежданно-негаданно возвращавший нам массу товарищей. Невозможно было упустить счастливую возможность навербовать между ними лиц, желающих тотчас же приняться вместе с нами за работу в деревне, поэтому Богданович и я тоже уехали из Воронежа в Петербург. Мы встретили необычайное оживление: молодежь ликовала, старые и новые друзья приветствовали освобожденных, как выходцев с того света, а они, измученные и разбитые физически, забыв только что перенесенные страдания, с жаром, свойственным молодости и долго сдерживаемым порывам, уже мечтали о новой деятельности, создавали новые планы для осуществления своих идей. В их квартирах с утра до вечера толпился народ: это был непрерывный революционный клуб, где бывало по 90—100 посетителей в день; знакомые приводили незнакомых, желавших пожать руку тем, которых считали заживо погребенными. К этому периоду относится мое знакомство со многими деятелями первой половины 70-х годов; дружба Любови Ивановны Сердюковой и Александры Ивановны Корниловой обеспечила мне любовь многих из них и, между прочим, Софьи Львовны Перовской, которую я увидела {{P|156|1}} тогда в первый раз. Отрекомендованная ей в самых горячих выражениях, я была вполне очарована демократизмом ее вкусов и привычек, простотой и мягкостью ее обращения; с тех пор наши хорошие отношения не прерывались до ее смерти, когда из-за стен тюрьмы она завещала своим товарищам «беречь Наума и Верочку». Старые чайковцы, остававшиеся на свободе и освобожденные судом, порешили восстановить свою организацию; вместе с тем они наметили из среды товарищей по заключению лиц, которых было наиболее желательно {{P|157|1}} привлечь к ней. Так образовалась группа в 40 человек; сюда вошли Богданович и Писарев как члены прежней организации; Лешерн, я, сестра Евгения, Соловьев — как новые. В этой группе между другими были Клеменц, в то время вернувшийся из-за границы, Софья Львовна Перовская, Татьяна Ивановна Лебедева, Зубок-Мокиевский, Саблин, Морозов, Кувшинская, Корнилова, Сердюковы, муж и жена; из лиц, не принадлежавших до того к чайковцам, — Завадская, Якимова и пр. На общем собрании членов была прочтена и принята «народническая» программа и избрано бюро, в которое вошел Клеменц; оно должно было оставаться в Петербурге и администрировать дела группы. Порешив на этом, большинство разъехалось: мы — чтоб устроиться в деревне, другие — чтобы покончить с семейными и финансовыми делами, третьи — для поправления расстроенного здоровья. К сожалению, на этом и окончилось существование группы: вследствие неутверждения царем приговора суда многие члены были арестованы и сосланы административным порядком, некоторые бежали за границу; наше бюро расстроилось, и отдельные лица (покончившие свои дела или бежавшие из ссылки), являясь в Петербург, одно за другим вступили в организацию «Земля и воля». С нами поехал один Морозов; позднее в Саратов приехала Татьяна Ивановна Лебедева, но ни тот ни другая в деревне не устроились и вернулись в город. Меня все это время сильно уговаривали тоже остаться в Петербурге, считая наиболее пригодной для работы среди интеллигенции; но так как в своих убеждениях я была упорна и от намерений отказывалась только тогда, когда собственный опыт доказывал их ошибочность или нецелесообразность, то и осталась при своем желании продолжать жизнь в народе. Во время пребывания в Петербурге мы познакомились с одним человеком из Тамбова, который обещал нам протекцию в деле добывания мест: это заставило нас переменить Воронеж на этот город. Но и в Тамбове дело пошло очень туго. Не желая терять времени в бес-{{P|158|1}}плодных ожиданиях, мы решили присоединиться к землевольцам, находившимся в Саратове, куда и переехали, должно быть, в марте 1878 года; но слияние, о котором я уже давно хлопотала, не состоялось вследствие резкости Иванчина-Писарева. В то время в Саратове уже было кое-что сделано: человек 12 жило по деревням; тут были сельские учителя, сельские писаря, деревенские сапожники, земледельцы-работники, бродячие торговцы; кроме того, велась деятельная пропаганда между городскими рабочими в самом Саратове. Александр Михайлов жил в селе Синенькие в качестве неофициального учителя среди раскольников, которыми он увлекался в высшей степени. Он мечтал основать новую, рационалистическую секту, в основу которой был бы положен принцип активной борьбы; он с увлечением рисовал нам нравы бегунов и странников и типические характеры расколоучителей, по своему умственному развитию и взглядам далеко превышающих уровень обыкновенного крестьянства. Позднее петербургские дела — арест О. Натансон, Оболешева и других — вырвали его из этой излюбленной среды. Перед отъездом со слезами на глазах он говорил мне, что боится не встретить в столице должного сочувствия своей идее — воспользоваться для революционных целей расколом как готовой организованной силой. Очутившись в Петербурге, эта цельная натура вскоре с таким же фанатизмом отдалась новым интересам и с несокрушимым упорством пошла по новому пути. Когда в декабре того же года я из деревни приезжала на короткое время в Петербург, он уже развивал политическую программу, которую я оспаривала; каждый из нас остался при своем, и я уехала к мужикам, тогда как он отдавал уже полное предпочтение деятельности в городе. Так называемых связей в обществе в Саратове почти не было; для нас они были необходимы, потому что мужчины должны были непременно занять такие места, которые сами по себе вводили бы их в крестьянскую жизнь, давали бы возможность вмешиваться решительно во все дела общины — мира. В этом случае саратовский нотариус Василий Степанович Праотцев как старожил, знающий всю подноготную не только губернского {{P|159|1}} города, но имеющий связи и знакомства по всем уездам, был для нас сущим кладом. Этот честнейший человек, несколько избалованный в своих привычках, сохранил всю отзывчивость молодого возраста, когда он, как студент Московского университета, был исключен из него в 60-х годах и отправлен в ссылку в северные губернии. Встретившись с нами, он совершенно увлекся нашими личностями; в моем лице он встретил первую образованную молодую женщину, желающую не по нужде занять положение, в котором, как он думал, придется подавать шубу и галоши доктору; а когда я сообщила ему, что имею друзей честных и хороших, которые не могут достать себе места волостных писарей, то он заявил, что эти места будут, и вскоре без всяких экскурсий в биографии устроил Богдановича в Вольске, отрекомендовав его нотариусу Фролову, после чего тот сам пробился в волостные писаря и так понравился непременному члену и предводителю дворянства, что провел на такие же должности Писарева и Соловьева; эти три лица поставили себя так, что потом могли бы заместить по своей рекомендации все места писарей в Вольском уезде. Но это продолжалось недолго; вскоре исправник заподозрил в них пропагандистов; уже существовавшие тогда урядники начали следить за ними. По мере того как они приобретали опору, поддержку в народе, задетые интересы заговорили: поднялись помещики, приказчики, кулаки и мироеды; все начали шушукаться; пошли доносы. Защита большинства мира против эксплуатации зажиточным меньшинством, борьба с кулаками, отстаивание интересов рабочего против нанимателя и хозяина, тяжбы по крестьянским делам — все обличало их и наконец сформулировало обвинение в крамоле: революционеры-социалисты не признают права собственности, восстанавливают одно сословие против другого и т. д. С первого же месяца их положение сделалось шатким; исправник уже тогда хотел арестовать их, но старшины отстояли их. Позднее ни поддержка непременного члена присутствия по крестьянским делам Кострицына, ни защита предводителя дворянства Фролова, одобрявших защиту крестьянских интересов про-{{P|160|1}}тив всех и вся, не могли ничего сделать: продержавшись 10 месяцев, Писарев, Богданович и Лешерн, занимавшая должность бухгалтера ссудо-сберегательного товарищества, должны были уехать, чтоб не попасть в острог . Почти одновременно с устройством товарищей получила место и я в Петровском уезде. Вместе со мной поселилась моя сестра Евгения, только что сдавшая экзамен на фельдшерицу при саратовской врачебной управе. Председателем земской управы в Петровске в то время был Михаил Сергеевич Ермолаев, с женой которого, урожденной Унковской, мы сошлись скоро самым тесным образом. Наше появление в уезде вызвало сенсацию как в обществе, так и в народе. Петровское общество стало в тупик над вопросом: зачем мы при нашем образовании и положении «хороним» себя в деревне? С какой стати, для чего? На наше счастье, наши манеры и наружность не давали возможности окрестить нас нигилистками. Благодаря этому, а еще более скоро замеченной дружбе с председателем и его женой все вдруг залиберальничало, все двери раскрылись перед нами. Только предводитель дворянства Устинов, просидевший, как говорили, 6 лет в остроге и осужденный за уголовное преступление (убийство) на поселение, но прощенный, и непременный член Деливрон, признававший вредным для народа всякое знание, кроме знания нескольких молитв и перечня лиц царствующего дома, тогда же громогласно заявили, что это неспроста, что за нами надо «смотреть в оба». Того же мнения оказался и вязьминский волостной писарь князь Чегодаев, разорившийся потомок, достойный отца, сосланного в Сибирь за то, что до смерти засек крепостного человека. Этот князь, бок о бок с которым {{P|161|1}} мне пришлось жить, так как я была назначена в село Вязьмино, в первый же день после наблюдения над тем, как я принимала больных, сказал знаменательную фразу: «Новые люди приехали к нам». При таких предзнаменованиях мы принялись за дело. Для крестьян появление фельдшерицы, лекарки, как они выражались, было диковинкой. Мужики шли к попам для разъяснения, для всех ли я приставлена или только для баб. После разъяснения меня осадили пациенты. Бедный народ стекался ко мне, как к чудотворной иконе, целыми десятками и сотнями; около фельдшерского домика стоял с утра до позднего вечера целый обоз; скоро моя слава перешла за пределы трех волостей, которыми я заведовала, а потом и за пределы уезда. Не стесняемая надзором доктора, которого все время в моем участке не было, и получая непосредственно из управы от председателя столько медикаментов, сколько мне было надобно, я, быть может, помогала потому, что давала лекарства в надлежащем количестве; какая-нибудь несчастная баба шла ко мне пешком за 60—70 верст, страдая кровотечением; возвращаясь, она рассказывала, что, как только я прикоснулась к ней, кровотечение остановилось; другие привозили воды и масла, прося меня «наговорить» на них, так как слышали, что я хорошо «заговариваю» болезни; ко мне приводили седых как лунь стариков, 15—20 лет тому назад потерявших зрение и чающих перед смертью увидеть при моей помощи свет. Народу было в диковинку внимание, подробный расспрос и разумное наставление, как употреблять лекарство. В первый месяц я приняла 800 человек больных, а в течение 10 месяцев — 5 тысяч человек, столько же, сколько земский врач в течение года в городе, при больнице, с помощью нескольких фельдшеров. Если я помогла одной десятой из этих 5 тысяч человек, то за мои прегрешения они вымолят мне прощение у самого жестокого Иеговы. Этот громадный труд, конечно, был бы мне не по силам, если бы сестра Евгения не разделяла его со мной. Вскоре нам удалось открыть школу. Евгения заявила крестьянам, что она возьмется даром обучать детей, пусть только присылают их: все учебные пособия {{P|162|1}} у нас есть, отцам не придется покупать ни азбук, ни бумаги, ни перьев. У нее сейчас же собралось 25 человек учеников и учениц. Надо заметить, что во всех трех волостях моего участка не было ни одной школы. Когда жители села Ключевки, бывшие крепостные Устинова, выразили ему желание устроить училище, тот отсоветовал им как вещь несвоевременную и дорого стоящую. Некоторые из учеников были привезены к Евгении из других сел и деревень иногда верст за 20. Кроме учеников маленьких были и взрослые, некоторые мужики просили заниматься с ними арифметикой, необходимой для всевозможных мирских и волостных {{P|163|1}} учетов. Скоро сестра приобрела лестное название: «наша золотая учительша». Покончив занятия в аптеке и школе, которая помещалась в том же фельдшерском домике, мы брали работу, книгу и шли «на деревню» к кому-нибудь из крестьян. В том доме в этот вечер был праздник; хозяин бежал к шабрам и родственникам оповестить их, чтобы и они пришли послушать. Начиналось чтение: в 10—11 часов хозяева все еще просили почитать еще. То были Некрасов, некоторые вещи Лермонтова, Щедрина, иногда статья толстого журнала, рассказы Наумова, Левитова<ref>А. И. Левитов (1835—1877) — писатель-демократ. Наиболее известные рассказы и очерки «Сладкое житье», «Целовальничиха» (1861); в 60—70-е годы вышли сборники его произведений «Степные очерки», «Горе сел, дорог и городов» и др. Левитов сотрудничал в демократических журналах «Современник», «Отечественные записки», «Дело», в либеральном «Вестнике Европы». Основная тема его сочинений — быт городских низов. Умер Левитов в Москве в бедности и одиночестве. Н. И. Наумов (1838—1901) — народнический беллетрист, сотрудничал в «Военном сборнике», «Современнике», «Искре» и др. Особое значение для народнической пропаганды имел сборник «Сила солому ломит» (1874).</ref>, Галицинского, некоторые вещи по истории и т. д. Книг, доступных для народа, было так мало, что опытный в этом деле Иванчин-Писарев на мой вопрос мог рекомендовать мне суворинские: «Земля и народы, ее населяющие», «Земля и животные, на ней обитающие», и только. Каждый раз приходилось говорить об условиях крестьянской жизни, о земле, об отношениях к помещику, к властям: входить в крестьянские нужды, выслушивать их сетования, надежды; сочувствовать их горю, разделять симпатии и антипатии. Иногда просили оставить книгу, чтобы еще раз прочесть понравившееся место или даже заучить его; приглашали прийти на сход, чтобы обличить кляузы писаря, его взяточничество, мошенничество старшины, чтоб защитить мир. Евгению все прочили в сельские писаря, обязанности которого тогда совмещал в себе Чегодаев, ненавистный мужикам; просили приходить на волостной суд и вообще почаще заглядывать в волостное правление, чтобы не давать писарю возможности ругаться, сквернословить, гнать мужиков в шею. «Он вас стыдится», — говорили крестьяне. Когда было наконец пора идти домой, то, прежде чем выйти от хозяев, каждый раз мы должны были дать торжественное обещание сделать детей их такими же «письменными», как мы сами. Такая жизнь, такое отношение к нам простых душ, чающих света, имели такую чарующую прелесть, что мне и теперь приятно вспомнить ее: каждую минуту мы чувствовали, что мы нужны, что мы не лишние. Это сознание своей полезности и было той притягивающей {{P|164|1}} силой, которая влекла нашу молодежь в деревню; только там можно было иметь чистую душу и спокойную совесть, и если нас оторвали от этой жизни, от этой деятельности, то в этом были виноваты не мы. Как подобает «новым» людям, мы старались вести жизнь самую простую. Не роскошь — тень роскоши была изгнана из нашего домашнего обихода; мы не употребляли белого хлеба, по неделям не видали мяса; каждый лишний кусок становился нам поперек горла среди общей бедности и скудости. Из 25 рублей жалованья, которое я получала, мы проживали 10—12, включая и плату женщине, которая вела наше скромное хозяйство. Нечего и говорить, что мы совершенно изгнали крестьянские приношения деньгами и натурой, столь обычные в деревне. Когда какая-нибудь бедная баба приносила свой скромный подарок — пару яиц, то, чтоб не показаться гордой, я принимала их и совала ей в руку мелкую монету, и так как я говорила: «Годится на свечи», т. е. на ее религиозную потребность, то не было случая, чтоб плата отвергалась. Совестно выговорить, что жизнь, которая казалась нам естественной и должна бы назваться нормальной, была диким, раздирающим диссонансом в деревне; она нарушала ту систему хищения и бессовестного эгоизма, которая, начинаясь миллионами у подножия трона, спускалась по нисходящим ступеням до грошей сельских обывателей. Деревенские хищники были мелки, ничтожны, жалки, но и бюджет крестьянина охватывал рубли, десятки рублей; его платежи (подушные, поземельные, земские, мирские) равнялись в отдельности копейкам, но далеко превосходили платежные силы его. При таких условиях урвать много, конечно, не было возможности; зато то, что урывалось, составляло последнее достояние неимущих — трудно расставаться с трудовыми грошами. Борьба из-за этих грошей с посторонними аппетитами наполняла жизнь деревни. Наше появление угрожало этим аппетитам. Когда к постели больного призывали одновременно меня и священника, разве мог он торговаться за требу? Когда мы присутствовали на волостном суде, разве не считал писарь {{P|165|1}} четвертаков, полтинников или взяток натурою, которых мы лишали его? К этому прибавлялись опасения, что в случае злоупотребления, насилия или вымогательства мы можем написать жалобу обиженному и через знакомство в городе (с председателем, следователями) довести дело до суда, до сведения архиерея и т. п. И деревенские пауки принялись за свою паутину. То недоверие, которое царило между властью, с одной стороны, и народом, обществом, интеллигенцией — с другой, давало готовое оружие, с которым трудно было бы не победить. ==== 2. Выживают ==== Борьба против нас была так типична, так характерна, что нельзя не коснуться ее. Замечу, кстати, что в противоположность остальным товарищам мы были людьми легальными. Несмотря на самарскую историю, надеясь на несовершенство полицейских розысков, я жила под своим паспортом: в уезде, кроме Ермолаевых, никто не знал, что одна из наших сестер уже находится в Сибири. Мы еще не успели, что называется, обжиться, когда крестьяне сообщили нам, что священник нашего села распространяет слух, что мы беспаспортные, что мы нигде не учились, никаких бумаг не имеем и что он такой же лекарь, как и мы. Когда крестьяне звали нас крестить, то поп отказывался, говоря, что не знает, кто мы такие, откуда мы, замужние или девицы и т. п. Через некоторое время тот же священнослужитель сделал заявление в земской управе, что со времени нашего приезда в Вязьмино душевное настроение его паствы изменилось: храм божий мало посещается, усердие оскудело, народ стал дерзок и своеволен. В управе батюшке сказали, что все это не касается выполнения моих обязанностей и к управе не относится. Тогда началось шпионство за школой: то управляющий помещика, то писарь, то священник зазывали мальчуганов. «Все пытают, учишь ли ты нас молитвам», — рассказывали дети сестре. Но сестра молитвам учила; {{P|166|1}} тем не менее в Саратов полетели доносы, что Евгения внушает ученикам: «Бога нет, а царя не надо»; а по селу распространился слух из волостного правления, что мы укрываем беглых. С тех пор, кто бы к нам ни приходил, урядник под тем или другим предлогом являлся к нам на квартиру, чтоб посмотреть… Когда мы приезжали в город, следователи рассказывали нам, что князь Чегодаев уверял всех и каждого, что мы ходим из избы в избу и читаем прокламации, что мы не пропускаем ни одного больного, чтоб не растолковать ему, что во всем царит неправда и что все чиновники — взяточники. В январе 1879 года в нашей волости должны были происходить выборы должностных лиц; на волостном сходе крестьяне избрали нового старшину и на 100 рублей убавили писарю жалованье. Это произвело бурю. Князь Чегодаев считал нас виновницами своего несчастья. Непременный член Деливрон заявил: «Везде сходы как сходы, в одном Вязьмине неладно!» Сход был объявлен незаконным и назначен новый, на который самолично явился предводитель дворянства Устинов. Многие избиратели не были оповещены и отсутствовали; мужики соседнего села государственных крестьян, народ бойкий и независимый, таинственным образом были устранены; новый старшина объявлен под каким-то сомнительным предлогом не имеющим права быть избранным; оставлен прежний — взяточник, и жалованье писарю восстановлено в прежних размерах — законный порядок водворен. Вслед за этим поднялся вопрос земельный — произошло столкновение крестьян с помещиком. Жители села Вязьмина и двух ближайших деревень — бывшие крепостные графа Нессельроде. Его сиятельство отпустил их на даровой, так называемый нищенский, надел, оставив за собой ни больше ни меньше как 18 тысяч десятин земли. Как ни покажется странным, нищенский участок вязьминцев был еще обмерен на 25 десятин, как показало межевание, произведенное летом 1878 года. Положение бывших крепостных его сиятельства было безвыходно в полном смысле слова; все они единогласно считали свое разорение с эпохи освобождения; не имея {{P|167|1}} выгона, они находились в кабальной зависимости от землевладельца, так как с другой стороны их окружало 10 тысяч десятин земли другого помещика, Устинова. Арендная плата на землю, равнявшаяся в первые годы после освобождения 25 копейкам за десятину, поднялась в 1878 году до 3 рублей серебром. Но на 1879 год управляющий графа поставил новое условие: сверх этой суммы за каждую десятину в поле крестьяне должны были вывезти по пяти тесин или бревен, уж не помню хорошенько, за 60 или 70 верст от селений, почти с границы Кузнецкого уезда. Крестьяне были в отчаянии: на такие условия они не могли согласиться, они были решительно сверх сил, и три сельских общества от земли отказались. До тех пор крестьяне, арендовавшие землю Нессельроде, снимали ее целым участком, всем обществом, разверстывая ее потом между собой, и вносили плату за круговой порукой. Это обеспечивало исправность платежа помещику, а в данном случае делало сопротивление крестьян единодушным, крепким. Чтоб разбить это единство, управляющий стал предлагать землю отдельным лицам на условиях более льготных, чтоб, соблазнив одних, разбить упорство других. Конечно, склонить каждого порознь было легче, чем сговориться с миром, но не удалось и это. Наконец два общества сдались, но крестьяне Вязьмина так и не взяли земли. Это было приписано нашему влиянию. Деревенский поп, пользовавшийся щедротами помещика, писал ему о сопротивлении крестьян, поясняя, что «причина тому — фельдшерицы». После этого приехал исправник, произвел дознание о нашем поведении, образе жизни, о нашей школе, допросил отцов, перепугал ребятишек и закрыл нашу школу как существующую без разрешения училищного совета. Надо было видеть горе крестьян, когда они узнали об этой новости. Незадолго перед тем их уговаривали выстроить земское училище; смета постройки равнялась 1000 рублей, причем они приглашались еще нанимать училищного сторожа и поставлять дрова для отопления школы; по бедности они отказались от столь дорогого предприятия; теперь у них отнимали даровую {{P|168|1}} учительницу, их дети лишались бесплатного обучения. Все в один голос говорили о несправедливости и о том, что их хотят силою заставить войти в неоплатные расходы на казенную школу. Но это было не все: через некоторое время двое крестьян были арестованы и препровождены в город вследствие доноса писаря, который под видом частного разговора выпытал их взгляды на землю вообще. Крестьяне говорили, что как все сравнены воинской повинностью, так все будут сравнены и землей; что они заслужили эту землю турецкой кампанией; что дальше так жить, как они живут, сил нет; что сам наследник убедился в этом: он объехал с тридцатью сенаторами всю Россию, везде выслушивал жалобы и прошения крестьян и везде говорил: «Будет по-вашему» — и что, как в 1861 году были отняты от помещиков крестьяне, так теперь, в ближайшем будущем, будет отнята земля. Когда арестованные были освобождены, то, вернувшись домой, они рассказывали нам, что исправник всячески их наводил на то, чтобы они показали на нас как на лиц, внушивших им эти мысли и «вычитавших им эти права». С тех пор нам не давали покоя сотские и десятские, детей которых я спасала от смерти, которым я сохранила немало рабочих дней; они жаловались, что их заставляют подсматривать в наши окна, следить за нами, подслушивать у изб наши разговоры с крестьянами, сами крестьяне стали бояться приходить к нам днем и являлись вечером тайком, проходя по задворкам; старшина, жену которого я долго лечила, с наивным сокрушением говорил мне: «Ну что делать, Миколавна? Кажинный раз меня Устинов стращает: смотри, говорит, старшина, за фершалицами — ты за все отвечаешь». Один помещик, задетый сухостью моего обращения, не стыдился приезжать в волостное правление для справок: все ли у нас спокойно в волости? И когда писарь широко раскрыл глаза, не ожидая встретить в образованном человеке соперника своей наглости, помещик с выразительным жестом прибавил: «Да что же они две на целый уезд сделают!» Одним словом, щедринский «мерзавец» стоял перед нами в бесцеремонной позе и гнал нас вон из деревни, где он хозяин и господин. Как {{P|169|1}} в борьбе за существование побеждают наиболее приспособившиеся к окружающей среде, так в сфере деревенской неурядицы одержал верх тот, чьи приемы были беззастенчивее, а стремления и идеалы наиболее гармонировали со всем строем жизни, со всей атмосферой общества, с его рутиной и обычными нормами. Официальная деревня не предъявляла спроса на силы людей, не подходящих под ее мерку. ==== 3. Поворот ==== Наше положение еще не вполне обострилось, когда к нам в деревню приехал Александр Константинович Соловьев, чтобы посоветоваться о своем намерении ехать в Петербург с целью убить императора; он изложил нам свой взгляд на деятельность в народе и на общее положение дел в России. Первая была, по его мнению, простым самоуслаждением при современном порядке вещей, когда борьба за интересы массы на почве легальной является беззаконием, нелегальностью в глазах всех представителей собственности, всех лиц администрации. Стоя на этой почве, вооруженные лишь принципом народной пользы и чувством справедливости, мы не имеем никаких шансов на успех, так как на стороне наших противников материальное богатство, традиции и власть. Ввиду этого еще на последнем собрании в Саратове мы решили, что в деревню надо внести огонь и меч, аграрный и полицейский террор, физическую силу для защиты справедливости; этот террор казался тем более необходимым, что народ подавлен экономической нуждой, принижен постоянным произволом и сам не в силах употреблять такие средства; но для такого террора нужны новые революционные силы, а приток их в деревню почти прекратился, так как реакция и преследования убили в интеллигенции энергию и веру в возможность производительного приложения своих сил в деревне и молодежь не видела ни малейших результатов работы предшествовавших деятелей в народе; при {{P|170|1}} известной силе реакции лучшие порывы замирали, не находя себе исхода. В тот момент Россия переживала именно такое время, когда общественная инициатива исчезла, а реакция могла только расти, но не убывать. «Смерть императора, — говорил Соловьев, — может сделать поворот в общественной жизни; атмосфера очистится, недоверие к интеллигенции прекратится, она получит доступ к широкой и плодотворной деятельности в народе; масса честных, молодых сил прильет в деревню, а для того чтобы изменить дух деревенской обстановки и действительно повлиять на жизнь всего российского крестьянства, нужна именно масса сил, а не усилия единичных личностей, какими являлись мы». И это мнение Соловьева было отголоском общего настроения. Мы уже видели ясно, что наше дело в народе проиграно. В нашем лице революционная партия терпела второе поражение, но уже не в силу неопытности своих членов, не в силу теоретичности своей программы, желания навязать народу чуждые ему цели и недоступные идеалы, не в силу преувеличенных надежд на силы и подготовку массы — нет и нет; мы должны были сойти со сцены с сознанием, что наша программа жизненна, что ее требования имеют реальную почву в народной жизни и все дело в отсутствии политической свободы. Это отсутствие политической свободы может быть замаскировано, может не ощущаться в острой форме, если деспотическая власть находится в каком-нибудь взаимодействии с народными потребностями и общественными стремлениями; но если она идет своим путем, игнорируя и те и другие; если она глуха и к воплю народа, и к требованию земца, и к голосу публициста; если она равнодушна к серьезному исследованию ученого и к цифрам статистика; если ни одна группа подданных не имеет никаких способов влиять на ход общественной жизни; если все средства бесполезны, все пути заказаны; если молодая, более пылкая часть общества не находит ни сферы для своей деятельности, ни дела во имя блага народа, которому она могла бы отдать свой энтузиазм, то положение делается невыносимым; {{P|171|1}} все негодование обрушивается на выразителя и представителя этой разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам объявляет себя ответственным за жизнь, благосостояние и счастье нации и свой разум, свои силы ставит выше разума и сил миллионов людей; и если все средства к убеждению были испробованы и оказались одинаково бесплодными, то остается физическая сила: кинжал, револьвер, динамит. И Соловьев взялся за револьвер. Тем временем к тому же выводу приходили и члены партии, находившиеся в городах. Оправданная судом присяжных Вера Засулич едва не была арестована; в то время как вся Россия рукоплескала приговору суда, члены царской фамилии делали визиты Трепову. Когда по «процессу 193-х» Сенат признавал возможным смягчить наказание, царь увеличивал его; на каждое обуздание произвола его слуг он отвечал усилением реакции и репрессиями; военное положение было следствием нескольких политических убийств. Становилось странным бить слуг, творивших волю пославшего, и не трогать господина; политические убийства фатально приводили к цареубийству, и мысль о нем явилась у Гольденберга и Кобылянского почти одновременно с тем, как она овладела Соловьевым. А эта мысль действительно овладела им всецело. Я думаю, что, если бы все восстали против нее, он все-таки осуществил бы ее. Кроме того, он, безусловно, верил в успех; когда я высказала ему мнение, что неудача покушения может привести к еще более тяжелой реакции, он с такой верой и увлечением стал уверять меня, что неудача немыслима, что он не переживет ее и что пойдет на дело при всех шансах на успех, — что мне оставалось лишь пожелать, чтобы его надежды оправдались. Так мы расстались с этим человеком, соединявшим в себе мужество героя, самоотречение аскета и доброту ребенка. С тех пор мы долго ждали с тревогой вестей из Петербурга. Между тем наши деревенские дела шли все хуже и хуже. Я решила оставить Петровское земство, но оно положительно не хотело отпустить меня. Тогдашний председатель управы Кропотов на мое заявление прислал мне письмо, где в самых лестных для меня выражениях просил не поки{{P|172|1}}дать земство и продолжать полезную деятельность, предлагая на выбор другой участок. Чтобы не показаться чванной, пришлось остаться еще на время, пока не явится предлог для отъезда. Оставаться долее в деревне было бесполезно и невыносимо. Когда 2 апреля раздался неудачный выстрел Соловьева, первой моей мыслью было: надо продолжать. Вместо того чтобы сломить реакцию, мы дали ей повод разыграться еще сильнее, и мы должны были довести дело до конца. В это время наши товарищи в Вольском уезде уже принуждены были выехать оттуда; вместе с тем из Петербурга писали, что пребывание Соловьева в Саратовской губернии открыто и для расследования его деятельности назначена особая комиссия; вскоре пришло известие из Саратова, что эта комиссия уже прибыла туда и отправляется в Вольский уезд; друзья торопили нас выехать из опасения, что наши сношения с Соловьевым будут открыты. Наконец, из Вольского уезда явился посол, чтобы объявить нам, что уже отысканы ямщики, возившие Соловьева в Петровский уезд. После этого надо было спешить с отъездом. Уговорив сестру выехать без меня, я заявила земству, что прошу принять от меня должность, так как болезнь матери призывает меня в Петербург, но, как ни настаивала я на том, чтобы управа выдала мне все мои документы, председатель заставил меня принять лишь временный отпуск. Приходилось удовольствоваться им, чтобы отъезд не походил на бегство; в тот же день городской фельдшер был послан для приема от меня книг, инструментов, медикаментов и пр. А на другое утро, в воскресенье, простившись с вязьминцами, я уже ехала по дороге в Саратов. Неисповедимый случай и на этот раз спас меня: власти явились в Вязьмино в понедельник, опоздав не на неделю, как это было в Самаре, а на сутки. Так кончилось наше пребывание в Саратове с надеждами вначале, с минусом в конце. Но если на вопрос, возможна ли желаемая нами деятельность в народе, мы в силу внешних условий, опутывавших деревню, пришли к ответу отрицательному и к выводу, что {{P|173|1}} прежде всего необходимо сломить эти самые условия, то вместе с тем мы уносили сознание, что народ понимает нас, что он видит в нас своих друзей. Когда в Вязьмино явились жандармы и полиция, общий говор крестьян был: «Все это потому, что они стоят за нас». Когда позднее писарь распустил слух, что мы арестованы, а Евгения повешена, крестьяне ночью отправились к Ермолаевым узнать, правда ли это. Они вернулись успокоенные и радостные. Когда несколько месяцев спустя я встретилась с девушкой, жившей в одной с нами местности, она бросилась мне на шею с горячим приветствием: «Вы прожили там недаром». Мои друзья Богданович и Писарев могли с удовлетворением узнать, что за одного из них старшина готов был внести 5000 рублей залогу, лишь бы его выпустили. Одна компетентная по своей опытности и знанию крестьянской жизни личность, которую, по ее выражению, нельзя заподозрить в пристрастии к социализму, узнав, что Богданович и Писарев отказываются от дальнейшей жизни в деревне, выразилась так: «Они никогда не отказались бы от этой жизни, если бы увидели, как относятся к ним крестьяне их волостей». Это был голос местного жителя, очевидца всех событий, последовавших за выстрелом Соловьева. Когда наш кружок собрался в последний раз в Саратове, то я заявила, что выхожу из него, чтобы пристать к обществу «Земля и воля», так как не вижу смысла в самостоятельном существовании маленькой группы, и в этом обществе буду поддерживать тех, кто будет стоять за дальнейшее цареубийство. Впрочем, борьба с правительством сделалась лозунгом и всех остальных. После этого мы рассыпались. Писарев и Лешерн уехали на север, Богданович, Евгения и я остановились пока в Тамбове, где было много землевольцев; вскоре я получила из Сибири письмо от Бардиной, просившей помочь ее бегству. За эту помощь взялся Юрий Богданович и на целый год исчез с нашего горизонта. Между тем общество «Земля и воля», предупреждая мое собственное желание, вновь предложило мне чрез Михаила Родионовича Попова, находившегося в то время в Тамбове, вступить в его члены. Когда я изъявила согласие, Попов {{P|174|1}} сообщил мне, что организация созывает съезд в Воронеже, куда потом мы и поехали вместе с еще несколькими землевольцами. ==== 4. Общее положение ==== Общее положение революционной партии за весь период от конца 1876 года до съезда в Воронеже летом 1879 года характеризуется тем, что партия еще не проявляла стремления к объединению в одну всероссийскую организацию всех единомышленников, так что при солидарности в программе в целях и средствах они распадались на несколько вполне самостоятельных групп, связанных друг с другом только личным знакомством отдельных своих членов. В то время как на севере общество «Земля и воля» представляло собою организацию, тесно сплоченную, связанную общим уставом, регулирующим взаимные отношения членов и определяющим их права и обязательства, южане продолжали выказывать размашистую русскую натуру, не признавали дисциплины, не обособлялись резко от массы революционной молодежи и постоянно кочевали между Одессой, Харьковом и Киевом. Ряд правительственных преследований 1877—1879 годов раздавил эти города; процессы, в которых фигурировали Осинский, Мокриевич, Ковалевская, Стеблин-Каменский, Волошенко, Чубаров, Виттенберг, Ковальский и вереница других имен, унесли их лучшие силы. Для севера подобные же преследования не имели рокового значения, потому что организация обеспечила при каждой потере вызов сил из провинции. Таким образом, летом 1879 года общество «Земля и воля» представляло единственную организованную революционную группу, владевшую литературным органом<ref>«Земля и воля!» (социально-революционное обозрение) — печатный орган одноименного общества народников. Первый номер датирован 25 октября — 1 ноября 1878 года, пятый (последний) — 16 апреля 1879 года. Печатался в подпольной петербургской типографии тиражом в несколько тысяч экземпляров. В редакцию в разное время входили: С. М. Кравчинский, Д. А. Клеменц, Н. А. Морозов, Г. В. Плеханов, Л. А. Тихомиров. Текст «Земли и воли» перепечатан В. Я. Богучарским в книге «Революционная журналистика 70-х годов», Париж, 1905.</ref> (издававшимся с осени 1878 года) и располагавшую обширным контингентом лиц. Во главе общества стоял центр, местопребыванием которого был Петербург; этот центр заведовал типографией, изданием органа, всеми денежными средствами общества, вел {{P|175|1}} сношения с провинцией, заправлял всеми текущими делами, не касавшимися провинциальной деятельности; на нем же лежала обязанность расширения связей и сил организации и посылка новых людей в деревню. Провинциальные члены размещались по губерниям: Саратовской, Тамбовской, Воронежской и Земле Войска Донского, образуя так называемые общины, автономные и самостоятельные в своих местных делах. Эти «общины» вербовали новых членов между местными людьми, имеющими определенное положение, среди рабочих и местной молодежи; принимали в свою среду лиц, вновь прибывающих в провинцию, и составляли с ними одно равноправное по местным делам целое, не делая, однако, этих лиц членами общества «Земля и воля» и не посвящая их в дела и организацию этого общества. Это были местные организации, задающиеся местными целями и связанные с петербургской организацией лишь посредством некоторых своих членов, сохранявших в тайне свою связь с ней. Главной задачей провинциальных групп была деятельность среди крестьянства для подготовления восстания; сообразно этому небольшая часть членов оставалась в городах для пропаганды среди рабочих, поддержания денежных связей, заведения полезных для организации знакомств и т. п.; большинство было рассеяно по деревням и селам, съезжаясь в губернский город раз в два-три месяца на общее собрание, для обмена наблюдениями, совещания о ведении дела и т. д. Общие нужды и интересы мало-помалу сближали провинциалов между собой в союз, все более и более тесный, а расстояние и разобщение с Петербургом ослабляли связь с прежними товарищами. Род деятельности и местонахождение вдали от университетских городов, поставляющих главный контингент революционных сил, ставили провинциальные общины в полную зависимость от центра как в денежном отношении, так и в еще более важном деле — в притоке к ним свежих деятелей из молодежи. Общие условия деятельности в деревне не благоприятствовали этому притоку. По мере того как часть программы, гласившая об обуздании произвола правительственных агентов, все более и более сосредоточивала на себе внимание петербургских землевольцев, {{P|176|1}} сами они все менее и менее заботились о своих провинциальных товарищах: все средства и силы шли на освобождения, на террористические акты; приток тех и других в провинции все сокращался, и они пришли наконец в совсем захудалое состояние. Мало того, началось и нравственное разъединение. Петербургские землевольцы, упоенные успехами, раздраженные неудачами, в пылу борьбы, которая требовала постоянного напряжения сил, но вместе с тем давала неслыханное по своей силе средство для агитации, с удивлением и презрением стали смотреть на тишину саратовских сел и тамбовских деревень. Отсутствие там всяких признаков активной борьбы, видимая безрезультатность пребывания в деревне целых десятков лиц возмущали их до глубины души . Если десятки революционеров, посвятивших деревенской деятельности более двух лет, оказывались не в состоянии не только поднять народ, но даже представить какие-либо фактические данные относительно возможности подготовления народного восстания в ближайшем будущем, то к чему дальнейшее пребывание их в деревне? Каждый член, остающийся среди крестьян, казался им отнятым от той кипучей борьбы, которой они отдавались с увлечением. Народникам же, в тесном смысле слова, казалось, что городские землевольцы занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает молодежь от настоящего дела, от народной среды, столь нуждающейся в ее силах. Убийства генералов и шефов жандармов были в их глазах работой менее производительной и нужной, чем аграрный террор в деревнях; террористические акты проходили в деревне бесследно, не над кем было наблюдать производимое ими впечатление; без пролога и эпилога они не потрясали и самих деревенских землевольцев: они не переживали тревог, опасений и радости борьбы; среди однообразия необозримых степей и моря крестьянских голов они не оплакивали товарищей, которые шли на казнь. {{P|177|1}} === Глава седьмая === ==== 1. Разлад ==== Но если нравственное отчуждение развивалось между землевольцами, жившими в городе, и теми, которые занимались деятельностью в деревне, то не было единодушия и в самом центре — в петербургской группе землевольцев, которая вела всю политику партии. Там, где замышлялись и приводились в исполнение акты борьбы, различие точек зрения отдельных членов, естественно, приобретало острый характер и все чаще и чаще приводило к конфликтам. Настроение молодежи и общества повышалось по мере того, как одно за другим, как электрические искры, проносились известия о покушениях и политических убийствах, совершавшихся то здесь, то там. Убийство жандармского офицера барона Гейкинга, покушение на прокурора Котляревского в Киеве и убийство губернатора Кропоткина в Харькове, задуманные и организованные землевольцем Осинским и киевлянами (Попко, Гольденберг, Кобылянский); вооруженное сопротивление при аресте Ковальского и его товарищей в Одессе и демонстрация по поводу суда над ними; убийство шефа жандармов Мезенцова и покушение на Дрентельна<ref>Гейкинг убит 25 мая 1878 года в Киеве Григорием Попко. Покушение на Котляревского произошло 23 февраля 1878 года. Д. Н. Кропоткин был убит 9 марта 1879 года Г. Д. Гольденбергом. Гольденберг был арестован 14 ноября 1879 года. Дальнейшая судьба его сложилась трагически. В камеру Одесской тюрьмы к Гольденбергу был подсажен провокатор Курицын, которому он рассказал о своей революционной деятельности. Однако жандармы не удовлетворились этим. К Гольденбергу направили мать, умолявшую его во всем признаться. Под влиянием уговоров матери, бесед с прокурором и особенно с Лорис-Меликовым, обещавшим гарантировать безопасность всем народовольцам, Гольденберг дал подробные показания. Поняв в дальнейшем, что он предал своих товарищей, Гольденберг повесился в камере 15 июля 1880 года. Вооруженное сопротивление И. М. Ковальского и его товарищей при аресте произошло 30 января 1878 года. Все они были преданы военному суду (19—24 июля 1878 года), Ковальский приговорен к смертной казни, остальные подсудимые — к каторжным работам и ссылке. Шеф жандармов Мезенцов был убит С. М. Кравчинским в Петербурге 4 августа 1878 года. Покушение на А. Р. Дрентельна было совершено 13 марта 1879 года в Петербурге Л. Ф. Мирским. Мирский был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключенный в Алексеевский равелин, Мирский выдал план С. Г. Нечаева, пытавшегося бежать из крепости. Позднее, в 1884 году, Мирский был отправлен на Кару, а через шесть лет отпущен в вольную команду. Умер Мирский в 1919 (или 1920) году.</ref>, заменившего его, исполненные петербургскими землевольцами; вооруженная попытка под Харьковом освободить Войнаральского на пути следования в централ, сделанная ими же, — все эти факты, необычные в серой, тусклой жизни России, производили громадное впечатление и встречали такой прием, который окрылял сторонников нового течения. Осинский, живший в Киеве, живой и увлекающийся, с головой отдавался этому течению, а его петербургские товарищи — Александр Михайлов, Н. Морозов, А. Квятковский, Баранников, Тихомиров, Зунделевич и Ошанина, нащупывая верно новый путь революционной деятельности, все яснее {{P|178|1}} сознавали необходимость добиться политической свободы путем активной борьбы с правительством. Мало-помалу в их глазах две стороны программы «Земли и воли» меняли свое место. В 1876 году при основании общества центр тяжести полагался в деятельности в деревне, в подготовлении и организации народного восстания, а «удар в центре» ставился в зависимость от того, что будет делаться в массах; теперь же, в 1878—1879 годах, этот «удар» полагался во главу угла и занимал первое место: ничто другое, а именно он должен был развязать живые силы народа, дав возможность к выявлению их в момент дезорганизации и смущения правительства. На создание этого момента и должны были отныне направляться все силы партии, все усилия ее. Так думали А. Михайлов, Квятковский и их единомышленники. Но в той же петербургской группе наряду с ними находились ярые противники таких взглядов, энергично и упрямо защищавшие прежнюю позицию; таковы были Плеханов и М. Попов, со всей резкостью своих ярких индивидуальностей боровшиеся против новшеств. Ссылаясь на первоначальную программу, оставшуюся неизмененной, они опирались и на практические соображения, указывая, что после каждого террористического выступления происходят разгромы организации. Правительственная репрессия вспыхивает с новой силой, и аресты часто выхватывают самых ценных людей. Не слишком ли дорогой ценой этих, можно сказать невознаградимых, утрат покупается то сочувствие и одушевление, которое ослепляет товарищей, увлекая их все дальше на односторонний политический путь? И моральное влияние политического террора на молодежь было в глазах Плеханова и Попова вредно для интересов народа: громкие блестящие схватки с правительством волновали воображение молодежи и отвлекали ее от малозаметной работы среди крестьян — этой насущной деятельности партии, нуждающейся в опоре среди масс. И вот каждый раз, когда новаторы задумывали новое дело, их планы встречали горячий отпор, вызывали едкую полемику, обостряли взаимные отношения. {{P|179|1}} Когда в декабре 1878 года из Петровского уезда, Саратовской губернии, я приезжала в Петербург, разлад между членами центра был очевиден: они тянули в разные стороны. Морозов и Михайлов горячо убеждали меня оставить деревню и перебраться в Петербург, доказывая бесцельность дальнейшей жизни среди крестьян, а на собрании членов группы Плеханов говорил с таким раздражением, таким тоном, что враждебность к Михайлову и Морозову коробила меня, не привыкшую к подобным отношениям. Но пререкания и распри достигли апогея, когда весной 1879 года из Саратовской губернии в Петербург приехал Александр Соловьев. «Безрезультатна была при существующих политических условиях жизнь революционера в деревне» — таков был вывод, сделанный им после пребывания в ней. «Какой угодно ценой надо добиваться изменения этих условий и прежде всего сломить реакцию в лице императора Александра II» — и он решил, что убьет его. Но для этого в Петербурге ему нужна была помощь, за которой он и обратился к товарищам-землевольцам. Вопрос о покушении был поставлен в центральной группе, но, передавая о намерении и просьбе Соловьева, сторонники вооруженной борьбы сочли необходимым умолчать об его имени — таково было недоверие и опасение относительно настроения Плеханова и Попова, но в ходе прений им было сообщено, что решение сделать покушение непоколебимо и никакой отказ не отвратит его. Это добавление — не считаться с мнением организации — переполнило меру терпения Плеханова и Попова. Возмущенный Попов воскликнул: «Если среди вас найдется Каракозов, то не явится ли и новый Комиссаров<ref>О. И. Комиссаров (1838—1892) — картузник, по официальной версии, спасший царя Александра II при покушении Каракозова в 1866 году.</ref>, который не пожелает считаться с вашим решением?!» На это друг Попова Квятковский, вместе с ним ходивший в народ, крикнул: «Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью!» Бурное столкновение кончилось компромиссом: как организация «Земля и воля» отказывала в помощи покушению, но индивидуально отдельные члены могли оказать ее в той мере, какую найдут нужной. {{P|180|1}} 2 апреля покушение состоялось и было неудачным. Большой револьвер, из которого стрелял Соловьев, был доставлен землевольцами. Этот револьвер повлек за собой арест Веймара, купившего револьвер в магазине, который помещался в доме его матери на Невском, а обнаружение личности Соловьева, которому не удалось отравиться, вызвало многочисленные аресты его друзей и знакомых в Петербурге, в Псковской губернии и наезд жандармов в Вольский и Петровский уезды, Саратовской губернии, откуда все, кто имел там сношения с ним, должны были, скрыться. ==== 2.Организация в организации ==== После выстрела Соловьева Плеханов и Попов заговорили о необходимости созвать общий съезд членов общества, чтобы на нем решить тяжбу между новым и старым направлением: намерено ли общество держаться прежней программы или желает внести изменения в духе защитников политической борьбы? В результате которой-нибудь из сторон пришлось бы подчиниться решению большинства или же выйти из состава общества, чтоб не произошло исключения из него. Настроение провинции было мало известно в Петербурге. Попов считал его благоприятным для своих взглядов, и это внушало тревогу тем, кто был за новое. Чтобы не быть захваченными врасплох, надо было принять меры и обеспечить себе возможность продолжать политическую борьбу даже в случае разрыва с прежними товарищами. Тогда-то и возникла группа, послужившая потом главным ядром будущего Исполнительного комитета партии «Народная воля». Александр Квятковский, Александр Михайлов, Морозов, Ошанина, Тихомиров и Баранников организовались внутри общества «Земля и воля» в обособленную группу, о которой остальные члены не знали. Уже Осинский в Киеве вместе с несколькими местными террористами, не представлявшими одной организации, употреблял термин «Исполнительный комитет» в прокламациях, которые {{P|181|1}} они издавали по поводу террористических актов, совершаемых по их инициативе на собственный риск и страх. По примеру Осинского его единомышленники в Петербурге стали ставить ту же подпись в «Листке „Земли и воли“», который издавался под редакцией Морозова как приложение к партийному органу, носившему название «Земля и воля!». «Листок» при постоянной оппозиции Плеханова носил агитационный характер и выпускался, когда главный орган почему-либо запаздывал. В нем время от времени от имени Исполнительного комитета появлялись объявления о шпионах и провокаторах, сведения о которых доставлял Клеточников, приехавший из Крыма с предложением служить партии и с одобрения А. Михайлова и его друзей поступивший с января 1879 года делопроизводителем в III отделение. Благодаря киевским прокламациям и публикациям «Листка» название «Исполнительный комитет» уже имело известное распространение, и группа Квятковского, образовавшаяся втайне в недрах «Земли и воли», решила воспользоваться ими и приняла это уже популярное наименование. Этот втайне от других землевольцев образовавшийся Исполнительный комитет тотчас же стал подбирать себе сторонников среди лиц, ни в каких организациях не состоявших, но сочувствовавших тем боевым актам, которые происходили в 1878 году во всех крупных центрах России. Таких лиц в Петербурге было немало, и вскоре Александр Квятковский и Ал[ександр] Михайлов подобрали кружок, в который вошли как рядовые члены его, не посвящая новых товарищей в то, что в то же время состояли членами Исполнительного комитета. Кружок был солидарен с задачами Исполнительного комитета и должен был помогать ему. Связь с этим последним была установлена через Н. Морозова, который являлся официальным представителем комитета. В кружок кроме двух названных организаторов вошли нелегальные Н. Кибальчич и из «процесса 193-х» А. В. Якимова и С. А. Иванова, студенты Г. Исаев и Арончик, супруги Якимовы и приехавший из-за границы Степан Ширяев. {{P|182|1}} Программа, принятая кружком, носила характер политический: она признавала необходимость политического террора и девизом взяла громкий клич: «Свобода или смерть!» В смысле боевом кружок «Свобода или смерть!»<ref>«Свобода или смерть» — группа сторонников политической борьбы посредством террора, сложившаяся в 1879 году внутри «Земли и воли». В нее входили Н. А. Морозов, Л. А. Тихомиров, А. А. Квятковский, А. И. Баранников, Н. И. Кибальчич, А. В. Якимова, Г. П. Исаев, С. Г. Ширяев и др.</ref> себя ничем не проявил, и это, кажется, послужило причиной, по которой сами участники в позднейших суждениях как будто недооценивали значения его, говоря, что образование кружка, несмотря на свирепое название, преследовало скорее технические задачи и было стадией, подготовлявшей членов его для дальнейшей группировки. Однако то и другое, как будет видно из последующего изложения, имело громадное значение в ходе революционных событий, развернувшихся вскоре. Имена членов — участников этих событий, Якимовой, Ивановой, Кибальчича, Ширяева и Арончика — вошли в историю революционного движения. Отошли от движения только супруги Якимовы, но они дали материальные средства, необходимые для осуществления революционных задач того времени. В лице Кибальчича комитет нашел человека, который уже со времени выхода из тюрьмы в начале 1878 года обдумывал вопрос о приготовлении динамита домашним способом, а затем не только теоретически изучил свойства и приготовление его, но сделал и лабораторные опыты в этом направлении. Действенность была характерным признаком этих новаторов, и, как только подготовка Кибальчича закончилась, они воспользовались персоналом кружка «Свобода или смерть!» и устроили мастерскую для приготовления нитроглицерина, а затем и динамита, необходимого для будущих целей. Во главе мастерской в качестве химика стал Кибальчич, а техниками являлись Ширяев, Исаев и Якимова, причем последняя была и хозяйкой конспиративной квартиры, в которой происходила работа. В примитивной обстановке этой импровизированной лаборатории, в постоянной опасности быть открытыми полицией или быть взорванными вместе со всем домом эти отважные товарищи приготовили к лету 1879 года {{P|183|1}} несколько пудов динамита, хотя не прошли никакой правильной школы и работали ощупью, когда смерть могла застигнуть их каждую минуту. ==== 3. Липецк и Воронеж ==== Когда вопрос о съезде членов «Земли и воли» был решен, то приготовившиеся к битве члены Исполнительного комитета решили предварить его, собрав своих единомышленников на тайное сепаратное совещание с участием приглашенных выдающихся революционеров юга, не входивших в состав «Земли и воли». Это были Колодкевич из Киева, Желябов из Одессы и землеволец Фроленко, который жил постоянно на юге и был известен своей деятельностью: освободил Костюрина из тюрьмы в Одессе, а Стефановича, Дейча и Бохановского — из тюрьмы в Киеве, участвовал в попытке освободить Войнаральского под Харьковом и в подкопе под Херсонское казначейство, из которого, как я уже упоминала, было похищено полтора миллиона рублей. Местом съезда землевольцев был выбран Воронеж, а временем — 24 июня; несколькими днями раньше в маленьком курортном городке Липецке, из которого быстро можно было переехать в Воронеж, решили собраться все те, кто стоял за новое направление. К назначенному времени из Петербурга туда прибыли члены Исполнительного комитета и по телеграммам явились приглашенные южане. В количестве 11—12 человек съехавшиеся объединились в группу, приняв с поправками устав, составленный секретарем Исполнительного комитета Морозовым. Программа группы ставила целью организации ниспровержение самодержавного строя и водворение политических свобод, а средством — вооруженную борьбу с правительством. Быстро покончив дела, члены, входившие в «Землю и волю», отправились в Воронеж, а южан и Ширяева оставили в Липецке, чтобы в Воронеже предложить их {{P|184|1}} в члены общества и затем вызвать на общий съезд. Такие кандидаты, как Фроленко, Желябов, Колодкевич, без возражений были тотчас приняты; приняли и Степана Ширяева, горячо рекомендованного теми, кто знал его по Петербургу. Они явились и усилили собой левое крыло съезда. С другой стороны были предложены и приняты находившиеся еще за границей Стефанович, Засулич, Дейч и Бохановский. По приезде первых трех в Петербург они оказались на стороне Плеханова. Теоретические разногласия, личное раздражение и взаимное недоверие, опасение обеих сторон, как бы противники не взяли верх, скрытое существование в недрах одного тайного общества другого, вдвойне тайного, {{P|185|1}} общая настороженность ввиду угрожающего конфликта — вот напряженная атмосфера, в которой собрался этот революционный съезд, первый как по времени, так и по общероссийскому характеру своего состава. Но как только съезд открылся, стало очевидно, что взаимные отношения горожан и землевольцев деревни далеко не так обострены, как можно было ожидать, судя по бурным стычкам в Петербурге. Вместо резкой критики и нападений обнаруживался дух миролюбия и терпимости: отрицательное отношение деревенских землевольцев к политическому террору явно преувеличивалось петербургскими противниками его. Постановления съезда носили компромиссный характер. Тяжело было расколоть организацию, разойтись с товарищами в разные стороны: всем хотелось сохранить единство, все боялись потери сил от разделения. Программа «Земли и воли», составленная в очень общих чертах, давала каждой стороне возможность толковать ее в свою пользу. Как городские, так и деревенские члены в своих домогательствах и претензиях с одинаковым правом ссылались на нее и приводили ее тезисы в защиту своей деятельности. После взаимных объяснений и дебатов программа «Земли и воли» так же, как и устав общества, была оставлена без изменения. Деятельность в народе было решено продолжать, но включить в нее аграрный террор; наряду с этим было постановлено продолжать и террористическую борьбу в городе, включая в нее цареубийство. Орган «Земли и воли» должен сохранять прежний характер в духе программы общества, а «Листок „Земли и воли“» получил санкцию издаваться в качестве агитационного прибавления. Лишь вначале был острый момент: несдержанный и раздраженный Плеханов, с силой защищавший свою позицию и видевший, что присутствующие склонны к соглашению, с гневом поднялся с места и покинул собрание, происходившее на лужайке в ботаническом саду, за городом. Уходя, он бросил слова: «Мне нечего боль{{P|186|1}}ше здесь делать!» Я бросилась, чтоб удержать его, но Ал. Михайлов остановил меня. «Оставьте его», — сказал он. После этого был поставлен вопрос: считать ли уход Плеханова за выход из общества? Ответ был утвердительный. Должно быть, он сам считал себя вышедшим из членов, потому что с тех пор и до отъезда Плеханова за границу я уже не встречала его. На Воронежском съезде присутствовали: Ал. Михайлов, Ал. Квятковский, Морозов, Баранников, Тихомиров, Ошанина, Фроленко, Желябов, Колодкевич, Перовская, я, Ширяев, Короткевич, М. Попов, Плеханов, Тищенко, Харизоменов, Аптекман и Николаев — всего 19 человек. Сергеева (жена Тихомирова) не присутствовала, так как была хозяйкой общественной квартиры в Петербурге и не могла отлучиться. Некоторые землевольцы, живущие в деревне, не явились: они не придавали значения съезду; другие, приехав раньше общего сбора, возвратились домой из боязни потерять места. В общем съезд прошел бледно; он не был решающей битвой, как этого ждали петербургские члены. У собиравшихся в Липецке еще не было категорического желания самим порвать с остальными товарищами, но они воспользовались Воронежским съездом, чтоб сделать смотр всем работникам общества, узнать настроение их для того, чтоб привлечь кого можно в свои ряды, если в будущем придется прибегнуть к решительному шагу — расколу партии. Так, с первой же встречи в Воронеже мой давний друг Морозов делал всякие подходы, чтоб привлечь меня в свою тайную группу. Он не говорил, что она уже существует внутри «Земли и воли», но старался убедить в необходимости создать ее. Но я не поддавалась: я отвергала не только необходимость или нужду в такой группе, но находила совершенно недопустимым в тайном обществе заводить еще тайное сообщество. «Так поступал Нечаев», — говорила я и решительно отказывалась от проекта, который казался мне излишней выдумкой ультраконспиратора. {{P|187|1}} ==== 4. Либералы ==== Ввиду интереса, который внушает личность Желябова, быть может, не лишне упомянуть о вопросе, который он задал на съезде, когда речь зашла о введении в программу аграрного террора. «На кого думает опираться революционная партия, — спрашивал он, — на народ или на либеральную буржуазию, которая сочувствует ниспровержению абсолютизма и водворению политической свободы?» «Если первое, то уместен и фабричный, и аграрный террор, — говорил он, — если же мы хотим искать опоры среди промышленников, земцев и деятелей городского самоуправления, то подобная политика оттолкнет от нас этих естественных союзников». И он указал, что в Черниговской и Таврической губерниях, в Киеве и Одессе есть деятели, которые в видах общности политических целей ищут сношений с революционной партией. Так, Осинский, тогда уже казненный, имел в Киеве довольно обширные связи с либеральными кругами, и было заметно, что он сам уклоняется от социализма к программе чисто политической. А в Одессе в то время в городской думе существовала большая группа интеллигентов, которая устраивала собрания и обсуждала ни более ни менее как проекты конституции. «Парижская коммуна», — назвал эту думу Панютин, правая рука генерал-губернатора Тотлебена, и летом того же 1879 года не преминул разгромить этих преждевременных конституционалистов, отправив лидеров в отдаленные места Сибири. На вопрос Желябова последовал единодушный ответ, что мы будем опираться на народные массы и сообразно с этим строить свою программу, теоретическую и практическую . Выступление Желябова рассматривалось в революционной литературе не раз как выступление в пользу союза с либералами-конституционалистами; так оно трактовалось, по словам Фроленко, и на съезде неко{{P|188|1}}торыми землевольцами из деревни. «Да он настоящий конституционалист!» — говорили они с возмущением. А Желябов о провинциальных членах «Земли и воли» вынес будто бы такое впечатление, что с не меньшим возмущением воскликнул: «И это — революционеры!» Я с своей стороны объясняю вопрос Желябова тем, что он жил постоянно на юге и, не примыкая ни к какой из тамошних группировок (либералы-конституционалисты, украинофилы, бунтари, пропагандисты), вращался среди самой разнообразной публики. Попав для себя довольно неожиданно (по приглашению Фроленко, а затем Ал. Михайлова) на север для участия в съездах в Липецке и в Воронеже, он, конечно, должен был ориентироваться и выяснить себе политическое лицо будущих товарищей, из которых лично знал очень немногих. Надо сказать, что у нас на севере либералы никогда не считались силой, и в целом в 70-е годы к ним относились отрицательно и с насмешкой. Их бездействие, отсутствие какого-либо протеста против политического гнета со всеми его безобразиями, приниженность по отношению к центральной и губернской администрации совершенно дискредитировали в глазах молодого поколения буржуазно-либеральные элементы, о которых говорил Желябов, а культурное значение земства и городского самоуправления в области народного образования было тогда ничтожно, по результатам как в городе, так и в деревне оно было совершенно незаметно. На севере со стороны этих кругов были и попытки сношений с «радикалами», как мы обыкновенно называли себя; но эти попытки только роняли их. Так, в 1878 году, когда издавался подпольный орган «Начало»<ref>Газета «Начало» издавалась группой революционно настроенной интеллигенции (Н. К. и Л. К. Бух, И. А. Головин и др.), не примыкавшей ни к одной из существовавших организаций. Выходила с марта по май 1878 года, печаталась в Петербурге в нелегальной типографии. Успеха в революционных кругах не имела и прекратилась на четвертом номере. Тексты газеты перепечатаны в книге «Революционная журналистика семидесятых годов», Париж, 1905.</ref>, либералы задумали издавать свой собственный подпольный орган. И что же? Обратившись к Н. Буху, который работал в типографии «Начала», они предложили, чтоб им устроили тайную типографию, оборудовали ее, дали нужный персонал и печатали то, что они, либералы, будут доставлять для этого, а со своей стороны обещали денежные средства. Так весь риск и ответственность перекладывались на плечи революционеров, которые пошли бы потом на каторгу и на поселение за дело, в которое не могли вкладывать душу. {{P|189|1}} Это предложение могло возбудить только иронический смех. Говорил с Бухом писатель Эртель. Отказываясь принять предложение, Бух сказал, что если кружок либералов даст средства и своих печатников, то устроить им свою типографию помочь можно. Эртель ответил: «Кто же будет у них работать в типографии? Князь Васильчиков? Средства он может дать, писать будет, но согласитесь, что работать в типографии он не может». {{P|190|1}} === Глава восьмая === ==== 1.Раздел Земли и воли ==== После Воронежского съезда началась нелегальная жизнь моя. Я уехала в Петербург с Квятковским, который привез меня в Лесной, где вместе с С. Ивановой он держал общественную квартиру. Квятковский всегда находил простых женщин, всецело преданных ему, и прислугой у нас в Лесном была немка, совершенно безопасная для того необычайного образа жизни, который на ее глазах мы вели совершенно откровенно. Это была штаб-квартира землевольцев боевого направления. Стояло лето, и дачная местность представляла много удобств для подобной квартиры. Все мы были нелегальные, и множество лиц такого положения приходило к нам по делам, не возбуждая внимания, а в сосновом парке, на выходе, легко было устраивать собрания под видом невинной прогулки. Мы так и делали: собирались на далекой окраине, куда публика не заглядывала, и располагались на сухом слое хвои среди сосен, где издалека можно было заметить всякого постороннего, если бы он случайно забрел сюда. Эти собрания начались вскоре после нашего приезда; но это были уже не собрания землевольцев, а только тех, кто присутствовал на Липецком съезде или был постоянным посетителем дачи. Тут на первых же порах Квятковский, Морозов и Михайлов стали жаловаться на сторонников деятельности в деревне, что они тормозят работу по террору. «Решение Воронежского съезда о цареубийстве, — говорили они, — надо выполнять, не теряя времени, иначе приготовления к осени, когда Александр II из Крыма должен возвращаться в Петербург, не будут сделаны. Между тем для устройства покушений в нескольких местах по пути следования {{P|191|1}} есть и достаточный запас динамита, и необходимый персонал». Но, как было раньше, так и теперь, по их словам, противники террора всячески оттягивают выполнение. Силы уходят на споры и внутренние трения; вместо того чтобы действовать решительно и единодушно, в будущем предстоят колебания, уступки и компромиссы. Воронежский съезд не устранил, а только затушевал разногласия, и, чтоб не парализовать друг друга, лучше разойтись и предоставить каждой стороне идти своим путем. Еще и еще говорили они на ту же тему, и возражений теперь не было: главные оппоненты — Плеханов, Попов, Стефанович — отсутствовали; Перовская и я, которые в Воронеже колебались, стараясь сохранить единство организации, перестали сопротивляться, когда дело коснулось практики и петербургские товарищи открыли нам, что все средства для покушений приготовлены и остается только осуществлять замысел, вместо того чтобы стоять на мертвой точке. Общее настроение, очевидно, было за раздел. Вопрос о судьбе «Земли и воли», о разделе был поставлен наконец ребром и решен утвердительно. Для выработки условий с обеих сторон были выбраны представители. Шрифт, которым печатался партийный орган, достался сторонникам новой программы. Старая хозяйка типографии Мария Константиновна Крылова, которую, вероятно благодаря имени, называли богородицей, была определенно против новшеств и осталась у сторонников старой программы. Запас шрифта, добытого Зунделевичем, был передан им, и они могли тотчас же организовать свою собственную печатню. Хозяйкой у новаторов намечалась Софья Иванова , знакомая с типографским делом, так как в свое время была наборщицей в типографии Мышкина<ref>Известный народник И. Н. Мышкин в 1873 году приобрел типографию, в которой с мая 1874 года выпускалась нелегальная литература. В ней были напечатаны «Сказка о четырех братьях и их приключениях», «Сборник новых песен и стихов» для народа, сочинения Ф. Лассаля, бланки и паспорта для революционеров и др. В июне 1874 года, скрываясь от полиции, Мышкин вынужден был оставить типографию. Подробно об этом см.: В. С. Антонов, И. Мышкин — один из блестящей плеяды революционеров 70-х годов, М., 1959.</ref> в Москве. Малообразованная Грязнова, игравшая роль прислуги в типографии «Земли и воли», переходила к нам как к людям, которым она сочувствовала больше. В остальном персонале недостатка не было: хозяином согласился быть Бух, а Цукерман и Пташка<ref>Пташка — революционная кличка народовольца С. Н. Лубкина, работавшего наборщиком в подпольных типографиях. Другая кличка — Абрам.</ref> взялись быть набор{{P|192|1}}щиками. Денежные средства решили разделить поровну, но они были лишь в перспективе: большое состояние прежнего чайковца, члена «Земли и воли» Дм. Лизогуба состояло в имениях; полную доверенность на управление ими он дал Дриго, которому доверял безгранично. Ему он поручил продать все и деньги передать «Земле и воле». Но Лизогуб уже несколько месяцев находился в тюрьме в Одессе. Осенью его казнили вместе с Чубаровым и Давиденко<ref>Д. А. Лизогуб, С. Ф. Чубаров, И. Я. Давиденко были арестованы в Одессе и осуждены по «процессу 28-ми» в 1879 году. 10 августа их казнили.</ref>. А Дриго? Дриго изменил чести и продался правительству, надеясь сам воспользоваться богатством своего великодушного и доверчивого друга. Ал. Михайлов, через которого землевольцы вели денежные сношения с Дриго, не мог не только получить никаких сумм от Дриго, но чуть не попал в ловушку, устроенную предателем. Так, насколько я помню, наши прежние товарищи по «Земле и воле» не получили ничего, а у нас оставался ресурс — 23 тысячи рублей, обещанные и действительно переданные нам супругами Якимовыми, которые сочувствовали террору. Кроме того, Зунделевич передал нам 8 тысяч рублей, которые хранились у него как предназначенные Лизогубом специально на террористические дела. По соглашению ни одна из двух фракций, на которые распалась «Земля и воля», не должна была пользоваться прежним названием, уже завоевавшим известность и симпатии в революционных кругах; обе стороны оспаривали друг у друга это право, и ни одна не хотела уступить другой всех преимуществ продолжателя и наследника раньше действовавшей организации. Сторонники старого направления, сосредоточившие свое внимание на аграрном вопросе и экономических интересах крестьянства, приняли название «Черный передел», а мы, стремившиеся в первую очередь к ниспровержению самодержавия и замене воли одного волей народа, взяли название «Народная воля». Так, по выражению Морозова, мы разделили и само название прежней организации: чернопередельцы взяли «Землю», а мы — «Волю», и каждая фракция пошла своей дорогой. {{P|193|1}} ==== 2. Народная воля ==== В то время как фракция «Черного передела», сохранив в главных чертах программу «Земли и воли», лишь подчеркнула в ней непосредственную деятельность в народе и необходимость организации его для экономической борьбы против буржуазии, народовольцы в основание своей программы положили начало совершенно новое. Этим началом было значение и влияние централизованной государственной власти на весь строй народной жизни. Этот элемент играл, по их мнению, громадную роль во все моменты нашей истории. Как во времена давно минувшие эта государственная власть разрушила федеративные начала политического строя древней России: народ, искони обращенный в податное сословие, она сделала сначала крепким земле, а потом отдала в личное рабство; создала дворянство сначала как служилый, потом как свободный от тягостей государственной службы поместный класс, а когда этот класс обнищал и захудал, а знатнейшие боярские роды к началу XVIII столетия обеднели и вымерли, то рядом «всемилостивейших» колоссальных раздач государственных земель и казенных крестьян положила начало той крупной, знатной и богатой собственности, которую застала эпоха освобождения крестьян, — так в новейшее время, освободив в 1861 году крестьян от личного рабства, та же государственная власть взяла на себя роль главнейшего эксплуататора свободного труда: она наделила крестьянство земельным наделом, стоящим далеко ниже крестьянской рабочей силы; обременила этот недостаточный надел такими несоразмерными платежами и налогами, что они поглощали весь валовой доход крестьянина, а во многих местах превышали доходность земли на 200 и более процентов. Эти платежи составляли, таким образом, непомерный налог на труд, доходивший до 40—50 рублей на взрослого работника. {{P|194|1}} Создав таким обременительным способом громадный государственный бюджет, 80—90 процентов которого доставляются низшими классами, централизованная государственная власть употребляла его почти всецело на поддержание внешнего могущества государства, на содержание армии, флота и на уплату государственных долгов, сделанных для тех же целей, бросая лишь жалкие крохи на производительные расходы, удовлетворяющие таким насущным народным потребностям, как народное образование и т. п. Такое положение вещей соответствовало вполне принципу, что народ существует для государства, а не государство для народа. Рядом с подобной эксплуатацией народа государством бледнеет всякая частная эксплуатация. Но, не довольствуясь этим, правительство употребляло все усилия для поддержания этой последней: как прежде оно создало дворянское землевладение, так теперь оно стремилось к созданию буржуазии. Вместо того чтобы взять сторону народного хозяйства, оно поддерживало частных предпринимателей, крупных промышленников и железнодорожников. По свидетельству всех экономистов, за целое двадцатилетие со времени освобождения крестьян не было предпринято ни одной меры к улучшению экономического быта народа; напротив, вся финансовая политика правительства была направлена на создание и поддержку частного капитала: субсидии, гарантии и тарифы, все экономические мероприятия за этот период были обращены в эту сторону; и в то время как на Западе правительство служит орудием и выразителем воли имущественных классов, уже достигших господства, у нас оно являлось самостоятельной силой, до известной степени источником, творцом этих классов. Таким образом, в сфере экономической современное государство представлялось «Народной воле» крупнейшим собственником и главнейшим самостоятельным хищником народного труда, поддерживающим других, более мелких эксплуататоров. Угнетая народ экономически, правительство оставляло все классы его бесправными в области политической; в лице более чем 10 миллионов сектантов и раскольников народ страдал от отсутствия свободы вероисповедания; фискальные и полицейские меры {{P|195|1}} лишали его свободы передвижения; отсутствие свободы преподавания держало в вынужденном невежестве; народ был лишен всех способов заявлять правительству о своих нуждах и потребностях, так как не существует права петиций, и, наконец, вся жизнь народа была подчинена необузданному произволу администрации. Не лучше, говорили народовольцы, политическое состояние и других слоев общества: земство превращено в сборщика податей, оно не может входить с представлениями о нуждах населения, умышленно держится в разобщении, его голос остается неуслышанным по самым существенным вопросам народного быта (например, по вопросу о введении подоходного налога), в области народного образования оно подчинено министерству народного просвещения и в непосильной борьбе с ним приходит к грустному решению закрыть земские школы (как это было в тверском земстве), земские выборы и собрания поставлены в зависимость от административной власти. Единственный способ, чрез посредство которого общество могло бы влиять на правительство и через него на жизнь, — литература и пресса находятся в состоянии полной подавленности. Там, где нет свободы научного исследования и свободы слова, что может представлять собой печать? Но и в тех узких рамках, которые ей предоставлены, она остается гласом вопиющего в пустыне — средством воспитания в известном направлении читателей, но не способом непосредственного проведения идей в жизнь; на что бы она ни указывала, что бы ни предполагала — все остается втуне. Ее лучшие представители были или находятся в ссылке; те, кто побывал в крепости, состоят под постоянным полицейским надзором (Чернышевский, Михайлов, Герцен, Салтыков, Флеровский, Шелгунов, Писарев, Лавров, Достоевский, Пругавин, Михайловский, Успенский и пр. и пр.). Молодая часть общества, учащаяся молодежь, подвергается мелким стеснениям, лишена корпоративных прав и пользуется усиленным вниманием полиции. Всякая попытка добиться тем или другим способом изменения в существующем порядке разбивается об инерцию или встречает ожесточенное преследование. Когда молодежь обратилась к народу с мирной про{{P|196|1}}пагандой, ее встретили массовые аресты, ссылки, каторга и центральные тюрьмы; когда, возмущенная насилием, она наказала нескольких слуг правительства, оно ответило генерал-губернаторствами и казнями. С половины 1878 по 1879 год Россия увидела 18 смертных казней над политическими преступниками. Государственная машина является при таких условиях настоящим Молохом, которому приносятся в жертву и экономическое благосостояние народных масс, и все права человека и гражданина. Этому-то владыке русской жизни — государственной власти, опирающейся на несметное войско и всевластную администрацию, — объявила войну революционная партия «Народной воли», назвав правительство в его современной организации главнейшим врагом народа во всех сферах его жизни. Этот тезис и его следствия: политическая борьба, перенесение центра тяжести революционной деятельности из деревни в город, подготовление не восстания в народе, а заговора против верховной власти с целью захвата ее в свои руки и передачи народу, строжайшая централизация революционных сил как необходимое условие успеха в борьбе с централизованным врагом — все это вносило настоящий переворот в революционный мир того времени. Эти положения подрывали прежние революционные взгляды, колебали социалистические и федералистические традиции организации и нарушали всецело ту революционную рутину, которая уже успела установиться за истекшее десятилетие. Поэтому немудрено, что, для того чтобы сломить оппозицию и дать новым взглядам окончательное преобладание в революционной среде, потребовалось год — полтора неутомимой пропаганды и целый ряд ослепительных фактов: общий ропот неудовольствия поднялся при выходе номера «Народной воли», который, указывая на монархию, провозгласил свое «Delenda est Carthago!» , и единодушный взрыв рукоплесканий приветствовал 1 марта 1881 года. После того как раздел стал совершившимся фактом, квартира в Лесном была ликвидирована. С. А. Иванова устроилась с типографией в Саперном переулке, а я под {{P|197|1}} именем Лихаревой поселилась вместе с Квятковским на той квартире, на которой в ноябре того же года он был арестован (Лештуков пер., д. 13, кв. 22). Эта квартира должна была служить местом наших собраний; на ней мы обсуждали и приняли ту программу Исполнительного комитета партии «Народная воля», которая была потом опубликована. Первоначально Морозов прочитал программу, принятую на Липецком съезде, но она не удовлетворила присутствующих, и Тихомирову было поручено написать другой проект, который он вскоре и представил. Мы были все единомысленны, поэтому прения шли быстро, гладко, без многословия, которое вообще было несвойственно нашим деловым заседаниям. В самом начале нас остановило определение: «Мы народники-социалисты». Можем и должны ли мы называть себя «народниками», как звали себя члены «Земли и воли», переставшей существовать? Не вызовет ли это смешения понятий? Не будет ли слишком отдавать стариной, затемняя смысл нового направления, которое мы хотим закрепить своим отдельным существованием? «В таком случае употребим название „социал-демократы“, — предложил Желябов. — При передаче на русский язык этот термин нельзя перевести иначе как „социалисты-народники“», — продолжал он. Но большинство высказалось решительно против этого. Мы находили, что название «социал-демократы», присущее германской социалистической партии рабочих, в нашей русской программе, столь отличной от немецкой, совершенно недопустимо. Кроме того, среди нас были и решительные защитники старого определения. Оно подчеркивало наше революционное прошлое, то, что мы — партия не исключительно политическая, что политическая свобода для нас не цель, а средство, средство пробиться к народной массе, открыть широкий путь для развития ее. С другой стороны, сочетанием слов «социалисты-народники» мы указывали, что как {{P|198|1}} социалисты мы преследуем не отвлеченные конечные задачи социалистического учения, а те сознанные народом потребности и нужды, которые в основе своей заключают социалистическое начало и принципы свободы<ref>Дискуссия о названии партии имела, конечно, более глубокий смысл, нежели спор о «термине»: социал-демократизм в Германии, а затем в России был идеологией пролетариата, народничество же — идеологией крестьянской, мелкобуржуазной. В характере изложения хода дискуссии, да, по-видимому, и в самом существе ее, проявилась недооценка народниками степени развития капитализма в России, непонимание роли российского пролетариата и его кровной связи с социал-демократическим движением на Западе. Исходя из народнической теории самобытности развития России и ее революционного движения, В. Н. Фигнер противопоставляет цели социал-демократов, которые называет «отвлеченными конечными задачами социалистического учения», идеалам народнического утопического социализма, якобы отражающим «сознанные народом потребности и нужды».</ref>. Считая воплощение социалистических идеалов в жизнь делом более или менее отдаленного будущего, новая партия ставила ближайшей целью в области экономической передачу главнейшего орудия производства — земли в руки крестьянской общины; в области же политической — замену самодержавия одного самодержавием всего народа, т. е. водворение такого государственного строя, в котором свободно выраженная народная воля была бы высшим и единственным регулятором {{P|199|1}} всей общественной жизни. Самым пригодным средством для достижения этих целей представлялось устранение современной организации государственной власти, силою которой держится весь настоящий порядок вещей, столь противоположный желательному; это устранение должно было совершиться путем государственного переворота, подготовленного заговором. ==== 3. Захват власти ==== Если в первых же строках программы было утверждено социалистическое и народническое начало, то в политической части, говорившей о низвержении самодержавия и водворении народовластия, которое мыслилось в форме народного представительства, мы логически были приведены к вопросу о государственном перевороте и образовании временного правительства. Надо заметить, что в программе «Народной воли» не говорится о захвате власти партией, а лишь о временном правительстве, том промежуточном звене между низвержением царизма и водворением на его место народного правления, без которого не может обойтись никакое революционное изменение государственного строя. «Захват власти» появляется в записке «Подготовительная работа партии», документе позднейшего происхождения. Не могу с уверенностью сказать, этот документ или аналогичное место о захвате власти в одном из наших изданий вызвало нарекания на Желябова как автора, допустившего выражения в духе якобинизма. Я присутствовала на квартире Желябова в Измайловском полку при горячих нападках на него Перовской и Ланганса. Да и все мы были недовольны, так как не признавали себя якобинцами. Никогда у нас не было речи о навязывании большинству воли меньшинства, о декретировании революционных, социалистических и политических преобразований, что составляет ядро якобинской теории. При чем иначе была бы «Народная воля», взятая нами как девиз и знамя партии? Самый вопрос о временном правительстве при наличном составе {{P|200|1}} партии был у нас вопросом скорее академическим, без мысли, что мы увидим его, а тем более войдем в него, и ставился для стройности программы, для будущего, когда революционная партия разрастется до обширных размеров. А если доживем и увидим, то скорее всего жар загребут нашими руками либералы: земские и городские деятели, адвокаты, профессора и литераторы, как это было до сих пор во Франции XIX века. И приходилось идти на это, лишь бы сбросить царизм, душивший все силы народа, осужденного на нищету, невежество и вырождение. Как далеки мы были от якобинизма, показывает письмо Исполнительного комитета к Александру III после 1 марта 1881 года. Выставляя требование созыва учредительного собрания, Комитет обещает подчиниться воле народа, выраженной его представителями. И смысл этого обещания был тот, что в случае, если бы народное представительство не оправдало надежд революционной партии, она обратилась бы не к насилию над ним, не к террору, а к пропаганде своих идей в народе, оказавшемся не на высоте положения. Было, однако, среди нас одно и притом выдающееся своими качествами лицо, исповедовавшее убеждения якобинца. Это была Мария Николаевна Ошанина, урожденная Оловенникова. Мария Николаевна принадлежала к семье богатых помещиков Орловской губернии и воспитывалась в Орле. Там же она получила и революционное крещение. Ее учителем в этом отношении был человек далеко не малого масштаба, старый революционер-якобинец Заичневский, побывавший в 60-х годах на каторге и живший в Орле под надзором полиции. В течение ряда лет он был магнитом, который привлекал учащуюся молодежь, и Мария Николаевна воспиталась под его влиянием. Мария Николаевна была женщина тонкого ума, ловкая, настойчивая и энергичная, и это обеспечивало ей влияние; центром ее деятельности был не Петербург, а Москва, где она поселилась уже в самом начале «Народной воли», и ее якобинские взгляды если могли {{P|201|1}} проявиться, так именно там. Однако на той революционной молодежи, центром которой наряду с Теллаловым была она, влияние этих взглядов совершенно ничем не выразилось и не сказалось ни в чем. Тем более нельзя приписать ей появление «Захвата власти», проскочившего в некоторых документах «Народной воли». Историк мог бы подумать, что якобинское влияние шло из-за границы. Там издавался в этом духе орган «Набат»<ref>Журнал «Набат» — орган ткачевского направления в революционном народничестве, был рассчитан на распространение главным образом среди образованной молодежи. Издавался с конца 1875 года в Женеве и с 1879 года — в Лондоне. Редакторы — П. Н. Ткачев до 1879 года, затем К. Турский. С декабря 1875 года по сентябрь 1881 года вышло 18 номеров, причем четыре последних (в 1881 году) — в измененном виде с подзаголовком «Революционная газета».</ref>, сначала Ткачевым, а потом Турским. Когда революционное движение в России приняло боевой характер и атаковало самодержавие, «Набат» горячо приветствовал эти выступления и приписывал себе, своему влиянию поворот революционных сфер к политике. Напрасно. Издание «Набата» не имело почти никаких связей в России; распространение его было так ничтожно, что за все время после моего возвращения в декабре 1875 года из Цюриха в Россию я ни разу ни у кого не видала ни одного номера этого издания и никогда вплоть до ареста в 1883 году не слыхала ни в одном из крупных городских центров России разговоров о нем. Отдельные лица якобинского толка, правда, были: Заичневский — в Орле; бывшая цюрихская студентка Южакова — в Одессе, совершенно затушеванная, однако, окружавшей ее компанией южан (Ковальский и др.). Был, правда, и процесс, считавшийся процессом якобинцев, в Курске. Судили Лаврениуса, Тимофеева, Спицына и Лебедева. Но из них только Тимофеев был якобинцем, как он пишет в своих воспоминаниях. Ни один транспорт «Набата» не проскальзывал благополучно в Россию. Я слышала от Поливанова, что в Петербурге никакой организации для приема и распространения у Турского не было, и он рассказывал, как однажды при нем из боязни обыска пришедшие немногочисленные номера «Набата» были преданы сожжению. И ни «Земля и воля», ни «Народная воля» с набатчиками-эмигрантами не завязывали и не стремились завязать никаких сношений. Но если среди основоположников «Народной воли» была якобинка Ошанина, то был среди нас один любимый товарищ, который заявлял, что он социал-демократ. Зунделевич, бывший чайковец, а затем землево{{P|202|1}}лец, бывал за границей, в Германии, и там не только познакомился с социал-демократической доктриной, но и воспринял ее, став социал-демократом в духе членов немецкой социал-демократической рабочей партии. Умный, живой, очень деятельный, первый добытчик всякого рода технических средств, необходимых для партии, Зунделевич в силу условий русской жизни не мог не видеть, что сплошь крестьянская Россия того времени не имеет элементов для создания рабочей пролетарской партии наподобие той, какая существует в промышленной Германии. Нельзя же было оставаться в стороне от движения, когда налицо было зло самодержавия и была группа, объявившая беспощадную войну этому врагу русского народа. Так, вопреки своему социал-демократизму в европейском духе он стал в ряды «Народной воли», чтобы в русских условиях бороться рука об руку с теми, кого выдвинула русская жизнь, и тем оружием, которого требовали условия этой жизни. По одним и тем же причинам Зунделевич и Ошанина вполне слились с остальными членами «Народной воли» и, будучи очень активными членами ее, не вносили ни разногласия, ни какой-либо им лично свойственной тенденции в общее направление деятельности нашей партии. То, что было общим, захватывающим всех без различия, — это действенный дух, стремление к активной борьбе и чувство возмущения против пассивного состояния, в котором находились и народ, и общество, и до тех пор на деле еще мирные социалисты. ==== 4. В народ не идут ==== В начале, когда организация «Народной воли» только еще слагалась и программа формулировалась для издания ее в свет, господствующим элементом во взглядах и настроении большинства из нас было народничество<ref>Термин «народничество» возник в середине 70-х годов, что было связано с созданием тайной революционной организации «Земля и воля», члены которой стали называть себя народниками. Сами участники народнического движения (в том числе и В. Н. Фигнер) считали «собственно народническим периодом» время зарождения и деятельности «Земли и воли», В дальнейшем смысл термина «народничество» значительно расширился. Народничество — в широком смысле слова — включает в себя народовольчество как один из этапов движения.</ref>. Все мы так недавно жили среди крестьян в деревне и столько лет держались требования деятельности в этой среде! Отрешиться от прошлого было трудно, и хотя не по своей доброй воле мы ушли {{P|203|1}} в город, а были вынуждены к этому полицейским строем, парализовавшим наши усилия, в душе был тайный стыд, боязнь, что, отказываясь от традиций прошлого, изменяешь интересам народа, истинное освобождение которого находится в области экономической. Но по мере того, как борьба разгоралась, время шло и одно грандиозное дело замышлялось и выполнялось нами, прежняя деятельность в народе в наших глазах тускнела, интерес к ней слабел, деревня отходила вдаль. Та часть программы «Народной воли», которая говорила о деятельности в деревне, постепенно приобретала чисто теоретический, словесный характер. И это обусловливалось чисто объективными обстоятельствами, а не нашим настроением: дело в том, что в период деятельности «Народной воли» приток свежих сил в глухую провинцию не существовал, и это произошло раньше, чем образовалась «Народная воля». Когда Плеханов и Попов настаивали на сохранении старой программы и боролись против того, что они называли опасным увлечением, они обыкновенно упрекали товарищей в том, что боевые акты отвлекают молодежь от стремления жить и работать в деревне. Они не были правы: не террор отвлекал молодежь от деятельности в народе, а отсутствие результатов, как свидетельствовали те, кто этой деятельностью занимался: им нечем было похвалиться перед колеблющимися, нечем увлечь тех, кто хотел блага народа и ставил себе вопрос: как помочь ему, как и куда направить свою энергию, свои духовные силы? Все рассказы лиц, живущих в деревне, говорили одно: даже легальная культурная работа там невозможна; каждый деятель в деревне — в тисках урядника, волостного писаря, станового и исправника, и нет ему места в поле зрения этой вездесущей полиции. Понятно, что постоянное, вынужденное бегство каждого, кто хотел приблизиться к мужику, не могло поощрять попыток повторять такие опыты. Я, жившая в провинции в 1877—1879 годах и отлично знающая положение дел в Самарской, Саратовской, Тамбовской и Воронежской губерниях, могу удостоверить без всякой натяжки, что тяга к «хождению в народ», которая и в начале 70-х годов была очень кратко{{P|204|1}}временной и практически для отдельных лиц продолжалась недели, много-много месяц — два, к концу 1875 года остановилась и ограничивалась лишь повторением попыток со стороны тех, кто счастливо ускользнул от происшедших разгромов. На севере общество «Земля и воля» дало новый толчок движению, а на юге вскоре была сделана чигиринская попытка Стефановича<ref>В 1877 году Я. В. Стефанович, Л. Г. Дейч, И. В. Бохановский и другие народники создали в Чигиринском уезде. Киевской губернии, тайную организацию крестьян. Они использовали при этом недопустимые для революционеров методы: составили и отпечатали за границей подложную «Высочайшую тайную грамоту», в которой от имени царя сообщалось, что он освободил крестьян с землей без всякого выкупа, а дворяне и чиновники не выполняют его волю. Поэтому-де крестьянам надо объединяться в тайные дружины и готовить восстание. Организация была вскоре раскрыта. К следствию привлекли более тысячи человек. В 1879 году суд приговорил пятерых крестьянских руководителей к 12 годам каторги каждого.</ref>. «Земля и воля» к остаткам старшего (на 2—3 года) поколения привлекала кое-кого из более молодого, но в сумме всех нас было мало. В Самарской губернии человек 8—10, а в Саратовской вместе с теми, кто сносился с городскими рабочими, в самое горячее время насчитывалось человек 20—25. В Тамбовской и Воронежской губерниях в деревнях жили и старались устроиться только единицы. И если рассмотреть состав всех этих лиц, то можно увидеть, что новых людей почти не было, а были нелегальные из предшествующего периода. Я прожила в Петровском уезде 10 месяцев, мои ближайшие товарищи в Вольском уезде — немного более, и утверждаю, что к нам за все время не присоединился ни один человек, хотя устроиться на местах при уже заведенных связях было чрезвычайно легко. Можно было прийти в отчаяние от революционного одиночества, в котором мы жили. Можно удивляться, как мы, живые, энергичные люди, так долго терпели это положение: только глубокая вера в народ, чаяние, что он и без усилий интеллигенции проснется, поддерживали нас. «Земля и воля» послала на Поволжье только свой отряд, но влияния на стремление молодежи в смысле «хождения в народ» не имела. Лично я, живя в 1877 году в Петербурге, тщетно искала людей, которых можно было бы привлечь к деятельности в провинции. Таким образом, Плеханов и Попов неправильно приписывали успехам террористических актов то состояние равнодушия к деятельности в деревне, которое все более и более распространялось среди учащихся высших учебных заведений — этих главных поставщиков революционных сил. Отвлечения не было, но увлечение в сторону активной борьбы было: Морозов, Осинский, Михайлов и Квятковский верно подметили, от чего сильнее забьются молодые сердца, в чем тот импульс, который {{P|205|1}} расширит революционное движение и пробежит огоньком по всей России. Они создали пропаганду действием, сообщили импульс, указали конкретную цель и путь к достижению ее. Они одушевляли примером, выводили из неподвижности и увлекали на бой, на подвиг смелый и отважный. ==== 5. Исполнительный комитет «Народной воли» ==== Программа была прочтена, без лишних слов обсуждена и утверждена, с ней покончили быстро, и мы перешли к плану организации партии и к уставу Исполнительного комитета. Это название мы взяли у липецких товарищей, составлявших главное ядро нашей инициативной группы, которая должна была явиться самочинным центром — будущим руководителем и вершителем партии, замышляемой нами. Сообразно требованиям напряженной борьбы с могущественным противником план организации партии «Народная воля» был построен строго централистически и во всероссийском масштабе. Сеть тайных обществ — народовольческих групп, из которых одни могли преследовать общереволюционные задачи в определенном районе, другие — задаваться специальными целями, выбрав себе ту или иную отрасль революционной работы, — должна была иметь один общий для всех центр — Исполнительный комитет, через который устанавливались общее единство и связь. Этому центру местные группы обязывались подчиняться, по его требованию отдавать в его распоряжение свои силы и средства. Все общепартийные функции и общероссийские дела находились в ведении этого центра. В момент восстания он распоряжался всеми наличными силами партии, мог требовать революционного выступления их, а до того времени главное внимание направлял на организацию заговора, ту организационную работу, которая одна обеспечивала возможность переворота с целью передачи власти в руки народа. И силы партии были достаточно {{P|206|1}} обращены в эту сторону, тем более странно было название террористической, которое она получила впоследствии; ее окрестили этим именем по одному бросавшемуся в глаза признаку — по внешнему обнаружению ее деятельности. Террор никогда сам по себе не был целью партии. Он был средством обороны, самозащиты, считался могучим орудием агитации и употреблялся лишь постольку, поскольку имелось в виду достижение целей организационных. Цареубийство входило в этот отдел как частность. Осенью 1879 года оно было необходимостью, вопросом текущего дня, что и дало повод некоторым, в том числе Гольденбергу, потом изменившему нам, принять цареубийство и террористическую деятельность за самый существенный пункт всей программы. Желание прекратить дальнейшее развитие реакции, мешающей организационной работе, и стремление как можно скорее перейти к ней были единственной причиной, почему, лишь только Исполнительный комитет сформировался как центр «Народной воли», он задумал одновременно предпринять в четырех местах покушение на жизнь Александра II. Однако наряду с этим члены Комитета вели деятельную пропаганду как среди рабочих, так и среди интеллигенции. Желябов вел ее в Харькове, Колодкевич и я — в Одессе, Александр Михайлов — в Москве, а Квятковский, Корба и другие — в Петербурге. Деятельность пропагаторская [пропагандистская] и организационная всегда шла рядом с работой разрушительной, она была менее заметна, но тем не менее должна была принести свои плоды. Сплачивая недовольные элементы в общий заговор против правительства, новая партия вполне понимала значение поддержки, которую может оказать ей в момент низвержения его восстание крестьянских масс. Поэтому она отводила надлежащее место деятельности в народе и всегда рассматривала лиц, которые хотели бы отдаться ей, как своих естественных союзников; к сожалению, как было уже указано, таких лиц к моменту возникновения «Народной воли» и во весь период ее деятельности было до жалости мало. Не внося ничего существенно нового в самые приемы деятельности в деревне, она указывала деревенским сторонникам своим на {{P|207|1}} необходимость разъяснить народу значение правительственной власти в сфере экономических отношений (систематическая поддержка, оказываемая дворянам-землевладельцам и промышленникам-капиталистам, таможенная политика и т. п.). Устав Исполнительного комитета, которым мы связывали себя, был написан еще теми, кто созывал Липецкий съезд. Не помню, изменилось ли в нем что-нибудь и вносились ли к обязательствам добавления, которые каждый член Комитета должен был взять на себя и свято исполнять. Эти требования устава состояли: 1) в обещании отдать все духовные силы свои на дело революции, забыть ради него все родственные узы и личные симпатии, любовь и дружбу; 2) если это нужно, отдать и свою жизнь, не считаясь ни с чем и не щадя никого и ничего; 3) не иметь частной собственности, ничего своего, что не было .бы вместе с тем и собственностью организации, в которой состоишь членом; 4) отдавая всего себя тайному обществу, отказаться от индивидуальной воли, подчиняя ее воле большинства, выраженной в постановлениях этого общества; 5) сохранять полную тайну относительно всех дел, состава, планов и предположений организации; 6) ни в сношениях частного и общественного характера, ни в официальных актах и заявлениях не называть себя членами Исполнительного комитета, а только агентами его; 7) в случае выхода из общества нерушимо хранить молчание о всем, что составляло деятельность его и протекало на глазах и при участии выходящего. Эти требования были велики, но они были легки для того, кто был одушевлен революционным чувством, тем напряженным чувством, которое не знает ни преград, ни препятствий и идет прямо, не озираясь ни назад, ни направо, ни налево. Если бы они, эти требования, были меньше, если бы они не затрагивали так глубоко личности человека, они оставляли бы неудовлетворенность, а теперь своею строгостью и высотой они приподнимали личность и уводили ее от всякой обыденности; человек живее чувствовал, что в нем живет и должен жить идеал. {{P|208|1}} === Глава девятая === ==== 1. Покушения ==== Когда вся теоретическая и организационная работа была кончена, Комитет перешел к практическим делам и решил при возвращении царя из Крыма организовать в трех различных пунктах покушение на его жизнь. Несколько агентов получили назначение ехать тотчас же в Москву, Харьков и Одессу. Все покушения должны были произойти посредством взрыва динамитом. Комитет не предрешал, однако, в точности ни самих мест, ни способов выполнения покушений, предоставляя это на личное усмотрение агентов, но составленный план должен был идти на утверждение Комитета; помощников для выполнения агенты могли набирать сами из местных лиц. Состав исполнителей и способ совершения покушения в одном месте должны были оставаться неизвестными для агентов других пунктов. Наряду со всем этим Комитет в Петербурге приготовлял взрыв в Зимнем дворце, но это сохранялось в строжайшей тайне и находилось в ведении «распорядительной комиссии» (или администрации, как мы ее звали) из трех лиц, избираемых членами Комитета из своей среды для дел величайшей важности. В то время этими тремя были Ал. Михайлов, Тихомиров и Ал. Квятковский, от которого однажды я услыхала загадочную фразу: «В то время как идут все эти приготовления, здесь личная храбрость одного может покончить все». Это был намек на Халтурина, который впоследствии рассказывал мне, что в Зимнем дворце ему однажды случилось быть наедине с государем и удар молотка мог уничтожить его на месте. Так как я не попала в число лиц, назначенных для организации покушений, которые я одобряла, и так как для меня была невыносима мысль, что я буду нести только нравственную ответственность, но не участвовать {{P|209|1}} материально в акте, за который закон угрожает товарищам самыми тяжкими карами, то я употребила все усилия, чтобы организация дала и мне какую-нибудь функцию при выполнении ее замыслов. После выговора, что я ищу личного удовлетворения, вместо того чтобы предоставить организации располагать моими силами, как она сама найдет лучшим, была сделана уступка, и меня послали с динамитом в Одессу. Чтобы не расстроить квартиру, необходимую для общественных целей, я с согласия организации просила поселить в этой квартире вместо меня мою сестру Евгению, которая незадолго перед тем приехала из Рязанской губернии, где она провела лето, и проживала в Петербурге под фамилией Побережской. Не подозревая, что сестра по неопытности рекомендуется при знакомстве с разными лицами той фамилией, под которой живет, я предложила переселить ее к Квятковскому с тем же документом и таким образом была косвенной причиной ужасной участи Александра Александровича. Курсистка Богуславская, на которую донес ее знакомый, указала, что номера «Народной воли», найденные у нее при обыске, даны ей Побережской, и после справки в адресном столе Евгения, а вместе с ней и Квятковский 24 ноября 1879 года были арестованы, и в 1880 году он казнен, а она отправлена на поселение. На квартире были найдены динамит, запалы и бумажка, которую Квятковский, застигнутый врасплох, не успел сжечь. Скомкав, он бросил ее в угол. Жандармы подобрали, но не могли понять ее значения: на бумажке был набросан план и в одном месте стоял крест. Бумажка стоила Квятковскому жизни. По версии жандармов, только после взрыва 5 февраля 1880 года в Зимнем дворце они разобрали, что на ней был план дворца и крест поставлен на столовой, намеченной для взрыва, так как в ней собиралась вся царская семья . {{P|210|1}} Получив нужный запас динамита, я поехала с ним в Одессу, должно быть, в первых числах сентября. Там я застала только Николая Ивановича Кибальчича, который заявил мне, что надо торопиться с устройством общественной квартиры, необходимой для совещаний, опытов с запалами и для хранения вещей, нужных для взрыва. Через несколько дней мы нашли подходящее помещение, где и поселились вдвоем под именем Иваницких. Это было на Екатерининской улице, д. № 66. Вскоре приехали Колодкевич и Фроленко, а позднее Лебедева; наша квартира была местом общих встреч и свиданий; на ней происходили все совещания, хранился динамит, сушился пироксилин, приготовлялись запалы, совершались пробы индукционных аппаратов — словом, совершались все работы под руководством Кибальчича, но при помощи, и иногда очень существенной, со стороны других, включая и меня. На первых же порах надо было составить план, каким образом и где подвести мину под полотно железной дороги. Проектировали ночью в промежутке между поездами подложить динамит под рельсы непосредственно под Одессой, чтобы потом провести проволоку в поле, но это представляло много неудобств и трудностей как в подготовительной работе, так и при самом действии. Думали, что самое лучшее было бы кому-нибудь из своих получить место железнодорожного сторожа и из будки провести мину; относительно момента действия нельзя было представить себе ничего более удобного и верного. Я предложила взять на себя добыть такое место. В случае удачи мы решили, что его займет Фроленко, а если ему нужно будет явиться семейным человеком, то роль его жены возьмет на себя Лебедева. Сначала я думала поместить Фроленко на железную дорогу при помощи знакомых, но сказать им настоящую цель было невозможно, да едва ли кто-нибудь из них и согласился бы на такого рода услугу; умолчать о цели значило бы злоупотребить доверием в деле, грозящем серьезной ответственностью, да всякому должна была показаться необычайной и подозрительной моя просьба о месте железнодорожного сторожа. Поэтому я решилась в качестве неизвестной просительницы обратиться к кому-нибудь из влиятель{{P|211|1}}ных лиц, служащих в правлении Юго-Западной железной дороги, и выставить филантропическую цель мотивом моей просьбы. По наведении справок о разных должностных лицах я остановилась на будущем зяте одесского генерал-губернатора графа Тотлебена бароне Унгерн-Штернберге. В то время он содержался на гауптвахте за известную тилигульскую железнодорожную катастрофу, похоронившую несколько сот новобранцев. Узнав, что он принимает посетителей, я отправилась к нему. Когда я изложила барону свою просьбу дать место сторожа моему дворнику, жена которого страдает туберкулезом и нуждается в здоровой обстановке вне города, он сказал, что места сторожей зависят не от него, а от начальника дистанции и он не может ничего сделать, так как ему неизвестно, есть ли теперь вакансии. Тогда я попросила записку — «два слова» — к начальнику дистанции, говоря, что это вполне обеспечит участь моего клиента, и барон вручил мне несколько строк к Щигельскому. Заметив, что прием, оказанный мне Унгерн-Штернбергом, не походил на обычный прием светскими людьми «барынь-кукол», я поспешила исправить ошибку, сделанную мной в костюме, и явилась к начальнику дистанции в бархате, разодетая, как следует быть даме-просительнице. Меня встретили в высшей степени любезно и просили завтра же прислать «своего человека». Придя домой и сбросив павлиньи перья, я написала Фроленко мещанский паспорт на имя Семена Александрова, как я назвала его будущему начальству. Этот документ так и остался в железнодорожной конторе, так как, оставляя место, Фроленко не взял расчета. На другой день он отправился к начальнику дистанции и был определен на службу на 11-й (или 13-й) версте от Одессы, близ Гнилякова, куда по получении им отдельной будки он перевез Татьяну Ивановну Лебедеву как свою жену. После этого, когда к ним уже был перевезен динамит для закладки под рельсы, неожиданно приехал Гольденберг с требованием дать часть динамита в Москву, так как количество этого вещества там считается недостаточным, а Московско-Курская железная дорога имеет наибольшие шансы на проезд императора. Приходилось покориться. Гольден{{P|212|1}}берг пробыл в Одессе не более двух дней, пока из Гнилякова не был привезен динамит. Адрес квартиры на Екатерининской он узнал, кажется, от Кибальчича, с которым встретился на пути в Одессу, когда тот ехал по направлению к Харькову по приглашению тамошних агентов для каких-то технических приспособлений; впрочем, наверное не помню, знаю только, что на квартиру нашу его привел один из посетителей ее, после того как все меры были приняты, чтобы на следующий же день он мог выехать обратно в Москву. Действительно, он вовремя уехал, но в Елизаветграде был арестован. После этого мы узнали, что через Одессу государь не поедет; Фроленко и Лебедева уехали сначала из Гнилякова, а потом и из Одессы. Затем мы услыхали, что царский поезд благополучно проследовал по Лозово-Севастопольской железной дороге через Харьков: покушение по этой дороге под Александровском, организованное Исполнительным комитетом в лице Желябова, Якимовой и рабочего Окладского, не состоялось. Мина под железнодорожное полотно была заложена, провода от нее отведены далеко в поле, и при проезде царского поезда действующие лица находились на местах, но взрыва не последовало, потому что, по одной версии, электроды были соединены неправильно и искры не дали. По словам Морозова, в Петербурге Комитет назначил комиссию для выяснения, почему не произошло взрыва. В нее были выбраны Ширяев, Морозов и А. Михайлов. Желябову предложили показать, как он соединил электроды, и Желябов соединил их неправильно. А распространенным предположением было, что провода после закладки были повреждены по какой-нибудь случайности. В третьем месте — по Московско-Курской железной дороге, где приготовления были сделаны под Москвой из дома у вокзала, 19 ноября в час, назначенный для проезда царя, один за другим шли два ярко освещенных поезда; по первому сигналу Софьи Львовны Перовской, бывшей хозяйкой дома, Степан Ширяев электродов не соединил, и поезд прошел невредимо; {{P|213|1}} по второму сигналу второй поезд потерпел крушение , но царь ехал в первом, а во втором, как оказалось, находилась придворная прислуга. Это была неудача, но факт сам по себе произвел громадное впечатление в России и нашел отклик во всей Европе. Осенью в Петербурге начались наши потери: погиб Квятковский, затем Ширяев и другие лица; потом после геройской вооруженной защиты пала в Саперном переулке типография «Народной воли»; один из ее работников — Пташка  — застрелился или был убит, а четверо были схвачены. В половине декабря из Одессы выехал Кибальчич; в январе — Колодкевич; одновременно с ними разъехались и другие более влиятельные лица, и все дела были переданы мне и нескольким местным людям, малоизвестным в революционном мире. Моим занятием была пропаганда. Просидев три месяца на квартире, требовавшей осторожности и не позволявшей частых сношений с внешним миром, с людьми посторонними, я жаждала знакомств, общества и живой деятельности. В то время я могла бы оказать значительные услуги организации, если бы мои проводники в различные сферы были людьми более способными или, лучше сказать, чуткими в выборе материала. Долго сдерживаемая энергия била во мне ключом, но то, что я получила в наследие, было вяло, трусливо и не смотрело с большой верой вперед; всех этих людей пришлось впоследствии откинуть как неподходящих. Все же после отъезда Кибальчича я быстро завела обширный круг знакомств, в котором фигурировали представители всех классов общества, начиная от профессора и генерала, помещика и студента, врача и чиновника до рабочего и швеи, и везде, где могла, проводила революционные идеи и защищала образ действия «Народ-{{P|214|1}}ной воли». Но моей любимой сферой была молодежь, у которой так сильно чувство и так искренне увлечение; к сожалению, у меня было мало знакомых между студентами, а те, которые были, относились пессимистически к своей среде и решительно не верили в существование в ней революционных элементов. ==== 2. Сашка-инженер ==== В Одессе, на Ямской улице, я жила под именем Антонины Александровны Головлевой по документу, который я отделила у местного нотариуса от паспорта, которым пользовался знакомый мне еще с севера Ф. Н. Юрковский, проживший месяца полтора в Одессе. Юрковский представлял собой яркую, своеобразную личность, любопытную по тому отклонению, которое он представлял от обычного типа революционера того времени. Я познакомилась с Юрковским осенью 1879 года в Петербурге, когда мы жили на даче в Лесном. Он приехал с юга, с одной стороны, упоенный артистическим подкопом под Херсонское казначейство с его миллионами, а с другой — подавленный неудавшимся сохранением этих миллионов для революции. Однажды в конке, когда я ехала в Лесное вместе с Квятковским, подсевшим в пути, он шепнул мне: — Взгляните на человека против нас. — Жулик? — спросила я Александра, посмотрев на моего визави. Я никогда не видала жуликов и воображала, что плутовство непременно написано у них на лбу, а у соседа против меня оно так и играло в огромных черных глазах. Каково же было мое удивление, когда он вышел из вагона вместе с нами перед дачей и Квятковский, улыбаясь, отрекомендовал его: «Сашка-инженер», — как газеты прозвали Юрковского за искусный подкоп в Херсоне. {{P|215|1}} Передо мною был красавец-брюнет южного типа, среднего роста, широкоплечий силач, с правильным овалом и чертами породистого лица, обрамленного черной бородой. С небольшим улыбающимся ртом и черными, необыкновенно большими глазами, смеющимися, плутовскими, мечущими искры, — на него нельзя было не обратить внимания. Совершенно исключительной среди нас была и духовная физиономия его. Такой бесшабашной, веселой, необузданной, удалой головы ни раньше, ни позже я не встречала. Это было настоящее дикое дитя природы, не знающее и не желающее знать, что такое дисциплина, подчинение своей воли воле коллектива. И как был он степным конем, не знающим узды, так необузданным одиночкой и остался до конца, не войдя на севере в нашу организацию, несмотря на то что тяготел к ней. По моральным качествам он так отличался от всех нас, что, познакомившись, я со смехом говорила ему: «Быть может, одного Сашку-инженера в партии иметь должно; двух — можно; но терпеть трех невозможно». Человек с могучим физическим организмом, он не мог не иметь сильных страстей и любил все радости жизни, все лакомства ее. Для моих товарищей жизнь освящалась целью, которую они преследовали, а Юрковский казался воплощением принципа: «Жизнь для жизни нам дана». С этой стороны он казался мне выродком среди остальных серьезных, аскетически настроенных, строгих товарищей-идеалистов. И все-таки я чувствовала некоторую слабость к нему, хотя из множества мелких черточек было ясно, что он человек себе на уме, что с ним надо держать ухо востро и беззаветно положиться на него нельзя. Мои товарищи были людьми правдивыми, искренними и прямодушными, но Сашка-инженер был хитер, часто детски лукав, и я не поручилась бы за отсутствие двоедушия в его натуре. Его отношение к нам, женщинам-революционеркам, было совсем иное, чем у других наших друзей: у них было простое товарищество, а Юрковский метал искры, ухаживал и угождал, старался исполнять прихоти, вызывал капризы, смех и шалости своими шутками и остротами. {{P|216|1}} С тем, что общепринято, и с тем, что требовалось специальными условиями нашей революционной конспирации, он не считался и однажды со мной и Анной Павловной Корба устроил проделку, на которую не решился бы ни один из наших петербургских товарищей. Одно время в Лесном я жила с Анной Павловной, занимавшей две комнаты с отдельным ходом. Раз ночью, когда мы уже засыпали, внизу, где была входная дверь, мы услышали осторожную возню с замком. Мы испугались: в доме кроме нас двоих жили неизвестные молодые люди, и мы подумали, не они ли ломятся к нам. Но когда из окна верхнего этажа мы спросили: «Кто там?» — голос внизу прошептал: «Сашка-инженер… Отоприте!» Калитка и ворота были заперты, на дворе была собака, которая, однако, не залаяла. Как мог Юрковский попасть во двор и решиться ломать замок нашей двери? Что случилось? Оказалось, под Петербургом он на ходу соскочил с дачного поезда; железнодорожный жандарм заподозрил в нем вора и препроводил в участок для удостоверения личности. Полиция проверила прописку и отпустила его. Но Юрковский счел, что его квартира скомпрометирована, и решил бросить ее, взяв «некоторые вещи». Но он и не подумал пробродить всю ночь по улицам, как сделал бы всякий другой товарищ, а пришел к нам, перелез через забор, собаку, по его словам, «заговорил», а замок стал ломать отмычкой, «которую всегда носил в кармане»… «Некоторые вещи», которые он взял с квартиры, были не белье или платье. Нет! Это были деревянная точеная чашечка, красная с черным и позолотой, и такой же бочоночек кустарного производства. Он тотчас же подарил их нам и заявил, что, кроме нас, ему некуда было деться. — Но куда же мы вас положим? — спрашиваем мы. — У нас только две кровати. — Много ли мне места нужно? Сам на лавку, хвостик под лавку, — отвечал веселый гость и расположился на полу, попросив плед. {{P|217|1}} Наутро мы были смущены: убирать крмнаты приходила жена дворника, она увидала бы Сашку-инженера, который провел у нас ночь. — Вот гардероб, — сказал он, — заприте меня в него. Клянусь честью — не кашляну и не чихну, пока идет уборка, — уверял он, опытный в приключениях этого рода, и спрятался за женское платье. Мы заперли шкаф, и он сидел смирно и был выпущен, когда самовар был поставлен на столе. Приключение, смущавшее нас, казалось нам забавным, но строгий страж нашей безопасности, Александр Михайлов, которого мы звали «дворником» за бдительный надзор над всеми нами, отнесся к делу совсем иначе и так отчитал Сашку-инженера, что тот обиделся и после этого и слышать не хотел о том, чтобы «надеть ярмо» организации с ее дисциплиной, конспиративными правилами и ограничениями. К мало-мальски серьезным занятиям, к умственному труду или чтению Юрковский был совсем не способен и не чувствовал потребности ни в чем подобном. От природы он был умен и не без способностей, но ему нужны были движение, шумиха, постоянное общение с людьми, разнообразие впечатлений, что-нибудь возбуждающее, стимулирующее. Когда в Лесном мне надоело видеть его слоняющимся без дела, я сказала: — Да займитесь, наконец, чем-нибудь! Ну хоть книгу почитайте, что ли! И дала ему «Отечественные записки» с рассказом Г. Успенского. Через несколько дней Юрковский с виноватой миной подает книгу обратно. — Извините, Топни-ножка, никак не могу читать… Смотрю в книгу, а в уме землю рою… — говорил он, думая о новом подкопе и новых миллионах для революции, которые кружили ему голову. Юрковский кончил свою жизнь в Шлиссельбургской крепости. Арестованный под именем Головлева совершенно случайно в Курской губернии при семейной катастрофе в доме одного помещика, в имение которого он приехал {{P|218|1}} по делу, Юрковский был предан суду в декабре 1880 года в Киеве вместе с Поповым, Буцинским и другими и отправлен в Сибирь на каторгу в Карийские рудники; там сделал попытку к бегству, после чего его возвратили в Петербург и заключили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где режим был тот же, что и в равелине, а в 1884 году вместе с народовольцами перевезли в Шлиссельбург. Здесь в 1896 году он умер от болезни, сломившей наконец его могучий организм. ==== 3. Взрыв в Зимнем дворце ==== В Петербурге между тем происходили события. Как раньше было сказано, одновременно с приготовлениями взрывов под Москвой, Александровском и Одессой Комитет имел в виду еще одно начинание в самом Петербурге — начинание, на которое мне намекал Александр Квятковский. В то время сочувствовавший «Народной воле» очень интеллигентный рабочий Степан Халтурин , столяр по профессии, работавший на императорской яхте, получил возможность поступить в Зимний дворец для работ по своей специальности. Имея целью совершить революционный акт против Александра II, он снесся через Квятковского с Исполнительным комитетом, который в лице «распорядительной комиссии» вполне одобрил такой шаг и взял предприятие в свои руки. Ознакомившись с расположением комнат и обстановкой дворца, с нравами и обычаями служащих, Халтурин сошелся с низшим персоналом и как искусный, трезвый мастер в особенности расположил к себе жившего с ним в дворцовом подвале жандарма, который стал смотреть на него как на желанного претендента на руку своей дочери. {{P|219|1}} После такой подготовки Степан стал понемногу переносить в свой сундучок в подвале динамит, который получал от Комитета. Когда накопился порядочный запас и дальнейший перенос мог броситься в глаза и вызвать обыск, было решено действовать. В день приезда в Петербург принца Гессенского, 5 февраля 1880 года, Халтурин должен был произвести взрыв, который разрушил бы столовую и под развалинами похоронил царскую семью с ее гостем во время обеда, когда все будут в сборе. Так он и сделал. В назначенный час он соединил бикфордов шнур определенной длины с запалом в динамите, зажег его и ушел, чтобы не возвращаться. Страшный взрыв произошел в момент, когда царская семья входила в столовую. В этаже непосредственно над подвалом, где находился конвой Финляндского полка, 50 солдат были искалечены и убиты; количество динамита оказалось, однако, недостаточным, чтобы столовая в верхнем этаже обрушилась. Она уцелела. От сотрясения пол задрожал, скоробился, посуда на столе попадала и зазвенела. Царская семья осталась невредима, отделавшись испугом<ref>После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года перепуганное правительство учредило Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия (12 февраля). Перед главным начальником комиссии — гр. Лорис-Меликовым была поставлена двоякая задача. С одной стороны, ему предоставлялись чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, с другой — он должен был сделать некоторые уступки для привлечения на сторону правительства «благомыслящей части общества». Лорис-Меликов поставил перед Александром II вопрос о проведении ряда реформ, к январю 1881 года был составлен проект «умиротворения страны». Однако правительству удалось подавить революционное движение, и политике колебаний и заигрывания был положен конец. (См. примечания 78, 87). Подробнее «о кризисе верхов» в конце 70-х—начале 80-х годов см.: М. И. Хейфец, Вторая революционная ситуация в России (конец 70-х — начало 80-х годов XIX века). Кризис правительственной политики, изд. Московского университета, 1963.</ref>. Вслед за тем была объявлена диктатура графа Лорис-Меликова; его встретил выстрел Млодецкого, который через 3—4 дня умер на эшафоте с улыбкой героя. Все эти события вместе с 19 ноября<ref>Покушение И. И. Млодецкого на Лорис-Меликова произошло 20 февраля 1880 года. 22 февраля Млодецкий был казнен. 19 ноября 1879 года — день покушения на Александра II под Москвой.</ref> и настоящей осадой в Саперном переулке наряду со слухами, явившимися после разоблачений Гольденберга, о двух других подготовлявшихся покушениях в высшей степени потрясли все общество. Страдающее в известной части своей от отсутствия политической свободы, давно недовольное реакцией, но пассивное и неспособное к борьбе с правительством, это общество с удивлением и восторгом увидело в партии борца против деспотизма самодержавия. Смущенное ссылками многих своих членов, ошеломленное казнями, оно полагало, что вся энергия революционного движения исчерпана, и среди этой-то общей подавленности, безнадежности одно за другим прошли события, совершенно неслыханные. Взяв себе в помощники химию и электричество, революционер взо{{P|220|1}}рвал царский поезд и пробрался в царские чертоги. Чем больше были инертность и забитость общества, тем изумительнее казались ему энергия, изобретательность и решительность революционеров. В то время как мы сами глубоко страдали от неудач, вокруг нас росла слава Комитета, эффект его действий ослеплял всех и кружил головы молодежи. Общий говор был, что теперь для Комитета нет ничего невозможного. За грандиозностью событий забывалась самая неудача. «Остановить на себе зрачок мира — разве не значит уже победить?» — писал нам из-за границы глава «Черного передела», упоенный тем впечатлением, которое произвело 5 февраля в Европе. Таким образом, в то время как партия «Народная воля» желала лишь прекращения реакции, окружающее влекло ее на пьедестал. Это отношение к Комитету и к партии все усиливалось и достигло своего апогея 1 марта, когда успех присоединился ко всем прочим действиям; общество ждало не того, что даст царская власть, а того, что сделает революционная сила. Я, конечно, должна оговориться, что подразумеваю во всем предыдущем ту часть общества, с которой мы, революционеры, входили в соприкосновение; но так как мы задавались целью, ставили единственной задачей и занятием своим проникновение во все слои, во все сферы, так как мы имели сообщников не только по губернским городам, но и по провинциальным закоулкам (и все эти сообщники имели друзей и близких) и были окружены целым слоем так называемых сочувствующих, за которыми обыкновенно следуют еще люди, любящие просто полиберальничать, то и выходило в конце концов, что мы встречали повсюду одобрение и нигде не находили нравственного отпора и противодействия. С этой точки зрения мы имели право говорить от лица общества; мы составляли до известной степени передовой отряд этого общества; быть может, эта часть казалась нам, вращающимся в ней, больше, чем она была на самом деле, но зато она, наверное, была значительнее, чем думали люди противоположного нам лагеря. Зная, что эта группа сочувствует нам, мы не чувствовали себя сектой, изолированной от всех прочих элементов государства, и это немало {{P|221|1}} способствовало той «закоренелости», которую мы выказывали в своих поступках и о которой на процессах говорили прокуроры. Чтобы уничтожить ее, надо было уничтожить ту атмосферу недовольства, которою мы были окружены, единственным же средством для этого было — сделать недовольных довольными; но в таком случае и мы оказались бы в значительной мере удовлетворенными. 2 апреля, 19 ноября и 5 февраля создали такое настроение, что если бы в то время Комитет и вся организация «Народной воли» отказались от своей разрушительной деятельности, то явились бы волонтеры или какая-нибудь новая организация, которые взяли бы на себя миссию цареубийства. Новые покушения были совершенно неизбежны, и Исполнительный комитет предпринял их. В марте или апреле 1880 года в Одессу приехали сначала Саблин, потом Перовская. Явившись ко мне на Ямскую улицу, в дом Ставрова, где я жила, они заявили, что присланы Комитетом для приготовления в Одессе мины на случай проезда государя на лето в Крым. Я была занята приготовлением террористического акта — убийства правителя канцелярии графа Тотлебена статс-секретаря Панютина. Он был правой рукой генерал-губернатора, который, кажется, всецело отдал в его распоряжение внутреннюю политику вверенного ему края; по крайней мере во все пребывание мое в Одессе говорили больше о Панютине, чем о Тотлебене, и Панютин был действительно грозой одесситов. Пройдя школу Муравьева-вешателя, он не церемонился с обывателями: одновременно с «процессом 28-ми», кончившимся пятью виселицами, он предпринял коренное очищение города; сравнивая городскую думу с Парижской коммуной 1871 года, он выхватил несколько человек из ее служащих, затем пошли аресты учителей, литераторов, студентов, чиновников и рабочих; масса лиц была выслана, и нигде, кажется, эти высылки не были так произвольны и возмутительны; кроме того, они совершались с лихорадочной поспешностью, даже без достаточного удостоверения в личности, по ошибке ссылались {{P|222|1}} однофамильцы или родственники. В свое время в «Народной воле» были опубликованы некоторые подвиги этого героя. Его обращение было грубое, родственникам ссыльных приходилось испытывать в его канцелярии унизительные сцены. Когда жена одного из арестованных, беременная, не могла удержаться от рыданий, он закричал ей: «Убирайтесь! Вы, пожалуй, вздумаете родить здесь!» Достаточно сказать, что при переводе летом 1880 года Тотлебена в Вильно, граф, получивший, по слухам, в Петербурге, куда его вызывали перед тем, выговор за то, что в своей генерал-губернаторской деятельности он выказал себя plus royaliste que le roi , обратился на дебаркадере вокзала в присутствии всей провожавшей его знати к Панютину со словами упрека, что он злоупотреблял его доверием и поссорил его с обществом. По отъезде Тотлебена из Одессы большинство административно-сосланных было возвращено. Против этого Панютина я думала обратить оружие партии. Для этого сначала был поселен на Софийской улице, где помещалась канцелярия Панютина, человек, обязанный изучить его личность и образ жизни. Но это не привело ни к чему, потому что никто не мог указать Панютина в лицо. Позднее один молодой человек не только указал мне его, но рассказал его обычный маршрут, так что, выходя в определенный час, я имела возможность почти ежедневно встречать его тучную фигуру в сопровождении двух шпионов: одного, шедшего рядом, а другого, следовавшего за ними шагах в 4—5. Исполнитель для этого дела нашелся; он должен был поразить Панютина кинжалом в одну из его прогулок. Был уже составлен план относительно места и времени; чтобы дать возможность убийце скрыться, я думала приготовить лошадь. Но приезд Перовской с поручением Комитета заставил бросить этот проект. Перовская сообщила мне, что привезла письмо от Желябова или Колодкевича к рабочему Василию, который может принять участие в предпринимаемом покушении, и что она желает видеть его. Этот Василий был {{P|223|1}} Меркулов, выдавший потом в Одессе всех известных ему рабочих и члена группы Сведенцева, на суде по «процессу 20-ти»<ref>«Процесс 20 народовольцев» состоялся 9—15 февраля 1882 года. По приговору суда Н. Е. Суханов был расстрелян. А. Д. Михайлов, Н. И. Колодкевич, Г. П. Исаев, М. Ф. Фроленко, М. В. Тетерка, Н. В. Клеточников, Н. А. Морозов, А. И. Варенников, А. Б. Арончик и М. Р. Ланганс приговорены к пожизненному заключению в крепости. Остальные подсудимые (кроме провокатора Меркулова) были сосланы в Сибирь.</ref> обличавший своих бывших товарищей и, наконец, 10 февраля 1883 года поймавший меня на улице в Харькове, куда этот предатель, будто бы сосланный в Сибирь на каторгу, был отправлен специально для ловли меня. Я познакомилась с этим негодяем до приезда Перовской, когда вздумала учиться у него искусству резьбы на камне. Так как я слышала о нем еще осенью от Колодкевича как о парне в высшей степени честном и хорошем и знала, что он помогал кое-чем в приготовлениях в Гнилякове, то не задумалась сообщить ему адрес моей квартиры на Ямской, куда он должен был приходить учить меня резьбе. Свести Перовскую с ним ничего не стоило, и через несколько дней они свиделись. Саблин и Перовская явились уже с готовым планом относительно покушения: они должны были выбрать улицу, которая имела наибольше шансов на проезд государя от вокзала к пароходной пристани; на этой улице они должны были в качестве мужа и жены снять лавочку и завести торговлю; из лавочки предполагалось провести мину под мостовую улицы. Словом, это был проект, осуществленный потом на Малой Садовой в Петербурге. Технической стороной должен был руководить Григорий Исаев, вскоре приехавший вместе с Якимовой. Перовская не привезла с собой денег; она должна была вместе со всеми нами составить смету расходов и представить ее в Комитет, который выслал бы требуемую сумму. Мы рассчитывали, что потребуется не менее 1000 рублей. Я предложила известить Комитет, что деньги не нужны, так как я берусь доставить средства, требуемые для выполнения покушения. Действительно, я передала Перовской в разное время около 900 рублей, которые пошли на плату за помещение, покупку бакалейного товара, бурава, на содержание всех участников и последующий разъезд их. Лавка была нанята на Итальянской улице, и тотчас было приступлено к работе: надо было спешить — государя ждали в мае, а наши приготовления происходили в апреле, между тем работать было можно только ночью, {{P|224|1}} так как проведение мины начато было не из жилых комнат, а из самой лавочки, куда приходили покупатели. Мы предполагали провести ее не посредством подкопа, а при помощи бурава; работа им оказалась очень трудной; почва состояла из глины, которая забивала бурав; он двигался при громадных физических усилиях и с поразительной медленностью. В конце концов мы очутились под камнями мостовой, бурав пошел кверху и вышел на свет божий. Вскоре при приготовлении запала Григорию Исаеву оторвало три пальца. Он перенес это как стоик, но мы были в высшей степени огорчены: он должен был лечь в больницу. После этого все вещи (динамит, гремучая ртуть, проволока и пр.), хранившиеся у него, были перенесены ко мне, так как мы боялись, что грохот взрыва в его квартире мог обратить на себя внимание всего дома. Одним работником стало меньше. Я предлагала привлечь некоторых местных людей, мне известных, но все оказались против этого. Было решено, бросив бурав, провести подкоп в несколько аршин длины и уже с конца его действовать буравом; землю должны были складывать в одну из жилых комнат. По окончании работы мы решили непременно всю ее вынести вон на случай осмотра домов на пути следования царя. Поэтому уже заранее начали уносить ее, кто сколько мог, и выбрасывать. У себя в квартире я нашла место, куда можно сложить массу этой земли; ее привозили и приносили ко мне в корзинах, пакетах, узлах, которые я опорожняла, пользуясь отсутствием домашних и отсылая прислугу с поручением. Между тем слухи о приезде царя в Ливадию замолкли; потом мы получили от Комитета уведомление прекратить приготовления. Тогда мы предложили ему воспользоваться нашей работой, чтоб взорвать графа Тотлебена. Но это было отвергнуто, так как способ этот берегли специально для императора, а мы получили разрешение на покушение против графа каким-нибудь другим способом. После этого Саблин, я и несколько лиц, мной привлеченных, стали следить за генерал-губернатором. Мы думали применить метательный снаряд, и если бы тогда существовало позднейшее изобретение Исаева и Кибальчича, то, конечно, граф не остался бы тогда в живых, но {{P|225|1}} мы имели лишь динамит и неусовершенствованные запалы; поэтому снаряд был неудобен по объему и мог быть неверен по действию. Все-таки мы выполнили бы свои замыслы, если бы Тотлебен не был переведен из Одессы. Мы хотели смыть кровь Чубарова, Давиденко, Логовенко, Виттенберга, Майданского, Дробязгина, Малинки и Лизогуба, из которых два последних были убиты им за свое богатство, а Майданский и Дробязгин взошли на эшафот по подозрению в знании и недонесении о покушении на шпиона Гориновича<ref>Горинович Николай Елисеевич (род. ок. 1855 года). В 1874 году участвовал в революционно-народнических кружках, «ходил в народ», однако вскоре был заподозрен революционерами в предательстве. Ночью 11 июня 1876 года в Одессе Малинка, Дейч и Стефанович решили покончить с провокатором и произвели на него покушение. Горинович, однако, остался жив и дал новые показания полиции о революционных кружках и участниках покушения. Горинович привлекался по «процессу 193-х» (1877—1878 годы), но был освобожден ценою предательства своих товарищей.</ref>. Имена Тотлебена и Черткова были вообще ненавистны за кровожадность, и мы имели в виду систематическим истреблением генерал-губернаторов добиться уничтожения самого учреждения, представителями которого они были. После отъезда Тотлебена все приготовления пришлось ликвидировать. Лавка на Итальянской была закрыта; подкоп в ней еще ранее заполнен землей, раньше вынутой из него. В этой нетрудной работе помогала и я, таская ночью мешки с землей из жилой комнаты и опуская их в подвал, где мужчины утаптывали рыхлую землю. Когда все было приведено в надлежащий порядок, Саблин и Перовская уехали, за ними последовали Исаев и Якимова. Я передала с ними в Комитет заявление, прося отозвать меня из Одессы и назначить лицо, которому я могла бы передать местные дела и связи. Я мотивировала свое желание тем, что почти год нахожусь в провинции, вдали от центра организации и чувствую себя до некоторой степени отчужденной от общей работы; что мне необходимо побывать в Петербурге для отчета о сделанном мною за этот период времени и для того, чтобы посоветоваться о дальнейшем ведении дел. Должно быть, в июле я выехала из Одессы в Петербург, не дождавшись преемника, которым был назначен Тригони. Одновременно со мной по приглашению из Петербурга выехал Василий Меркулов. Неприятно вспомнить, что этот предатель, по-видимому, относился тогда ко мне довольно дружелюбно, потому что по приезде в столицу несколько раз назначал мне свидания через лиц, которые имели с ним деловые сношения. Я выхо-{{P|226|1}}дила к нему в сад, так как в то время была еще теплая погода. Он был вспыльчив и вечно недоволен; постоянно бранил интеллигенцию и хвалил рабочих и трудовую жизнь. Мы охотно прощали ему некоторое озлобление, считая его вполне естественным в пролетарии, прожившем жизнь в нужде и ненавидящем все барское. Единственным недостатком его мы считали самолюбие, которое старались щадить. В последний раз я виделась с ним не позже августа 1880 года. С тех пор ни личных, ни деловых сношений с ним не имела и не встречалась до 10 февраля 1883 года, когда вместе с Дегаевым он предал меня в Харькове. ==== 4. Арест Михайлова ==== Петербург встретил меня выговором за самовольный отъезд, вследствие которого я не могла лично ввести Тригони во все знакомства. Я понимала, что ему было бы легче ориентироваться в Одессе в моем присутствии, но оправдывалась беспокойством, которое мне внушало долгое отсутствие писем и каких-либо известий из Петербурга. Это, кажется, извинило меня в глазах организации. Когда я представила подробный отчет о положении дел в Одессе, то сообщила Тригони все нужные сведения и указания, дала рекомендательные письма, которые должны были сразу поставить его в известные отношения к окружающим, и после этого Тригони отправился на юг, а меня Комитет оставил в Петербурге. Там в это время на Гороховой улице, под Каменным мостом, шли новые приготовления к покушению на жизнь Александра II. Подробности тогда мне не были известны. Подобно взрыву в Зимнем дворце это дело хранилось в строгой тайне и было в ведении нашей «распорядительной комиссии». Я знала одно, что подготовляется взрыв при проезде царя, и на этот раз из-под воды. Так как я знала, что в известные часы царь проезжает к Царскосельскому вокзалу, то однажды пошла по {{P|227|1}} этому пути и действительно встретила коляску с императором. Мне хотелось хоть раз в жизни увидеть человека, который имел такое роковое значение для нашей партии. Ни раньше, ни после этого я не видала его. Кажется, это был последний проезд его по этому пути, так как вслед за тем он отправился в Крым и не возвращался в Петербург до глубокой осени. Покушение не состоялось. В октябре был арестован Александр Михайлов, этот неоценимый страж всей нашей организации, тип хозяи-{{P|228|1}}на-устроителя, от бдительности которого не ускользала ни одна мелочь, касающаяся нашей безопасности. Раздосадованный отказом одного юноши, он сам пошел в фотографию Александровского на Невском, в которой снимали арестуемых, и спросил карточки, заказанные там. Это были фотографии уже осужденных товарищей. В фотографии произошло замешательство; во время этой заминки один из служащих сделал жест по своей шее, указывая Михайлову на опасность, и Михайлов ушел. Но, несмотря на это и запрет Исполнительного комитета, на другой день он все же отправился в фотографию, и… когда спускался по лестнице, давно поджидавшие шпионы схватили его. Для нас А. Михайлов был незаменимым товарищем. Он был, можно сказать, всевидящим оком организации и блюстителем дисциплины, столь необходимой в революционном деле; в его лице мы потерпели тяжелую и прямо невозместимую утрату: многих несчастий мы не испытали бы впоследствии, если бы он был среди нас. Вместе с фанатической преданностью революции он соединял энергию, настойчивость, замечательную деловитость, практичность и такую осторожность, что самые трусливые люди при ведении дел с ним считали себя в безопасности. Талантливый организатор, проницательный в распознавании людей, он был педантичен, последователен и неумолим в проведении организационных принципов. Требовательный к выполнению каждым своих обязанностей, ставивший деловые интересы выше всего, он хотел, чтобы деятель-революционер забыл все человеческие слабости, расстался со всеми личными наклонностями. «Если бы организация, — сказал он мне при одном разговоре на эту тему, — приказала мне мыть чашки, я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд». Сообразно этому он строго преследовал взгляды на некоторые обязанности как на малопроизводительные, низшие: по его мнению, все, что для организации было нужно, было достаточно высоко, чтоб с радостью взяться за дело. Такой законченный и цельный тип не мог не пользоваться громадным влиянием как на самое организацию, так и на лиц, стоящих вне ее, и его авторитет {{P|229|1}} был так же велик между товарищами, как и среди посторонних. Узкие рамки русской жизни<ref>Под «узкими рамками русской жизни» В. Н. Фигнер имеет в виду самодержавные порядки в России.</ref> не дали ему возможности развернуть свои силы в широком масштабе и сыграть крупную роль в истории, но в революционной Франции XVIII века он был бы Робеспьером. Для нас как организации он имел еще значение одного из старейших (по участию) членов революционной партии, связывающих живой личной нитью настоящее с прошлым. Его связь с партией началась еще до 1876 года; с этого времени он становится членом общества «Земля и воля», переживает все перипетии революционного движения и проходит всю эволюцию его вплоть до конца 1880 года. Таким образом, он являлся хранителем революционной традиции и был связан интимными узами со всеми выдающимися личностями, погибшими за эти четыре года. Его гибель была ударом, который мы вспоминали при всех несчастьях, поражавших нас впоследствии. {{P|230|1}} === Глава десятая === ==== 1. Военная организация. Суханов ==== Осень 1880 и начало 1881 года были временем усиленной пропаганды и организационной работы партии «Народная воля». К этому времени относится заведение обширной связи с провинцией, организация местных групп, подробная выработка плана действий по отдельным местностям; агенты Комитета занимались разъездами по определенным районам или были командированы для постоянного пребывания в главнейших пунктах империи. Все предыдущие события подготовили уже достаточную почву: «Черный передел» как организация, можно сказать, исчез, его предводители скрылись за границу; обширная группа Михаила Родионовича Попова в Киеве погибла от предательства Забрамского, пробравшегося в ее среду. Усиленное распространение органа «Народная воля», устная пропаганда программы Комитета, а главное — громкие эпизоды борьбы, говорившие сами за себя, привлекли общие симпатии к «Народной воле». Отовсюду к Комитету являлись делегаты для заведения сношений с ним, с предложением услуг для выполнения новых планов, с просьбами прислать агентов для организации местных сил. Таким благоприятным настроением Комитет, конечно, не замедлил воспользоваться; он пожинал плоды своих трудов и своих жертв. В ясно выраженном стремлении кружков и отдельных лиц к объединению, в домогательствах их примкнуть к партии и в постоянных заявлениях готовности принять участие в активной борьбе с правительством сказалось то громадное возбуждение умов, которое явилось следствием деятельности Исполнительного комитета «Народной воли». Смелость заразительна, как и панический страх; энергия и отвага организации увлекли за собою живые элементы, и самая смерть не была страшна. {{P|231|1}} В самом Петербурге пропаганда, агитация и организация велись в самых широких размерах; отсутствие полицейских придирок и жандармских облав за этот период диктатуры Лорис-Меликова очень благоприятствовало работе среди учащейся молодежи и рабочих. Это было время общего оживления и надежд. Все следы подавленности, явившейся после неудач первой половины 70-х годов и последовавшей за ними реакции, исчезли, как будто все десять лет (1870—1880 годы) не были хроническим кровопусканием всего, что протестовало в России. Требование цареубийства раздавалось громко, потому что политика графа Лорис-Меликова не обманула никого; она ничуть не изменяла сущности отношений правительства к обществу, народу и партии; граф изменил лишь грубые и резкие формы на более мягкие, но одной рукой отнимал то, что давал другой. Предприняв, например, столь прославленное возвращение административно-ссыльных, он сам в то же время широко пользовался этой мерой по отношению к Петербургу; по его инструкции 15 декабря 1880 года в Сибири была изменена к худшему участь карийцев; эта инструкция лишила их, между прочим, такого дорогого права, как право переписываться с родными. Непосредственно писать родным было запрещено, но завели комедию: тот, кто выходил в вольную команду при тюрьме, мог писать родственникам каторжан, извещать их о здоровье, нуждах заключенных и т. п., и эти письма официальным порядком, через канцелярию, отправлялись по назначению. Но каторжане, конечно, находили помимо того способы переписываться с родными тайно. Одно из подобных писем Т. И. Лебедевой я передала в Петербургский музей революции. Оно написано на белой коленкоровой подкладке женского лифчика и в этом лифчике вынесено «на волю». Общественное мнение в революционном мире требовало продолжения террора и казни как самого царя, так и его лицемерно-либерального приближенного, и в то время как большинство агентов Комитета было занято пропагандой и организацией, его техники работали над усовершенствованием метательных снарядов, которые должны были играть вспомогательную роль при взры{{P|232|1}}вах мин, до сих пор обнаруживавших недостаточную силу. К этому блестящему периоду деятельности Исполнительного комитета относится основание им военной организации партии «Народная воля». Сознание, что в армии необходимо приобретать сторонников не в виде случайного привлечения отдельных лиц, поглощаемых революционной средой, но в видах систематического накопления в самом войске революционных элементов для вооруженной борьбы с самодержавием, — такое сознание совершенно отсутствовало в эпоху 70-х годов. Только «Народная воля» сделала работу среди военных очередной задачей революционной партии. Военные были и в «процессе 193-х», и в «деле 50-ти», но они являлись обыкновенными пропагандистами, покидали свою среду, «шли в народ» — к крестьянам и городским рабочим. «Народная воля», выдвинувшая на первый план политическую борьбу, свержение самодержавного правительства и завоевание свобод вооруженной рукой, не могла не понимать, что без организованной силы армии нельзя рассчитывать на победу не обученных военному делу народных масс. Поэтому после разделения общества «Земля и воля», когда кончилась сначала организационная работа, необходимая для конституирования новой партии, а потом все приготовления к покушению на царя в Москве, Одессе и под Александровском, агенты Исполнительного комитета стали искать связей в военной среде с целью подготовить кадры будущей военной организации для активной поддержки народного восстания, когда оно произойдет организованно или стихийно. Какого рода будет эта организация и ее отношение к Исполнительному комитету, тогда еще не намечалось. Это было бы праздным делом, пока не имелось определенного материала для практического применения плана. Была важна самая постановка вопроса, что революционная партия, стремящаяся в первую очередь к насильственному ниспровержению самодержавия, должна искать опоры в войске, иметь в нем союзника, который в иных случаях пассивно, в других активно оказал бы поддержку ей в момент, когда это {{P|233|1}} будет нужно. В общих чертах эта постановка была сделана в «Объяснительной записке» о подготовительной работе партии, составленной зимой 1879/80 года Комитетом. В этой записке среди других отделов был отдел, говоривший о деятельности в войске, хотя далеко не в тех очертаниях, какие определились осенью 1880 года. В ту же зиму 1879/80 года было положено начало сношениям Комитета с морскими офицерами Кронштадта через посредство лейтенанта Суханова и с артиллеристами Петербурга главным образом через С. Дегаева. Раньше он служил в крепостной артиллерии в Кронштадте, некоторое время был в Артиллерийской академии, но был исключен за неблагонадежность. Почва для этих сношений была подготовлена еще в предшествовавшие годы частью кружками самообразования, как это было в морском училище в 1871—1872 годах, когда в таком кружке участвовали Суханов, Серебряков, Луцкий и другие, которых потом в шутку называли «китоловами». Это название имело свое происхождение от объяснения, которое давали участники кружка своему начальству, открывшему благодаря доносу существование «тайного общества» в стенах училища. Члены кружка указывали, что они имели в виду развитие промыслов Северной России — мысль, которую дало сочинение Максимова об этих промыслах. По одной версии это объяснение было придумано для начальства, которое само было радо придать делу невинный характер; по другому рассказу, слышанному мною, юноши действительно предполагали заняться ловлей китов для добывания материальных средств на дело революции. Но и сама жизнь не могла не захватывать своим влиянием хотя бы части военного сословия: существовала легальная литература народолюбческого направления; прошла полоса движения молодежи в народ; происходили политические процессы 70-х годов; шли аресты по всем городам России, и еще до появления «Народной воли», начиная с выстрела Веры Засулич в 1878 году, целый ряд террористических актов волновал общественное мнение России (убийство Мезенцова, покушение на Дрентельна в Петербурге, убийство Гей{{P|234|1}}кинга в Киеве, губернатора Кропоткина — в Харькове, покушение Соловьева на жизнь Александра II). Было бы неестественно, если бы в армии и во флоте за все это время все поголовно оставались глухи к тому, что происходило вне военной среды. И действительно, мы видим, что в 1878 году самостоятельно образовавшийся кружок из морских офицеров и гардемаринов (А. Буланов, Вырубов, Лавров и др.) ведет пропаганду среди нижних чинов в Кронштадте. Русско-турецкая война, освобождение Болгарии и введение конституции в этой стране тоже сделали свое дело. Война выявила во всей наготе безобразие русских порядков: бессовестное хищение и казнокрадство, отсутствие какого бы то ни было попечения о солдате, оборванном, голодающем, лишенном медицинской помощи, и т. д. Офицерство не могло не задумываться над причинами всех этих злоупотреблений и не искать средств для искоренения их. Болгарию освобождали от турецкого ига, вводили в ней конституцию, а Россию оставляли в политическом рабстве, при прежнем самодержавии. «Мы думали, — говорил на суде (в 1884 году) участник осады Плевны Похитонов, — что, вместо того чтобы освобождать чужую страну, надо думать об освобождении России». Высшие военные заведения, академии, как дающие лучшее образование, не могли в свою очередь не выделять некоторого количества офицеров, одушевленных общественными стремлениями, потребностью в свободе, и, действительно, они дали их в лице Рогачева, Похитонова, Буцевича и др. Сношения членов Исполнительного комитета с Кронштадтом начались поздней осенью 1879 года и продолжались до весны 1880 года, когда моряки ушли в плавание. Первое знакомство с Сухановым произошло через его сестру Ольгу Евгеньевну, по мужу Зотову. Как ее, так и ее мужа Желябов знал по Крыму, а потом в Петербурге, где Ольга Евгеньевна была на курсах, он посещал ее, как и Перовская, тоже знакомая с Зотовым. В воспоминаниях Э. А. Серебрякова очень ярко описано впечатление, которое произвел Желябов на {{P|235|1}} первой сходке, созванной на квартире Суханова в Кронштадте. Здесь в первый раз морские офицеры сошлись лицом к лицу с талантливым представителем революционной партии, о которой до тех пор знали лишь понаслышке. Определенность программы «Народной воли», красноречие и сила внутреннего убеждения оратора, импозантная наружность его очаровали слушателей, которые, по словам Серебрякова, на этот вечер превратились в горячих революционеров, хотя за час до этого частью почти не думали о политике, а наутро, быть может, с ужасом вспоминали о том, что происходило накануне. Впечатление для многих было скоротечно. Это зависело от того, что приглашение на первую сходку было сделано без особого разбора, но для другой части присутствовавших, как и для самого Серебрякова, оно осталось неизгладимым. Последующие собрания, в которых кроме Желябова участвовал Колодкевич, были не так многолюдны, но они углубляли влияние революционных идей «Народной воли» и теснее сплачивали тех, кто должен был войти в состав военной организации. Суханов с самого начала в общем сочувствовал программе Исполнительного комитета, как ее развивал Желябов на собраниях, но был в то время еще не готов к тому, чтобы вступить в партию: он долго был противником политического террора, да и план военной организации не был тогда еще выработан Комитетом. Это было сделано только через год, осенью 1880 года, когда мы ближе сошлись с Сухановым и его товарищами и убедились, что вопрос о военной организации может перейти на практическую почву. В сентябре 1880 года познакомилась и я с Ольгой Евгеньевной, милой и доброй женщиной, обожавшей брата до полного подчинения его авторитету; Николая Евгеньевича еще не было в Петербурге; он не вернулся из плавания, но сестра не переставая говорила о брате, очевидно, желая заочно сделать нас друзьями. И в самом деле, от Желябова, Перовской и Зотовой я наслушалась таких похвал ему, что с нетерпением ждала его возвращения. А когда он вернулся и я провела с ним первый вечер, то была очарована: такое естественное {{P|236|1}} благородство и прямота были во всех его суждениях и взглядах. Такое же впечатление, единственное в своем роде, вынесла от знакомства с Сухановым и Марья Николаевна Ошанина, встретившаяся с ним впервые в феврале 1881 года, когда из Москвы Комитет вызвал ее на совещание. В самом деле, Суханов был человек, которого невозможно было не любить. Он принадлежал к числу тех, которых, чем больше узнаешь, тем больше любишь. Глубоко честный и бескорыстный, совершенно лишенный честолюбия, он был правдив и прямодушен до такой степени, что приходилось удивляться, как такая личность, чистая, как прозрачный хрусталь, могла сложиться среди окружающей лжи, обмана и лицемерия. Чувствительный и нежный в личных и семейных отношениях, он вносил энергию и страстность в дело общественное. Не растратив душевных сил в погоне за карьерой и личным счастьем, он в 30 лет отдался политической деятельности со всем пылом и увлечением юноши. После первой памятной встречи мы стали видаться часто, и темой разговоров, разумеется, были общественные и революционные вопросы, те партийные интересы, которыми мы, народовольцы, только и жили. Хотелось эти вопросы и интересы сделать для Суханова такими же близкими и жгучими, какими они были для нас. Иметь такого товарища, стоять в общем деле рука в руку с ним казалось счастьем, его стоило завоевать. Желябов, Перовская и я стремились к этому и проводили много часов в убогой квартире Ольги Евгеньевны, куда Суханов приходил со своим товарищем и другом бароном Штромбергом. Штромберг был уже завоеван и определил свое отношение к партии раньше, чем Суханов. Желябов, знавший их по прошлогодним беседам в Кронштадте, с самого начала сказал мне: «Штромберг — человек готовый, внимание обрати на Суханова». Действительно, Суханов того времени был еще далеко не тем, каким наши другие товарищи увидали его в феврале и марте 1881 года. Но было уже видно, что недостает только искры, чтобы он вспыхнул, и в начале 1881 года можно было уже сказать, что Суханов умрет на эшафоте, что он создаст себе эшафот даже среди условий, когда правительство предпочло бы отсутствие {{P|237|1}} громогласных казней. А когда погиб горячо любимый им Желябов, железная рука которого могла бы сдерживать его в должных пределах, возбужденное состояние его в ту тревожную для Комитета весну перешло все границы: после 1 марта он стал действовать с лихорадочной поспешностью и величайшей неосторожностью. Он работал за десятерых, желая извлечь из энтузиазма молодежи и настроения общества наибольшую пользу для партии. Напрасно старались мы сдерживать его порывы — наши усилия были тщетны. Сколько раз я говорила ему, что его жара не хватит на долгое время и что наша деятельность измеряется не месяцами, а годами. «Нет, нет, — возражал он, — год — два поработать изо всех сил, а потом — конец!» При экзальтации, которую он выказывал, мудрено было проработать и столько. К нелегальной жизни при одной мысли о ней он чувствовал отвращение и никогда не был бы в состоянии переносить ее замкнутость, постоянную ложь и настороженность: ему нужна была ширь, нужен открытый простор. Когда подготовлялся подкоп на Садовой и Суханову наравне с другими товарищами приходилось работать в нем, копаясь в темноте подземелья, он откровенно признавался мне, что это противно его привычке действовать открыто и прямо. «Вдруг найдут меня под землей роющимся, как крот!» — говорил он и содрогался. Кроме того, он не был обстрелян подобно нам; его нервы не притупились от несчастий и потерь; гибель товарищей, которых он любил и бесконечно уважал, причиняла ему боль, нестерпимую и совершенно для него новую. При условиях нашей революционной жизни он не мог долго прожить — сильно натянутая струна должна была лопнуть. Известно, что он мог избежать своей участи: его предупреждали об опасности; он сам, наконец, вовремя видел ее, но все же не хотел скрыться, как ему советовали, как его уговаривали, и хладнокровно ждал ареста, который означал гибель, потому что помимо подавляющих улик дальнейший образ действий его был определен, обдуман и решен. Так погиб этот человек, душевные качества которого так были высо{{P|238|1}}ки, что можно сказать: счастлива та партия, к которой пристают Сухановы! На первых порах знакомства наши беседы были чисто теоретические. Главным препятствием, по которому Суханов не примкнул сразу к партии, был, как уже сказано, политический террор; но, когда нам удалось убедить его в необходимости боевых актов против насилия и произвола, которые со всех сторон опутывают Россию, он признал всю программу «Народной воли», ее тактику, и разговор пошел о роли, которую военные могут сыграть в революции, о том, что кроме гражданской необходима и чисто военная организация. К этому времени в Исполнительном комитете были выработаны и на заседаниях утверждены принципы, на которых военная организация должна была строиться. Приготовленная программа и устав организации могли после этого стать предметом обсуждения с Сухановым, Штромбергом и другими представителями офицерства. В главных чертах основы организации были следующие: военная организация должна строиться сверху по тому же типу, по какому строилась партия «Народная воля», т. е. централистически, и в организационном отношении стоять совершенно обособленно от нее. Во главе организации должен был стоять центральный комитет из офицеров, подобранных Исполнительным комитетом «Народной воли». Этому центру подчинялись местные провинциальные военные группы, организованные военным центром или партией, а сам военный центр подчинялся Исполнительному комитету. Цель военной организации — восстание с оружием в руках в момент, определяемый Исполнительным комитетом, который распоряжается всеми силами, накопленными в подготовительный период не только в войске, но и среди рабочих, администрации, интеллигенции и в крестьянстве. Таким образом, роль военной организации не самодовлеющая, а зависимая от общепартийного центра, обладающего всей полнотой сведений об общем положении дел и настроений общественных слоев и классов. Не часть партии, какой является военная организация, но лишь орган, стоящий во главе всей партии, — {{P|239|1}} Исполнительный комитет — решает момент активного выступления против существующего порядка. Дело военных — поддержать начавшееся движение и бросить в нужную минуту свою дисциплинированную мощь на чашку весов в пользу народа или начать движение, но не по своему произволению, а по распоряжению Исполнительного комитета, этого общепартийного центра. Каждый военный, вступающий в члены организации, должен был дать то или другое обязательство, смотря по степени революционности той группы, в которую он входит; причем самым серьезным являлось обязательство по первому требованию, переданному от Исполнительного комитета через военный центр, выйти на улицу с оружием в руках и призвать к тому же подчиненные части. Однако революционная пропаганда в этих частях не лежала на обязанности офицеров, которые до времени активного действия не должны были компрометировать себя. Для этого по требованию офицеров партия направляла рабочих, офицеры же только намечали при этом солдат, наиболее подходящих для революционного воздействия. Время от времени члены офицерских групп должны были брать отпуск со специальной целью объезда тех местностей, в которых имелись связи среди военных. Пользуясь указаниями партии и рекомендациями членов военной организации, они должны были завязывать знакомства, организовывать лиц, подходящих для этого, и устанавливать сношения вновь привлеченных офицеров с военным центром. Местные партийные группы «Народной воли» всемерно обязывались способствовать созданию местных военных кружков, но раз подобный кружок организовался, он обособлялся от общепартийной группы и, не втягиваясь в местную общепартийную работу, должен был действовать уже в контакте и согласованности со своим военным центром, не входя в сношения даже с военными группами других местностей. В целом партия состояла бы, таким образом, из двух параллельных организаций: гражданской и военной, которые были связаны между собой только центрами. Такая раздельность являлась предосторожностью, наиболее {{P|240|1}} гарантирующей безопасность военных; иначе они подвергались бы всем разрушительным случайностям, от которых страдали местные общепартийные группы; но восстановить последние было гораздо легче, чем скомпрометированный военный кружок заменить новым. Для связи между обоими центрами Исполнительный комитет выбирал из своей среды двух представителей, которые входили в состав военного центрального комитета. Позднее мы нашли нужным, чтобы и из военного центра по нашему выбору кто-нибудь входил в наш Комитет. С начала января 1881 года таким лицом являлся Суханов, самая яркая личность среди военных, известных нам в то время. В конце октября или начале ноября 1880 года Суханов, живший раньше в Кронштадте, перебрался в Петербург, чтобы слушать лекции в университете и быть ассистентом профессора физики Фандерфлита. Он нанял меблированную квартиру на Николаевской улице, куда переселилась и Ольга Евгеньевна с маленьким сыном Андрюшей, и с тех пор местом встреч и собраний, на которых обсуждались вопросы военной организации, стала эта квартира. В предварительных собраниях участвовали со стороны Исполнительного комитета Желябов, Колодкевич, Баранников и я; а со стороны военных — Суханов, Штромберг и артиллерист Н. Рогачев, брат Дм. Рогачева, осужденного на каторгу по «процессу 193-х». Эти трое были намечены нами для будущего военного центра. Когда же все главные пункты программы и устав были вырешены, те же вопросы рассматривались в более расширенном составе при участии артиллериста Похитонова и лейтенанта Буцевича, которые потом попали в Шлиссельбург и оба погибли там. К Суханову приходили и другие его товарищи — Э. А. Серебряков, Завалишин и другие, мнение которых по тому или другому пункту надо было узнать, чтобы подготовить почву для окончательного решения и объединения всех в одну организацию. Это объединение не представляло трудностей, потому что кронштадтские товарищи Суханова были спаяны между собой не простым знакомством, а тесным товариществом, как и артиллеристы, товарищи и друзья Рогачева, Похитонова и Дегаева; и {{P|241|1}} как Суханов организовал морскую группу, так названные три лица основали группу артиллеристов. Среди военных первое место по праву принадлежало Суханову. Энергичный, стремительный энтузиаст, он, бесспорно, играл самую главную роль пропагандиста и агитатора, а вместе с тем и организатора военных: никто не мог устоять против обаяния его личности, авторитетной по своему нравственному облику, властной по привычке повелевать и вместе с тем нежной и отзывчивой по натуре. А рядом с ним стояли: блестящий по уму и образованию Буцевич; солидный, образованный и привлекательный, красивый силач Рогачев; рассудительный и мягкий в обращении Похитонов и душевно чистый Штромберг — отборная компания, импонировавшая и личными достоинствами, и образованием, и своей внешностью. Благодаря такому составу военная организация могла рассчитывать на успех. В ее центр, который должен был состоять из пяти человек, вошли упомянутые выше намеченные нами Суханов, Штромберг и Рогачев, а со стороны Исполнительного комитета были назначены Желябов и Колодкевич. Когда устав был утвержден и центр образован, Суханов организовал из своих сослуживцев в Кронштадте группу морских офицеров, подготовленных к этому рядом собраний, которые он созывал там в течение осени. Некоторых из них я встречала у Суханова в Петербурге; с другими познакомилась в Кронштадте, куда в апреле 1881 года Суханов увез меня после ареста Исаева и оставления мной общественной квартиры в Петербурге, у Вознесенского моста. Он поместил меня у своих друзей, Штромберга и Завалишина, имевших небольшую самостоятельную квартиру. Штромберг не был человеком выдающимся по уму, но, горячо преданный революционному делу, отличался большой выдержкой и стойкостью. Неэкспансивный, неречистый, небольшого роста и хрупкого телосложения, он имел длинную золотистую бороду и бело-розовый цвет лица, выдававший его нерусское происхождение, {{P|242|1}} и составлял полную противоположность Завалишину, рослому, здоровому брюнету горячего, живого темперамента. Один был нескор и методичен; другой — порывист, энергичен и сильно увлекался политическим террором, о котором говорил с жаром, блестя темными глазами. Я провела с ними дней семь и перевидала за это время кроме Э. А. Серебрякова других моряков — их приятелей и членов группы (Юнга, Гласко, Прокофьева, Разумова). Все они производили приятное впечатление главным образом благодаря тем свободным товарищеским отношениям, которые связывали их между собой. Это было то содружество, та хорошая простота, которую можно встретить только в кружках студенческой молодежи и в тесных революционных организациях. В состав группы моряков входило человек тридцать. Конечно, не все были равноценны по качествам. Были привлечены не только люди, в своем революционном миросозерцании вполне установившиеся, но и такие, которых обыкновенно зачисляют в разряд «сочувствующих». В военной среде мерка пригодности того или другого лица в члены организации была иная, чем у нас. Сообразно роду нашей деятельности, прежде всего пропагандистской, мы были гораздо требовательнее по отношению к теоретической подготовке кандидатов в члены, а для приема был нужен известный стаж, некоторая опытность. У офицеров не требовалось ничего подобного, все они были новичками и смотрели на дело упрощенно — простое товарищество легко превращалось у них в организацию заговорщиков. Многих в эти ряды влекла не твердая решимость идти до конца с полным сознанием тяжелой ответственности, которую придется нести за свои действия, а дружеские чувства, товарищеская солидарность и молодая удаль. Отсутствие конспиративности, недостаточная оценка опасности положения бросались в глаза как в самом Суханове, так еще резче в его товарищах. Суханову это стоило жизни: я уже говорила, что он сознательно шел на гибель, не желая перейти на нелегальное положение, хотя его предупреждали о неизбежности ареста. {{P|243|1}} Молва, что запалы для мины и бомб 1 марта похищены в Кронштадте, в морском ведомстве, шла в дружеских разговорах самым непринужденным образом, и можно удивляться, как наряду с Сухановым не погибла вся его группа. Если дело ограничилось арестом и переводом в Каспийский флот Гласко и административной ссылкой Штромберга в Сибирь, то это случилось исключительно благодаря тесной сплоченности и чувству солидарности, которые господствовали среди моряков, даже не сочувствовавших революционному движению, но всячески прикрывавших товарищей. Одновременно с группой морских офицеров в Кронштадте был организован и в Петербурге народовольческий кружок артиллеристов, в который кроме уже упоминавшихся Рогачева, Похитонова и Дегаева входили Папин (брат Папина, осужденного по делу Долгушина), Николаев и еще три-четыре человека. Военная организация, так сложившаяся, казалось, имела все шансы расти и процветать. Сочувствие, которое встретила программа «Народной воли» среди офицеров в Кронштадте и Петербурге, прекрасный состав центра из лиц, способных и руководить, и увлекать, — все внушало большие надежды. Опрос членов дал до 200 (а позднее гораздо большее число) указаний на разных лиц военного сословия, рассеянных по городам и более или менее сочувствующих идеям политической свободы. Их надо было посетить при объездах членами организации, чтобы определить степень их революционности и в случае пригодности организовать, а затем связать с центром. На первых же порах Рогачеву было поручено исполнить эту задачу в Финляндии, и его поездка была успешна. Затем должны были начаться обследования других местностей. Для этого к лету 1881 года Суханов должен был взять отпуск и отправиться в большой объезд по разным городам юга. Его горячий порыв, сильная, сжатая речь, требующая не слов, а дела, очаровательная прямота и покоряющая внешность сулили богатые результаты в особенности ввиду того повышенного настроения, которое охватило общественные круги после акта 1 марта. {{P|244|1}} ==== 2. Сношения с заграницей ==== Влияние на русское революционное движение постановки социального вопроса на Западе в 1876 году исчезло совершенно; с этой поры оно сделалось самостоятельным, приняло вполне своеобразную форму и направление. Вместе с тем прекратилось значение и русской эмиграции для революционной России;<ref>В 1876 году оформилась первая крупная народническая организация — «Земля и воля». В то время как на Западе утверждался марксизм — пролетарская идеология, в России господствующим, по существу единственным направлением в революционном движении было народничество, т. е. мелкобуржуазный социализм. Все активные силы народников в этот период были сосредоточены на практической работе. Однако утверждение Фигнер об исчезновении влияния «постановки социального вопроса на Западе» на русское революционное движение глубоко ошибочно. В России в 80-х годах распространялся марксизм, поднималось мощное рабочее движение. В 1883 году в Женеве группой эмигрантов во главе с Плехановым была основана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». — См. Ю. З. Полевой, Возникновение марксизма в России, М., 1961; О. Д. Соколов, На заре рабочего движения в России. М., 1963.</ref> литература, служившая проводником влияния эмигрантов и находившаяся дотоле всецело в их руках, перенеслась на русскую почву, чтобы служить живым откликом новых течений и отвечать запросам текущей жизни. К этому году правильные сношения революционных организаций с русскими выходцами прерываются — они становятся отрезанным ломтем для партии действия. Дело стояло так до событий 19 ноября 1879 года и 5 февраля 1880 года, когда два взрыва Исполнительного комитета потрясли всю Европу и пробудили во всех слоях западноевропейского общества громадный интерес и внимание к деятельности революционной партии в России. Несколько времени спустя императорское правительство возбудило дело о выдаче Францией агента Исполнительного комитета Гартмана, являвшегося под именем Сухорукова хозяином дома, из которого был совершен взрыв царского поезда 19 ноября. Сколько ни хлопотало русское посольство, в отказе республиканской Франции оно получило звонкую всеевропейскую пощечину. Вопрос о выдаче или невыдаче автора московского взрыва в высшей степени волновал русское и заграничное общество; тем большее значение имел отказ Французской республики — он был поражением правительства и победой революционной партии. На этом факте «Народная воля» увидела значение, которое может иметь для партии общественное мнение Европы. Она решила организовать за границей пропаганду своих истинных целей и стремлений и завоевать {{P|245|1}} симпатии европейского общества, ознакомляя его с внутренней политикой нашего правительства. Таким путем, потрясая трон взрывами внутри государства, мы могли дискредитировать его извне и способствовать давлению, быть может, дипломатическому вмешательству некоторых просвещенных стран во внутренние дела нашего темного царства. Для такой цели можно было использовать те революционные силы, которые были потеряны для революционной работы внутри России, т. е. эмигрантов. Из них Гартману и Лаврову Комитетом было предложено в качестве уполномоченных партии предпринять за границей агитацию в духе программы «Народной воли». Средствами для этого могли быть лекции, собрания, но главным образом брошюры, листки и журнальные статьи, которые изображали бы экономическое и политическое положение дел в России. Гартман должен был с этой целью объехать главные города Америки; все выдающиеся в социалистическом мире Западной Европы лица обещали ему свое содействие в той или иной форме; к некоторым из них, как к Карлу Марксу и Рошфору, Комитет обращался письменно с предложением оказать его агенту Гартману помощь в деле организации пропаганды против русского деспотизма. В ответ на это вместе с изъявлением согласия автор «Капитала» прислал Комитету свой портрет с соответствующей надписью. По словам Гартмана, Маркс с гордостью показывал письмо Комитета своим друзьям и знакомым. Но, по единодушным отзывам всех наших заграничных друзей, не один Карл Маркс выказывал уважение к русскому революционному движению — внимание к нему было всеобщим; журналистика с жадностью хватала сведения о России, а события русской революционной хроники были самыми пикантными новостями. Чтобы прекратить массу ложных слухов и всевозможных уток, которые преподносились европейской публике ежедневной прессой, было необходимо правильное доставление заграничным агентам корреспонденции из России о всем происходящем в русском революционном мире. Комитет избрал меня осенью 1880 года секретарем для заграничных сношений. Я вела его деловую {{P|246|1}} переписку с Гартманом, посылала ему корреспонденции, биографии казненных, снабжала выходящими революционными изданиями, доставляла карточки арестованных и осужденных, посылала русские журналы, газеты и вообще удовлетворяла по возможности все требования его. После 1 марта я послала ему свою последнюю корреспонденцию об этом событии, письмо Комитета к Александру III и рисунок, изображающий внутренность магазина Кобозева, исполненный самим Кобозевым. ==== 3. Магазин сыров ==== Еще в бытность Александра Михайлова на свободе Комитет составил проект снять магазин или лавку на одной из улиц Петербурга, по которым наиболее часто совершался проезд императора: из лавки предполагалось провести мину для взрыва. С этой целью некоторые из агентов должны были присматриваться ко всем сдаваемым помещениям, пригодным для осуществления плана, а так как царь обязательно должен был ездить в Михайловский манеж, то магазин искали по улицам, ведущим к нему: таких магазинов при Михайлове было найдено два, и на одном из них остановился выбор Комитета. Это был магазин в доме Менгдена на Малой Садовой, в нем решено было открыть торговлю сырами. Когда Комитет стал подбирать состав, необходимый для обстановки, то для роли хозяина я предложила моего друга и товарища Юрия Николаевича Богдановича. После выезда из Саратова в 1879 году и до осени 1880 года Богданович находился в отлучке, и у меня прервалась с ним даже переписка; но, приехав в Петербург и свидевшись со старинным приятелем Писаревым, я решила употребить все усилия, чтобы найти его и вызвать к себе. Так как он не отвечал на письма, посланные по его адресу, то я воспользовалась адресом знакомых, к которым я дала ему рекомендации при отъезде, в надежде, что они знают, где он находится и что с ним {{P|247|1}} происходит. Я послала ему горячее письмо, в котором упрекала за то, что он вполне оторвался от старых друзей, и призывала настоятельно в Петербург для свидания. Оказалось, что он был болен, и хотя еще не вполне поправился, но не замедлил явиться на призыв. Однако он был в таком состоянии, что прежде всего я и Писарев заставили его лечиться. Затем ему пришлось осмотреться, познакомиться с людьми и со всеми переменами в программе и в партии, которые после Воронежского съезда произошли в его отсутствие; после этого он примкнул к практическим занятиям по организации, которые вели некоторые агенты Комитета, а потом принял сам агентуру Комитета. В это-то время я, как близко знающая его, и предложила Комитету, указывая на его практичность и чрезвычайную находчивость, сделать его хозяином лавки, что и было приведено в исполнение. Точное местонахождение магазина и фамилия, под которой значился хозяин его, не были мне известны до того момента, когда, должно быть, в феврале истек срок паспорта, по которому Богданович был прописан, и он попросил меня написать текст нового на имя Кобозева. Этот паспорт, мной написанный, кажется, так и остался в руках дворников, после того как был прописан в доме Менгдена. К новому году Богданович и под видом его жены Якимова устроились и из магазина стали рыть подкоп под улицу. ==== 4. Нечаев ==== В январе 1881 года Исаев и я должны были по постановлению Комитета устроить общественную квартиру, которая служила бы местом собраний исключительно для членов Комитета. Никто из агентов низших степеней не должен был знать адреса этой квартиры и не вводился в нее, за исключением кануна 1 марта, когда по решению Комитета для работы над бомбами в нее был приглашен Кибальчич. Мы поселились на Вознесенском проспекте, д. 25/76, у Вознесенского моста, в трех очень холодных, неуют-{{P|248|1}}ных комнатах, имевших то преимущество, что дом был с проходным двором на две улицы и в нем помещались бани, которые могли маскировать частые хождения к нам. Мы прописались под именем Кохановских и прожили на этой квартире: Исаев — до 1-го, я — до 3 апреля, когда ее пришлось бросить из-за ареста Исаева, взятого на улице. В один из вечеров января, в трескучий мороз, часов в 10, Исаев пришел домой, весь покрытый инеем. Сбросив пальто и шапку, он подошел к столу, у которого сидели я и человека два из Комитета, и, положив перед нами маленький свиток бумажек, сказал спокойно, как будто в этом не было ничего чрезвычайного: От Нечаева, из равелина. От Нечаева! Из равелина! Мне было 19 лет, и я рвалась из глухого угла Казанской губернии за границу, в университет, когда впервые услыхала это имя: в Петербурге шел процесс «нечаевцев», и я читала отчет о нем в газетах. Надо сказать, что из всего процесса только убийство Иванова, описанное во всей трагической обстановке его, произвело на меня впечатление, оставшееся на всю жизнь: все остальное прошло как-то мимо, осталось непонятным. Хорошо запомнились также слова дяди П. Х. Куприянова, сказанные по поводу этого дела: — Каждый народ достоин своего правительства. Я приняла это за аксиому, как принимала многое другое в то время. Дядя не сделал никаких ограничений; не было их тогда и у меня. И во второй раз услышала я имя Нечаева в 1872 году. Я была уже в Швейцарии и училась в Цюрихе, когда в августе этого года в нашей студенческой среде из уст в уста прошла молва: член Интернационала поляк Стемпковский предал Нечаева, он арестован, и русское правительство требует выдачи его как уголовного преступника. Для нас, громадное большинство которых приехало и поступило в университет всего несколько месяцев тому назад, пребывание Нечаева не только в Цюрихе, но и вообще в Швейцарии было тайной и его арест полной неожиданностью. Мы не знали, {{P|249|1}} что агенты русской полиции уже давно разыскивали его в Швейцарии и со швейцарскими властями велись переговоры о выдаче, если эти агенты найдут Нечаева. Не знали мы и того, что однажды, когда Нечаев жил в Женеве, вместо него на улице был арестован некто Серебренников, живший, как и Нечаев, у Огарева. Серебренников был освобожден лишь после того, как сторож Андреевского училища, в котором преподавал Нечаев, и сторож университета, знавшие Нечаева в лицо, были вызваны из России и удостоверили, что предъявленная им личность не есть Нечаев. После этого случая некоторое время Нечаев, по словам М. П. Сажина, скрывался в горах, куда с большими предосторожностями его препроводили швейцарские агенты Мадзини, но потом он поселился в Цюрихе. Напрасно уговаривали его не жить в этом городе — он считал, что эмигранты просто хотят удалить его из сферы их собственной деятельности. В Цюрихе Нечаев добывал средства к жизни тем, что писал вывески, и как искусный маляр имел, по словам М. П. Сажина, имевшего с ним сношения, хороший заработок. С русской учащейся молодежью Нечаев не имел соприкосновений, но сносился с небольшим числом поляков и с русскими эмигрантами, пока Стемпковский не отдал его в руки полиции. Общественное мнение Швейцарии было настроено неблагоприятно для Нечаева, потому что факт убийства Иванова был широко известен; агитация, поднятая кружком цюрихских эмигрантов (Эльсниц, Ралли, Сажин) в пользу Нечаева, успеха не имела; брошюра на немецком языке, изданная ими и разъяснявшая политический характер деятельности Нечаева, не нашла широкого распространения; устроенные митинги были малолюдны, а когда представители эмигрантов обратились к самым сильным рабочим союзам Швейцарии Грютлиферейну и Бильдунгсферейну<ref>Грютлиферейн — мелкобуржуазная реформистская организация в Швейцарии (1838—1925). Основана в Женеве как просветительный союз ремесленников и рабочих. Пользовалась значительным влиянием среди отсталых слоев рабочих. Бильдунгсферейн — швейцарская рабочая организация, имевшая преимущественно просветительские цели. В 1873—1880 годах входила в швейцарский рабочий союз.</ref> и искали у них защиты права убежища, гарантированного законами республики для политических изгнанников, союзы ответили, что уголовных убийц они не защищают. Помимо этого, самый факт ареста уже предрешал решение федеральных властей, и судьба Нечаева свершилась. {{P|250|1}} Кучка учащейся молодежи, главным образом сербов, замышляла отбить Нечаева, когда его повезут на вокзал. Предполагалось, что для этого соберется человек тридцать, но вместо тридцати явились лишь немногие: о серьезной схватке со стражей, сопровождавшей Нечаева, нечего было и думать. Ралли (Арборэ) в статье о Нечаеве рассказывает, что попытка все же была сделана, но публика помогла полиции снова поймать Нечаева, причем арестовала двух, пытавшихся спасти его. Человека два сели в поезд, чтобы посмотреть, не представится ли удобный случай на пути, но на станциях со стороны властей были приняты меры предосторожности, и никакой попытки освобождения на пути не было сделано. В России, как известно, суд приговорил Нечаева к 20-летней каторге. Формально договор с Швейцарией был соблюден; Нечаева судили как уголовного. Но затем вместо отправки в Сибирь он исчез бесследно: никто не знал, что было с ним дальше, ни где он, ни того, жив ли он или мертв. Так прошли годы, пока теперь, в этот январский вечер 1881 года, его образ не встал перед нами, и из Алексеевского равелина он обратился к Исполнительному комитету со своим словом. Как попало к нам это неожиданное слово? Когда Нечаева после суда привели в равелин, в нем был один узник, загадочная фигура Шевич, психически неизлечимо больной Шевич, о котором 40 лет спустя на основании архивных документов, открытых после революции 1917 года, было опубликовано прекрасное исследование Щеголева<ref>См. П. Е. Щеголев, Таинственный узник (Михаил Степанович Бейдеман), Пг., 1920.</ref>. По этому исследованию фамилия этого узника Бейдеман. В 1879 году в равелин привели Мирского, осужденного по делу о покушении на шефа жандармов Дрентельна. Мирский не внушил, однако, доверия Нечаеву, он не захотел войти через него в сношения с «волей» и выказал в этом большую проницательность. Но когда {{P|251|1}} после «процесса 16-ти народовольцев» (в октябре 1880 года) в равелин попал Степан Ширяев, член Исполнительного комитета и автор взрыва царского поезда под Москвой, Нечаев нашел в нем человека такой серьезной организации и деятельности, что решил обратиться к «Народной воле» и с преданным ему солдатом равелина послал Исполнительному комитету письмо по адресу студента Медико-хирургической академии Дубровина, земляка Ширяева и хорошего знакомого Исаева, Письмо носило строго деловой характер; в нем не было никаких излияний, ни малейшей сентиментальности, ни слова о том, что было в прошлом и что переживалось Нечаевым в настоящем. Просто и прямо Нечаев ставил вопрос о своем освобождении. С тех пор как в 1869 году он скрылся за границу, революционное движение совершенно изменило свой лик: оно расширилось неизмеримо, сделалось непрерывным и прошло несколько фаз — утопическое настроение хождения в народ, более реалистическую фазу «Земли и воли» и последовавший затем поворот к политике, к борьбе с правительством, борьбе не словом, а действием. А он? Он писал, как революционер, только что выбывший из строя, пишет к товарищам, еще оставшимся на свободе. Удивительное впечатление производило это письмо: исчезало все, темным пятном лежавшее на личности Нечаева: пролитая кровь невинного, денежные вымогательства, добывание компрометирующих документов с целью шантажа — все, что развертывалось под девизом «цель оправдывает средства», вся та ложь, которая окутывала революционный образ Нечаева. Оставался разум, не померкший в долголетнем одиночестве застенка; оставалась воля, не согнутая всей тяжестью обрушившейся кары; энергия, не разбитая всеми неудачами жизни. Когда на собрании Комитета было прочтено обращение Нечаева, с необыкновенным душевным подъемом все мы сказали: «Надо освободить!» Шаг за шагом Нечаев развертывал в последующих письмах свою работу за истекшие годы. Да! Связанный по рукам и ногам, в тайнике равелина он работал. День за днем он старался подчинить своему влиянию враждебную среду, которая его окружала. Он изучал харак-{{P|252|1}}тер каждого жандарма, каждого присяжного солдата, приставленного к нему. Он неустанно наблюдал, все замечал и складывал в памяти, чтобы на основании собранного материала индивидуализировать способ воздействия на ту или другую душу. День за днем он расшатывал дисциплину среди нижних чинов, которые стерегли его; подрывая в их глазах престиж власти, стоявшей над ними, он агитировал, пропагандировал, развивал ум, действовал на чувства. Вызывая на откровенность и вырывая признания, он забирал людей в свои руки; пользуясь необычайностью обстановки и условий своего заточения и придавая загадочный характер своей личности и своему положению в прошлом, он импонировал своей страже, поднимал себя в ее мнении и манил чем-то в будущем. Так, ведя медленно, но постоянно кропотливую работу, этот необыкновенный узник подчинил себе, по его словам, 40 человек, попадавших в сферу его пропаганды. От этих лиц постепенно и осторожно он узнавал подробности об обстановке равелина и Петропавловской крепости, о том, что делается в них, об учреждениях, служащих и их взаимных отношениях, обо всех местных порядках и в особенности о топографии крепости и островка, на котором был расположен равелин . В конце концов он накопил множество неоцененных данных, психологических и физических, на основании которых можно было создать план и осуществить освобождение, которое он, оторванный от всего мира, подготовлял годами в своей тиши. Верный своим старым традициям, Нечаев предполагал, что освобождение его должно происходить в обстановке сложной мистификации. Чтобы импонировать воинским чинам стражи, освобождающие должны были явиться в военной форме, увешанные орденами; они должны были объявить, что совершен государственный переворот: император Александр II свергнут и на престол возведен его сын-наследник; и именем нового императора они должны были объявить, что узник раве-{{P|253|1}}лина свободен. Все эти декорации для нас, конечно, не были обязательны и только характерны для Нечаева. Когда на заседании Комитета был поставлен вопрос об освобождении Нечаева, то без всяких споров было постановлено ставить это дело силами военной организации, тогда уже вполне сложившейся. Руководителем предприятия, главой отряда предполагался Суханов как решительный и находчивый человек, привыкший повелевать. Рассматривая условия места действия, Комитет, однако же, нашел, что экспедицию на остров равелина удобнее снарядить по воде на лодках, а не зимой по льду — это значило отложить ее до весны. Но не только это соображение, и другие обстоятельства заставляли остановиться на этом. На руках у Комитета было дело с Александром II. Предыдущие покушения организовывались одно за другим, и теперь новая попытка, по счету седьмая, была в полном ходу: в магазине на Малой Садовой шла торговля сырами, и каждую ночь несколько членов Комитета и его агентов работали в подкопе, действуя заступом и буравом и наполняя землею бочки, предназначенные для сыров. Приостановить эту опасную работу значило бы рисковать успехом всего дела. Чем скорее закончились бы приготовления, тем увереннее можно было смотреть вперед: обстановка магазина с недостаточным запасом сыров, неопытность импровизированных торговцев, изменение маршрута при поездках Александра II по воскресеньям в Михайловский манеж — все это могло сделать бесполезным весь труд. Необходимо было спешить, не оглядываясь по сторонам, не отвлекая внимания ни на что другое. Все вместе заставило Комитет откровенно и прямо сообщить Нечаеву, что предпринятые приготовления к покушению на царя требуют всех наших сил и ставить два дела одновременно мы не в состоянии. Поэтому дело его освобождения может быть организовано лишь после того, как кончится начатое против царя. В литературе я встречала указание, будто Комитет предоставил Нечаеву самому решить, которое из двух дел поставить на первую очередь, и будто Нечаев высказался за покушение. Комитет не мог задавать подобного вопроса; он не мог приостановить приготовления {{P|254|1}} на Малой Садовой и обречь их почти на неминуемое крушение. Он просто оповестил Нечаева о положении дел, и тот ответил, что, конечно, будет ждать. Чистейший вымысел также рассказ Тихомирова, будто Желябов посетил остров равелина, был под окном Нечаева и говорил с ним. Этого не было, не могло быть. Желябову была предназначена ответственная роль в предполагавшемся покушении. Мина на Малой Садовой могла взорваться немного раньше или немного позже проезда экипажа государя. В таком случае на обоих концах улицы четыре метальщика должны были пустить в ход свои разрывные снаряды. Но если бы и снаряды дали промах, Желябов, вооруженный кинжалом, должен был кончить дело, а кончить его на этот раз мы решили во что бы то ни стало. Возможно ли, чтобы при таком плане Комитет позволил Желябову отправиться к равелину, не говоря уже о том, что провести его туда было вообще невозможно? И разве сам Желябов пошел бы на такой бесцельный и безумный риск не только собой и своей ролью на Садовой, но и освобождением Нечаева? Никогда! Сношения с Нечаевым, начатые через посредство Дубровина, продолжались затем Исаевым, которого Дубровин свел с солдатом, носившим записки. Обыкновенно они встречались в условном месте на улице, и солдат передавал Исаеву небольшой свиток бумаги в вершок шириной, исписанный особенными иероглифами нечаевского изобретения. Так продолжалось до 1 апреля, когда Исаев был выслежен и арестован на улице одновременно с Подбельским, тем студентом, который в феврале на акте в университете нанес оскорбление действием министру народного просвещения Сабурову. Вследствие этого ареста связь с равелином на время порвалась. У Перовской, арестованной раньше Исаева (10 марта), в записной книжке были зашифрованы, как она {{P|255|1}}нам сообщила через своего защитника Кедрина, два-три адреса швеек, которых посещали жандармы равелина, — их дал Нечаев. Однако эти адреса, по-видимому, не дали следователям по делу Перовской руководящей нити для раскрытия наших сношений с Нечаевым, потому что позднее эти сношения возобновились через того же Дубровина и велись Савелием Златопольским. Но описание этих сношений, окончательное прекращение их — страшно сказать! — по предательству Мирского, как мне передавали лица, заглянувшие после революции 1917 года в архивы департамента полиции, арест жандармов и солдат, преданных Нечаеву, суд над 23 из них , административная расправа с некоторыми другими должны быть восстановлены не по моим личным воспоминаниям, а по архивным документам, которые не находятся в моем распоряжении. Сама я после ареста Исаева оставила Петербург и свободной в него уже не вернулась. Нечаев погиб в равелине, и его гибель вплоть до революции была окружена тайной. 18 августа 1881 года умер Ширяев: он страдал туберкулезом уже на свободе, и о его смерти сообщил еще Нечаев; но когда в марте 1882 года в равелин поместили Морозова, Исаева, Фроленко, Александра Михайлова, Клеточникова, Баранникова, Колодкевича, Ланганса, Арончика и Тригони, судившихся по «процессу 20-ти», а в начале 1883 года — Богдановича, Грачевского, С. Златопольского из «процесса 17-ти»<ref>«Процесс 17 народовольцев» состоялся 28 марта—5 апреля 1883 года. Ю. Н. Богданович, П. А. Теллалов, С. С. Златопольский, М. Ф. Грачевский, М. Ф. Клименко, А. В. Буцевич были приговорены к смертной казни, замененной пожизненной каторгой. Остальных подсудимых (в том числе 7 женщин) осудили к разным срокам каторжных работ.</ref>, никто из них, размещенных в трех коридорах равелина, за все время не имел никаких указаний на присутствие в равелине Нечаева. Ни Поливанов, привезенный из Саратова, ни партия каторжан, возвращенных с Карийских рудников и помещенных в равелин (Мышкин, Игн. Иванов, Попов, Щедрин и др.), вплоть до перевода всех равелинцев в 1884 году в Шлиссельбург тоже не имели никаких вестей о нем и не могли сообщить ничего о его судьбе. В свое время ходила версия, что в 1882 году, после раскрытия сношений Нечаева с «волей», его отправили в Шлиссельбург и застрелили по дороге под предлогом {{P|256|1}} попытки к бегству. Но никаких данных, которые подтверждали бы это, не приводилось. Материальные условия содержания Нечаева в равелине в смысле питания были сносными, пока он был там один, но с переводом туда народовольцев режим резко изменился: их умерщвляли медленным голодом. Пища была такова, что, по словам Юрия Богдановича, уже через месяц равелинцы могли ходить, только держась за стену. Цинга подкашивала их поголовно. Врач Вильмс на заявления заключенных, что они умирают от голода, отвечал, что он бессилен — все зависит от администрации. Со своей стороны он давал только бутыль с микстурой железа: из нее за обедом жандарм каждому подавал по ложке. При таких условиях и без убийства оружием Нечаев должен был погибнуть. Полное подтверждение тому найдено в архивах Щеголевым, и дата смерти Нечаева установлена документально: он умер в равелине 21 ноября 1882 года. Отсутствие сведений у остальных равелинцев объясняется полной изоляцией от них Нечаева. В революционном движении Нечаев представляет собою фигуру совершенно исключительную. Это особый тип, в целом не повторявшийся. Как бы ни тяжела была память об убийстве Иванова и самом беззастенчивом пользовании правилом «цель оправдывает средства», нельзя не изумляться силе его воли и твердости характера; нельзя не отдать справедливости бескорыстию всего поведения его: в нем не было честолюбия, и преданность его революционному делу была искренна и безгранична. Несмотря на отсутствие высших моральных качеств, в его личности было нечто внушительное, покоряющее, на простые души действующее как гипноз. Солдаты-равелинцы, сосланные в Сибирь, встречались в свое время со многими политическими ссыльными из интеллигенции: Орехов, Дементьев, Петров, Терентьев жили в Иркутской губернии, в Киренске, одновременно с М. П. и Е. Н. Сажиными и С. А. Борейшо. Равелинец Тонычев, наиболее развитой и впоследствии застрелившийся, был в Киренске проездом из Якутской области, а Вишняков уже в бытность Брешковской в ссылке жил в этом городе при ней, помогал в хозяйстве. Никогда {{P|257|1}} ни у кого из этих людей не вырывалось упрека, слов укоризны по адресу Нечаева, разорившего их жизнь. Все они отзывались о нем с особенным чувством, похожим на страх, и признавались в своем подчинении его воле. «Попробуй-ка, откажись, когда он что-нибудь приказывает! Стоит взглянуть ему только!» — говорил один из них. Это влияние сказывалось и на суде. Во время суда в публике ходил слух, что солдаты и унтера на заседаниях говорили о Нечаеве как люди, находящиеся под влиянием страха перед ним. Между прочим, никогда не произносили они ни его имени, ни фамилии: они говорили только «он». Называть фамилию Нечаева им было запрещено. Но и вдали, в глубине Сибири, равелинцы все еще были под обаянием сильной личности узника, покорившего их души. Авторитет его личности все еще слепил их. Это было внушение, гипноз, не разрушенный ни испытаниями, ни временем и расстоянием. ==== 5. Арест Клеточникова ==== 26 января были арестованы Колодкевич и Баранников, одни из наиболее любимых товарищей наших, а на квартире Баранникова задержан Клеточников, для целости нашей организации человек совершенно неоценимый: в течение двух лет он отражал удары, направленные правительством против нас, и был охраной нашей безопасности извне, как Александр Михайлов заботился о ней внутри. Мы берегли его самым тщательным образом, окружая каждый шаг строжайшей конспирацией. Для сношений с ним было назначено одно постоянное лицо, вполне легальное, — сестра Марии {{P|258|1}} Николаевны Ошаниной Наталья Николаевна Оловенникова, ради этой цели совершенно отстраненная от всякой революционной деятельности. Только на ее квартиру и ни к кому другому из нас Клеточников должен был ходить для передачи всех сведений, полезных для партии: о предполагаемых обысках, арестах и розысках, о шпионах и всех предположениях III отделения, проходивших чрез его руки в канцелярии этого отделения. Почему этот порядок был нарушен и вместо легальной квартиры Оловенниковой Клеточников стал посещать нелегально Баранникова, который принимал участие во всех опасных сношениях и предприятиях, я не знаю, но это нарушение тем более странно, что Клеточников был очень близорук и не мог видеть знаков безопасности, которые всегда ставились у нас на квартире. Вероятно, вследствие этого он и попал в засаду, оставленную в комнате Баранникова. После суда над 20 народовольцами Клеточников погиб в равелине от истощения. Любопытно, как Клеточников попал в делопроизводители III отделения, и я напомню об этом. Приехав в Петербург из Крыма, он предложил Комитету свои услуги, заявив, что будет исполнять какую угодно работу. Но как для новоприбывшего трудно было найти сейчас же что-нибудь подходящее к его способностям и характеру. Некоторое время ему пришлось томиться в бездействии. Между тем около этого времени частые обыски у курсисток, нанимавших комнаты у акушерки А. Кутузовой, заставляли думать, что она состоит агентом тайной полиции. Ввиду этого Ал. Михайлов предложил Клеточникову поселиться у Кутузовой и, войдя в доверие, самому поступить в III отделение. Клеточников так и сделал. Как квартирант, он заходил к ней поиграть в карты и, чтоб расположить к себе, проигрывал ей по совету Комитета небольшие суммы. Познакомившись и узнав, что он ищет место, Кутузова сначала в неясных выражениях, а потом откровенно рассказала ему о своих связях в III отделении и предложила устроить его в этом учреждении. Так Клеточников попал в самое пекло тайного политического розыска. Он был сделан делопроизводителем, и через его руки прохо-{{P|259|1}}дили все бумаги о мероприятиях III отделения: приказы об арестах, обысках, списки провокаторов и шпионов, распоряжения о слежке и т. д. Краткий перечень всего этого Клеточников передавал лицу, назначенному Комитетом специально для этого. Невозможно перечесть все услуги, которые оказывались партии этими ценными сообщениями. Так, между прочим, он предупредил нас осенью 1879 года о готовившихся массовых обысках, между которыми был обыск и у присяжного поверенного Бардовского, одного из самых преданных, даровитых защитников на политических процессах того времени («процесс 50-ти» и др.). Дважды я приходила на его квартиру, чтобы предупредить его, и дважды не заставала дома. Вечером он был в театре, куда я не могла попасть. Поздно он вернулся домой; нагрянули жандармы, за шкапом нашли пачку номеров «Народной воли», спрятанных им; арестовали его и его сожителя и поместили в дом предварительного заключения. Бардовский был человек чрезвычайно нервный; он страдал бессонницей, злоупотреблял хлоралгидратом и совершенно определенно был одержим боязнью пространства; не раз мне приходилось смеяться над этой боязнью, когда я ездила с ним в его экипаже; однако это был один из признаков душевного расстройства. Потрясенный арестом, Бардовский в доме предварительного заключения уже через сутки помешался и не выздоровел до конца жизни, хотя его выпустили и он был окружен нежным попечением своей жены Анны Арсентьевны, с которой, как и с самим Бардовским, я была в наилучших отношениях; ничто уже не могло спасти его. Погиб и брат Бардовского, мировой судья в Польше, казненный в 1886 году в Варшаве по делу польского «Пролетариата»<ref>«Пролетариат» — первая партия польского рабочего класса. Существовала в 1882—1886 годах. Основатель — Людвик Варыньский. «Пролетариат» стоял в основном на позициях научного коммунизма, ставя своей задачей организацию польского рабочего класса на борьбу за социальное освобождение. В программе организации ставился вопрос о социалистическом государстве, обобществлении средств производства и т. п., но вместе с тем чувствовалось и сильное влияние народничества, например признание индивидуального террора и др. «Пролетариат» издавал нелегальную газету, руководил рядом стачек. Польские революционеры поддерживали тесную связь с Исполнительным комитетом «Народной воли», летом 1884 года между двумя организациями было заключено соглашение о совместной борьбе против самодержавия. В 1886 году «Пролетариат» был разгромлен царскими властями. Л. Варыньский, арестованный в 1883 году, был приговорен к 16 годам каторжных работ. Умер он в 1889 году в Шлиссельбургской крепости.</ref>. ==== 6. Совещание ==== В первой половине февраля Комитет созвал своих членов на совещание. Приготовляя покушение на царя, он хотел поставить вопрос о возможности или невозможности одновременно с покушением {{P|260|1}}сделать попытку инсуррекции . Члены из Москвы и тех провинций, в которых были народовольческие группы, должны были дать сведения, достаточно ли окрепла и расширилась организация партии и таково ли настроение широких кругов в разных местностях, чтобы наличными силами партии при поддержке сочувствующих слоев общества предпринять вооруженное выступление против правительства. Ответ был неблагоприятный. Подсчет членов групп и лиц, непосредственно связанных с нами, показал, что наши силы слишком малочисленны, чтобы уличное выступление могло носить серьезный характер . О случае попытки вышло бы то же, что произошло в 1876 году на Казанской площади, — избиение, но в еще более широких размерах и безобразных формах, чем было при той первой демонстрации скопом, предпринятой «Землей и волей». От выступления пришлось отказаться. Революция рисовалась в то время еще в неопределенных чертах и в неопределенном будущем. Только с военных бралось обязательство по требованию Исполнительного комитета взяться за оружие; что касается штатских, то в уставы местных групп такое обязательство до тех пор не вносилось. Заседания нашего совещания происходили на моей квартире у Вознесенского моста. Чтобы не навлечь подозрения, мы собирались через день в числе 20—25 человек. Но хотя, рассеянные по главнейшим городам империи, мы представляли собою слишком ничтожную силу, чтобы предпринять попытку вооруженного восстания, вопрос все же был поставлен, его обсуждали, и уже это было важно. Мысль, раз высказанная, не могла умереть, и, разъехавшись, каждый в своей местности невольно мысленно обращался к ней. {{P|261|1}} === Глава одиннадцатая === ==== 1. Февральские дни ==== 15 февраля, в воскресенье, император, ездивший по воскресеньям в Михайловский манеж и всегда по разным улицам, проехал по Малой Садовой. Подкоп к этому времени был уже кончен, но мина не заложена. Когда мы узнали об этом, то возмутились медленностью техников. Следующего проезда приходилось ждать, быть может, целый месяц. Негодуя, Комитет на заседании постановил, чтобы к 1 марта все приготовления были кончены, мина и разрывные снаряды готовы. Наш план состоял из трех частей, преследовавших одну цель, чтобы это, по счету седьмое, покушение наше было окончательным. Главной частью был взрыв из магазина сыров. Если бы этот взрыв произошел немного раньше или позже проезда экипажа царя, то, как раньше было сказано, четыре метальщика — Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов — с двух противоположных сторон на обоих концах Малой Садовой должны были бросить свои бомбы; но если бы и они остались почему-нибудь без результата, то Желябов, вооруженный кинжалом, должен был броситься к государю и кончить дело. С тех пор мы жили тревожной, лихорадочной жизнью: наступал третий месяц существования магазина сыров в доме Менгден. Хозяева магазина, Богданович и Якимова, с внешней стороны удовлетворяли всем требованиям своего положения — рыжая борода лопатой, широкое лицо цвета томпакового самовара, как смеясь говорил о себе Богданович, речь, сдобренная шуткой, меткая и находчивая (за словом в карман не полезет), делали Богдановича извне настоящим заурядным торговцем, а Якимова с ее демократической наружностью, с подстриженной «челкой» на лбу и вятским {{P|262|1}} выговором на «о» была как нельзя больше ему под пару. Но насчет коммерции оба были слабы, и соседние торговцы сразу решили, что новопришельцы им не конкуренты. К тому же денег в январе — феврале у нас было мало, и закупка сыров была скудная. Как невелики были наши средства на это колоссальной важности дело, показывает, что когда в критическую минуту я достала 300 рублей на покупку товара, то это было счастьем. Однако скудость запасов на первый взгляд не бросалась в глаза, как я удостоверилась, застав Баску в ее роли за прилавком, уставленным разными сортами сыра, когда подвидом покупательницы «рокфора» я подъехала к магазину по поручению Комитета и спустилась в полуподвальное помещение, в котором он находился, чтобы предупредить, что за магазином «следят» и к Суханову подле магазина пристал шпион, от которого он спасся, взяв лихача. Хотя прилавок имел приличный вид, но бочки для сыров стояли пустые: они наполнялись землей из подкопа под улицу. Неумелость торговцев, как таковых, а быть может, слежка за кем-нибудь из тех, кто по ночам работал в подкопе (вероятно, за Тригони, который, как оказалось, жил в шпионской квартире на Невском), но только полиция обратила наконец внимание на это заведение. 27 февраля, вечером, к Тригони, занимавшему комнату на Невском у г-жи Миссюра, явилась полиция и арестовала как его, так и Андрея Желябова, сидевшего у него. Известие об этом несчастье, громом поразившее нас, было принесено Сухановым утром 28 февраля к нам на квартиру у Вознесенского моста. В то же время по городу разнесся слух, что полиция считает себя на следах чрезвычайного открытия, и назывался тот самый участок, в котором находился магазин Кобозева. Молодежь передавала о подслушанном разговоре дворника дома Менгден с полицейским о каком-то обыске в этом доме, а явившийся Кобозев рассказал о посещении лавки какой-то якобы санитарной комиссией под руководством инженера Мравинского. Дело висело на волоске. «Это что за сырость?» — спросил пристав, указывая на следы влажности подле одной из бочек, наполненных сырой {{P|263|1}} землей. «На масленице сметану пролили», — ответил Богданович. Загляни пристав в кадку, он увидел бы, какая сметана была в ней. Мравинский подошел к деревянной обшивке под окном, прикрывавшей ход в подкоп. Он подергал ее… она не поддалась! «Зачем эта обшивка?» — спросил он. «От сырости», — ответил Богданович (магазин был в полуподвальном этаже). В задней комнате, в которой было складочное место, по углам лежала большими кучами земля, вынутая из подкопа. Сверху ее прикрывали солома, кокс, рогожа и был наброшен половик. Достаточно было приподнять их, чтобы открытие было сделано. Мравинский даже толкнул кокс ногой. Но все миновало, и этот осмотр, подробности которого были какой-то счастливой игрой в «быть или не быть», по словам Богдановича, даже легализировал магазин, так как подозрительного в нем ничего не было найдено. Но мы, слушатели, были поражены как громом. Было ясно, что дело, давно задуманное, с трудом и опасностью доведенное до конца, дело, долженствовавшее закончить двухлетнюю борьбу, связывавшую нам руки, может накануне своего осуществления погибнуть. Все можно было перенести, только не это. Не личная безопасность тех или других из нас волновала нас. Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта, — прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения. {{P|264|1}} Между тем все было против нас: нашего хранителя — Клеточникова — мы потеряли; магазин был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной — за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра, 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена. Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева были Перовская, Анна Павловна Корба, Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева; быть может, Тихомиров, Ланганс — наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствовавшие единогласно ответили: "Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать! Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход! Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии. Было около трех часов дня субботы. Исаев был немедленно отряжен в магазин зарядить мину; квартира Желябова и Перовской с помощью Суханова и военных была очищена, и Софья Львовна перешла к нам. Не успели оповестить не только всех членов, но даже сигналистов Садовой улицы, но роли {{P|265|1}} последних, как и метальщиков, были заранее определены, и свидание на воскресенье со всеми ними уже условлено. С пяти часов вечера три человека должны были явиться на нашу квартиру и всю ночь работать над метательными снарядами. Это были Суханов, Кибальчич и Грачевский. До восьми часов вечера на квартиру беспрестанно заходили члены Комитета то с известиями, то по текущим надобностям; но так как это мешало работе, то к восьми часам все разошлись, и на квартире остались, считая меня и Перовскую, пять человек. Уговорив измученную Софью Львовну прилечь, чтобы собраться с силами для завтрашнего дня, я принялась за помощь работающим там, где им была нужна рука, хотя-бы и неопытная: то отливала грузы с Кибальчичем, то обрезывала с Сухановым купленные мной жестянки из-под керосина, служившие оболочками снарядов. Всю ночь напролет у нас горели лампы и пылал камин. В два часа я оставила товарищей, потому что мои услуги не были более нужны. Когда в восемь часов утра Перовская и я встали, мужчины все еще продолжали работать, но два снаряда были готовы, и их унесла Перовская на квартиру Саблина на Тележной; вслед за ней ушел Суханов; потом я помогла Грачевскому и Кибальчичу наполнить гремучим студнем две остальные жестянки, и их вынес Кибальчич. Итак, в восемь часов утра 1 марта четыре снаряда были готовы после 15 часов работы трех человек. В десять часов на Тележную пришли Рысаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская, все время руководившая ими вместе с Желябовым, дала им точные указания, где они должны стоять для действия, а потом, после проезда царя, где сойтись. ==== 2. 1 марта ==== По распоряжению Комитета 1 марта я должна была остаться до двух часов дня дома для приема Кобозевых, так как Богданович должен был выйти из магазина за час до проезда государя, а Якимова — после сигнала (который она должна была дать), что царь показался на Невском; сомкнуть же электри-{{P|266|1}}ческий ток должно было третье лицо, которое могло выйти из лавки в качестве постороннего человека в том случае, если бы ему не было суждено погибнуть под развалинами от взрыва, произведенного его рукой. То был М. Фроленко. В десятом часу он пришел ко мне. Я с удивлением увидела, что из принесенного свертка он вынимает колбасу и бутылку красного вина и ставит на стол, приготовляясь закусывать. В том возбужденном состоянии, в каком я находилась после нашего решения и бессонной ночи, проведенной в приготовлениях, мне казалось, что ни есть ни пить невозможно. «Что это?» — почти с ужасом спросила я, видя материалистические намерения человека, обреченного почти на верную смерть под развалинами от взрыва. «Я должен быть в полном обладании сил», — спокойно ответил товарищ и невозмутимо принялся за еду. Пред этим отсутствием мысли о возможной гибели, пред этим единственным помышлением, что для выполнения взятой на себя обязанности надо быть в полном обладании сил, я могла лишь безмолвно преклониться. Ни Богданович, ни Якимова к нам не явились; вернулся Исаев и с ним несколько членов с известием, что царь мимо лавки не проехал и из манежа проследовал домой. Упустив совершенно из виду, что они не следили за обратным маршрутом государя, я ушла из дома, думая, что покушение не состоялось вследствие каких-нибудь непредвиденных причин. На деле царь действительно не поехал по Садовой, но Перовская выказала тут все свое самообладание. Быстро сообразив, что путем, по которому государь поедет обратно, будет набережная Екатерининского канала, она изменила весь план, чтобы действовать уже одними бомбами. Она обошла метальщиков и поставила их на новые места, условившись о сигнале, который даст, махнув платком. В начале третьего часа один за другим прогремели два удара, похожие на пушечные выстрелы: бомба Рысакова разбила карету государя, бомба Гриневицкого сокрушила императора; смертельно раненные, и царь, и метальщик через несколько часов были бездыханны. {{P|267|1}} Когда после возвращения Исаева я вышла из дома, все было спокойно; но через полчаса после того, как я зашла к Г. И. Успенскому, к нему пришел Иванчин-Писарев с известием, что были какие-то взрывы, на улицах идет молва, что государь убит, а в церквах уже присягают наследнику. Я бросилась к своим; на улицах повсюду шел говор и было заметно волнение: говорили о государе, о ранах, о крови и смерти. Когда я вошла к себе, к друзьям, которые еще ничего не подозревали, то от волнения едва могла выговорить, что царь убит. Я плакала, как и другие: тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, был прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников — все искупала эта минута, эта пролитая нами царская кровь; тяжелое бремя снималось с наших плеч, реакция должна была кончиться, чтобы уступить место обновлению России. В этот торжественный момент все наши помыслы заключались в надежде на лучшее будущее родины. Через короткое время приехал Суханов, радостный и возбужденный, обнимавший и поздравлявший всех по поводу этого будущего. Редактированное нами через несколько дней письмо к Александру III достаточно характеризует общее настроение петербургских членов партии в период, последовавший за 1 марта. Оно составлено с умеренностью и тактом, вызвавшим сочувствие во всем русском обществе. Опубликованное на Западе, оно произвело сенсацию во всей европейской прессе; самые умеренные и ретроградные органы заявили одобрение требованиям русских нигилистов, находя их разумными, справедливыми и значительной частью своей вошедшими давным-давно в повседневный обиход западноевропейской жизни. 3 марта Кибальчич принес на нашу квартиру весть, что открыта квартира Гельфман (на Тележной улице), что Гельфман арестована, а Саблин, с виду всегда беззаботный весельчак, вечно игравший в остроумие, застрелился. Он рассказал также о вооруженном сопротивлении человека, явившегося в дом после ареста {{P|268|1}} Гельфман и оказавшегося рабочим Т. Михайловым. Первою мыслью лиц, знавших состав посетителей квартиры Гельфман, имевшей специальное назначение и потому для большинства агентов неизвестной, было, что она указана Рысаковым. Ввиду этого соображения Комитет отменил свое решение, чтоб Кобозевы оставили свою лавку лишь после того, как мина будет очищена от динамитного заряда: они должны были не только в тот же день бросить магазин, но и выехать вечером из Петербурга. В три часа к нам зашел Богданович, чтобы проститься со мной перед отъездом — он выезжал первым. С тех пор я не видалась с ним до октября и ноября того же года, которые я провела в Москве, где находился и он. Это было в последний раз, потому что, когда в марте 1882 года я приехала в Москву, он был уже арестован. Вечером 3 марта на квартиру зашла Якимова, чтобы перед отъездом переменить костюм: она заперла лавку, чтобы уже не возвращаться. В тот же день Комитет удалил из Петербурга еще некоторых членов. Прошло не более недели, и мы потеряли Перовскую, предательски схваченную на улице. Вслед за ней погиб Кибальчич, как говорят, по доносу хозяйки, а у него был арестован Фроленко, попавший в засаду. Потом был взят Иванчин-Писарев. Белый террор открыл свои действия. Тогда мы считали, что у правительства был человек, знавший многих агентов Исп[олнительного] ком[итета] в лицо и указывавший их на улице. Теперь, после открытия полицейских архивов, обнаружилось, что одним из предателей был рабочий Окладский<ref>И. Ф. Окладский был привлечен к суду в 1880 году по «процессу 16 народовольцев». В 1881 году он подал прошение о помиловании и получил его за услуги, оказанные полиции. Он выдал две конспиративные квартиры, затем помогал полиции выяснять личности первомартовцев. Высланный на Кавказ, Окладский и там продолжал оказывать услуги полиции, за что в 1891 году был освобожден и даже получил звание потомственного почетного гражданина. 37 лет Окладский преданно служил полиции, являясь ее секретным агентом. После революции в январе 1925 года Окладский был судим Верховным судом РСФСР. Суд приговорил его к высшей мере наказания, но, принимая во внимание давность совершенного преступления и преклонный возраст подсудимого, заменил расстрел 10 годами заключения со строгой изоляцией.</ref>, осужденный на каторгу по процессу А. Квятковского в 80-м году. Ввиду опасности пребывания в Петербурге некоторые из нас по предложению Комитета должны были выехать, в том числе и я. Но все мы были одушевлены желанием воспользоваться горячим временем для организационных целей партии: мы видели вокруг себя сильнейший энтузиазм; смиренно сочувствующие люди, пассивные и индифферентные, расшевелились, просили указаний, работы; всевозможные кружки приглашали к себе представителей партии, чтоб войти в сношения с {{P|269|1}} организацией и предложить свои услуги. Если бы честолюбие было руководящим мотивом членов партии, то теперь оно могло бы насытиться, потому что успех был опьяняющий. Тот, кто не пережил с нами периода после 1 марта, никогда не составит себе понятия о всем значении этого события для нас как революционной партии. Понятно, что удаление в такой момент из Петербурга было тягостно для всякого человека, верящего в свои силы и думающего, что интересы дела требуют его присутствия даже вопреки требованиям благоразумия. Поддерживаемая Сухановым, я представила Комитету такие аргументы в защиту моего желания остаться на месте, что Комитет разрешил мне это, но, к сожалению, ненадолго. 1 апреля Григорий Исаев не вернулся домой: он был схвачен, как потом я узнала, каким-то предателем на улице подобно некоторым другим товарищам, погибшим в течение марта месяца. Так как во избежание беспокойств и недоразумений мы придерживались правила, что хозяева общественных квартир не имеют права проводить ночь вне дома, если предварительно не уговорились об этом, то в 12 часов ночи 1 апреля я уже не сомневалась, что Исаев арестован. В то время наша квартира в силу разных обстоятельств мало-помалу превратилась в склад всевозможных вещей: после ликвидации рабочей типографии к нам был перенесен шрифт и прочие ее принадлежности; когда закрылась химическая лаборатория, Исаев привез к нам всю ее утварь и большой запас динамита; Перовская передала нам же динамит и все другое, что сочла нужным вынести из своей квартиры; после ареста Фроленко мы получили половину паспортного стола; в довершение всего вся литература, все издания шли из типографии «Народной воли» к нам и наполняли громадный чемодан, найденный потом в нашей квартире пустым. Такое богатство не должно было погибнуть, я решила спасти все и уйти из квартиры, оставляя ее абсолютно пустой. 2 апреля, вместо того чтобы искать кого-нибудь из своих, я решила ждать прихода к себе и принялась приводить революционное имущество в удобовыносимый {{P|270|1}} вид. Был уже час дня, когда на квартиру зашел Грачевский. Он сообщил мне, что товарищи считают меня уже погибшей, так как с раннего утра дворники дефилируют в градоначальстве перед арестованным накануне молодым человеком, отказавшимся назвать себя и указать свою квартиру. По описаниям дворников, уже побывавших у градоначальника, никто не сомневался, что это Исаев. Тем не менее Грачевский одобрил мое желание спасти вещи; я просила его дать знать об этом Николаю Евгеньевичу Суханову как человеку столь энергичному и решительному, что самое невозможное кажется ему всегда возможным. Через несколько часов Суханов явился в сопровождении двух морских офицеров и с обычной распорядительностью в течение двух часов удалил с квартиры все, что нужно; остались два узла с вещами, не представлявшими особой ценности. Это было уже в 8 часов вечера. Тогда он потребовал, чтоб я тотчас же ушла из дома; но я не видела никакой нужды уходить до утра, потому что была уверена, что Исаев квартиры не назовет, а непоявление до сих пор полиции объясняла тем, что дворники нашего дома еще не собрались пойти на призыв; я думала (ошибочно), что ночью Исаеву дадут покой, и потому не видела риска оставаться у себя. После этих аргументов Суханов оставил меня, обещав наутро прислать двух дам за остальными вещами. Поутру 3 апреля, когда я вышла осмотреть окрестности, в воротах стояло щедринское «гороховое пальто», делавшее внушение дворникам: «Непременно до 12 часов! Непременно до 12 часов!» Было ясно, что дворников зовут в градоначальство. Тогда я выставила условный сигнал, что квартира еще безопасна; в нее почти тотчас вошли Ивановская и Терентьева и унесли последние узлы, прося не медлить уходом. Дождавшись женщины, которая приходила убирать нашу квартиру, и под приличным предлогом выпроводив ее, я вышла, заперев свое опустошенное жилище. Говорят, жандармы прибыли на нашу квартиру, когда самовар, из которого я пила чай, еще не остыл: они опоздали на час или полтора. {{P|271|1}} Этот день, 3 апреля, был днем казни наших цареубийц. Погода была чудная: небо ясное, солнце лучезарно-весеннее, на улицах полная ростепель. Когда я вышла из дома, народное зрелище уже кончилось, но всюду шел говор о казни, и, в то время как сердце сжималось у меня от воспоминаний о Перовской и Желябове, я попала в вагон конки, в котором люди возвращались с Семеновского плаца, на котором происходило зрелище. Многие лица были возбужденные, но не было ни раздумья, ни грусти. Как раз против меня сидел в синей свитке красавец-мещанин, резкий брюнет с курчавой бородой и огненными глазами. Прекрасное лицо было искажено страстью — настоящий опричник, готовый рубить головы. После Шлиссельбурга в архангельскую ссылку Александра Ивановна Мороз привезла мне прекрасную большую гравюру с картины Сурикова «Боярыня Морозова». Она привезла ее, потому что знала, какое большое место в моем воображении в Шлиссельбурге занимала личность протопопа Аввакума и страдалица за старую веру боярыня Морозова, непоколебимо твердая и вместе такая трогательная в своей смерти от голода. Гравюра производила волнующее впечатление. В розвальнях, спиной к лошади, в ручных кандалах Морозову увозят в ссылку, в тюрьму, где она умрет. Ее губы плотно сжаты, на исхудалом, красивом, но жестком лице решимость идти до конца; вызывающе с двуперстным крестным знамением поднята рука, закованная в цепь. Кругом народная толпа московской улицы времен царя Алексея Михайловича. Что ни лицо, то другое выражение: есть в толпе робкие, устрашенные, есть немногие с затаенным сочувствием, есть злобно ликующие. Гравюра говорит живыми чертами — говорит о борьбе за убеждения, о гонении и гибели стойких, верных себе. Она воскрешает страницу жизни… 3 апреля 1881 года… Колесницы цареубийц… Софья Перовская… Красавец-мещанин в синей суконной свитке. Прекрасно лицо, искаженное страстью, — лицо опричника, готового рубить головы. {{P|272|1}} ==== 3. Перовская ==== Софья Львовна Перовская по своей революционной деятельности и судьбе как первая русская женщина, казненная по политическому делу, представляет одно из немногих лиц, которые перейдут в историю. С точки зрения наследственности и влияния окружающей среды любопытно, что эта аскетка-революционерка была по происхождению правнучкой Кирилла Григорьевича Разумовского, последнего гетмана малороссийского, внучкой губернатора в Крыму в царствование Александра I и дочерью губернатора Петербурга при Александре II. По случайному стечению обстоятельств ее обвинителем в Особом присутствии Сената по делу 1 марта являлся человек, бывший в прошлом ее товарищем детских игр. В Пскове, где Перовская жила раньше, родители Софьи Львовны и ее будущего обвинителя были сослуживцами и жили рядом, так что дети постоянно встречались . Этот обвинитель в своей речи переступил границы прокурорских обязанностей и кроме обычных в этих случаях упреков в кровожадности бросил слово «безнравственность». Это был Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции, страж закона, попиравший этот закон, просвещенный юрист, говоривший о судебных уставах 1864 года, что их основы — наилучшие из до сих пор выработанных во всем цивилизованном мире, и тем не менее потрясавший эти основы. Это был Муравьев-законник, которого русское правительство посылало в Париж, чтоб добиться от свободной республики нарушения права убежища, гарантированного законом этой республики: выдачи Льва Гартмана, революционера, хозяина того дома, из которого был произведен взрыв царского поезда под Москвой 19 ноября 1879 года. Тот Муравьев — служитель нелицеприятного правосудия, о котором в его бытность министром юстиции шла широ-{{P|273|1}}кая молва как об одном из крупнейших взяточников того времени. Условия детства заронили в душу Перовской никогда не потухавшие лучи человечности и чувства чести. В поколении, отцы которого пользовались крепостным правом, крепостнические нравы, с их неуважением к человеческой личности, вносимые в семейные отношения, нередко развивали в детях в противовес отцам протест и отвращение к деспотизму. Так было и с Перовской. Ее отец, Лев Николаевич Перовский, был крепостник из крепостников, оскорблявший мать своих детей не только самолично, но и принуждавший ребенка-сына оскорблять действием эту мать, типичную для той эпохи женщину скромной душевной красоты и кротости. В тяжелой атмосфере семьи Софья Львовна научилась любить человека, любить страдающих, как она любила страдавшую мать, с которой до последних трагических дней жизни не прерывала нежных отношений. Во время суда надо мной надзирательницы дома предварительного заключения рассказывали мне, что во время процесса Перовской на свиданиях с матерью, вызванной из Крыма, Софья Львовна мало говорила. Как больное, измученное дитя, тихая и безмолвная, она все время полулежала, положив голову на колени матери. Два жандарма, день и ночь сидевшие в камере Перовской, находились тут же. Едва начав жить сознательной жизнью, Перовская решила покинуть семью, оставаться в которой морально ей было невыносимо. Но отец не хотел выдать ей отдельного паспорта и в случае ухода грозил вернуть в отчий дом при помощи полиции. Перовская не отступила и ушла от родителей, скрывшись у своих подруг по Аларчинским курсам  — сестер Корниловых. Вместе с одной из них — Александрой Ивановной (впоследствии Мороз) — она судилась потом по «процессу 193-х». Быть может, унаследовав от матери нежную душу, Перовская, как член кружка чайковцев, к которому принадлежали и Корниловы, весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись {{P|274|1}} фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве пропагандистки-народницы. В воспоминаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. Какое нравственное удовлетворение ей давало общение с деревней и как трудно ей было оторваться от этой деревни, убогой и темной, показывало ее поведение на Воронежском съезде и колебание ввиду распадения общества «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел». Тогда мы обе, она и я, только что покинувшие деревню, всеми силами души были еще связаны с нею. Нас приглашали к участию в политической борьбе, звали в город, а мы чувствовали, что деревня нуждается в нас, что без нас темнее там. Разум говорил, что надо встать на тот же путь, на котором стоят наши товарищи, политические террористы, упоенные борьбой и одушевленные успехом. А чувство говорило другое, настроение у нас было иное, оно влекло в мир обездоленных. Конечно, мы не отдавали тогда себе отчета, но впоследствии это настроение было правильно определено как стремление к чистой жизни, к личной святости. Но, как об этом было раньше сказано, после некоторого раздумья мы победили свое чувство, свое настроение и, отказавшись от морального удовлетворения, которое давала жизнь среди народа, твердо стали рядом с товарищами, политическое чутье которых опередило нас. С тех пор во всех террористических замыслах Исполнительного комитета «Народной воли» Перовская занимает первое место. Это она является приветливой простушкой-хозяйкой убогого домишка на московской окраине, купленного за 700—800 рублей на имя Сухорукова, игравшего роль ее мужа — мелкого железнодорожного служащего. В решительный момент это она остается со Степаном Ширяевым в домике, где при приближении царского поезда должен быть сомкнут электрический ток. Всегда бдительная, всегда готовая, она вовремя подает нужный сигнал, и не по ее вине крушится не тот поезд, в котором царь, а тот, в котором царские служащие. {{P|275|1}} Затем после взрыва 5 февраля в Зимнем дворце летом 1880 года она приезжает в Одессу для подкопа и мины на Итальянской улице. И наконец, в 1881 году, когда подготовляется седьмое покушение Исполнительного комитета, подготовляется 1 марта, Перовская организует вместе с Желябовым отряд лиц, следящих за выездом государя, будущих сигналистов при выполнении драмы, и руководит метальщиками бомб не только в подготовительный период, но и в день 1 марта, когда указывает на совершенно новую диспозицию, благодаря которой император погибает от двух бомб, брошенных террористами. Конечно, как при всяком сложном замысле со многими участниками, трудно разграничить, что каждым внесено в общее дело; все же думается, что будет только справедливостью сказать: не будь Перовской с ее хладнокровием и несравненной обдуманностью и распорядительностью, факт цареубийства мог и не пасть на этот день. День спасла она и заплатила за него жизнью. Я познакомилась с Софьей Львовной в 1877 году в Петербурге, когда она как подследственная по «делу 193-х» находилась на поруках. Ее привела ко мне Александра Ивановна Корнилова и оставила ночевать. Ее наружность обратила на себя мое внимание: в своей сорочке деревенского покроя она походила на молодую крестьянскую девушку с ее небольшой русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками. Только высокий лоб противоречил общему простонародному облику. Во всем белом миловидном личике ее было много юного, простого и напоминающего ребенка. Этот элемент детского в лице сохранился у нее до конца, несмотря на трагические минуты, которые она переживала в мартовские дни. Глядя на простоту всей ее внешности, никто не подумал бы о среде, в которой она родилась и провела детство и отрочество, а общее выражение лица с мягкими линиями совсем не говорило о сильной воле и твердом характере, которые ей достались, быть может, по наследству от отца. Вообще в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, мате-{{P|276|1}}рински нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам-единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадной, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим. Когда кончился «процесс 193-х», ее квартира в Петербурге была центром, в котором сходились освобожденные товарищи по суду, но только «протестанты», не признавшие этого суда и не присутствовавшие потому на заседаниях его. Сильная личность Мышкина с его знаменитой речью на суде произвела на нее такое впечатление, что мысль об освобождении его из Чугуевского централа Харьковской губернии сделалась ее {{P|277|1}} idйe fixe. Много энергии отдала она на попытки осуществления ее. Самыми любимыми товарищами Перовской были люди, выдающиеся по своим духовным качествам, но совершенно не похожие друг на друга; один — полный блеска, другой — совершенно лишенный его: Желябов и Фроленко — Михайло, как она и все товарищи звали его. На Воронежском съезде я впервые встретилась с этими двумя, и Перовская, знавшая их до этого, много говорила мне об их превосходных качествах, но можно было заметить, что, как ни ценит она Михайлу, Желябов прямо восхищает ее. Перовская согласно идеалам нашей эпохи была великой аскеткой. Я уж не говорю о скромности всего домашнего обихода повседневной жизни, но вот характерный образчик ее отношения к общественным деньгам. В один из мартовских дней она обратилась ко мне: «Найди мне рублей 15 взаймы. Я истратила их на лекарство — это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое sortie de bal; портниха продаст его, и я уплачу долг». До такого ригоризма у нас, кажется, еще никто не доходил. В те же памятные дни я познала всю ее деликатность и бескорыстную заботу о товарищах. Дело состояло в следующем: после ареста Желябова 27 февраля квартира его и Перовской, как я говорила, 28-го была очищена от нелегального имущества и покинута. С этого дня и до 10 марта, когда Перовскую арестовали близ Аничкова дворца, она ночевала то у одних, то у других друзей. При тогдашних обстоятельствах такое неимение своего угла было особенно тягостно и совершенно не вызывалось необходимостью, так как мы имели несколько общественных квартир, где каждый товарищ мог считать себя равноправным хозяином и быть как у себя дома. Вот разгадка: в то время, время диктатуры Лорис-Меликова, не уберегшего императора от руки террористов, в Петербурге среди полиции, как и среди жителей, поднялась паника. Полиция, недосмотревшая, должна была оправдать себя и подняла всех на ноги для отыскания крамолы. Самые зловещие слухи ходили в пере-{{P|278|1}}пуганной публике: говорили о повальных ночных обысках не только целых домов, но и целых кварталов. А мы, народовольцы, теряли одного за другим наших членов, которых арестовывали неожиданно на улице или на квартире без признаков какого-либо слежения. «Верочка, можно у тебя ночевать?» — спросила Перовская за день или два до ее ареста. Я смотрела на нее с удивлением и упреком: «Как это ты спрашиваешь? Разве можно об этом спрашивать?!» — «Я спрашиваю, — сказала Перовская, — потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят». Обняв ее и указывая на револьвер, который лежал у изголовья моей постели, я сказала: «С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять». Такова была душа Перовской, частица души ее, потому что только частица ее была приоткрыта мне: в то спешное время мы слишком поверхностно относились к психологии друг друга: мы действовали, а не наблюдали. Она была женщина: ей могло быть больно, физически больно. Когда в черном арестантском платье во дворе дома предварительного заключения ее возвели на колесницу, посадив спиной к лошади и повесив на грудь доску с надписью «цареубийца», то руки ее скрутили так туго, что она сказала: «Отпустите немного: мне больно». «После будет еще больнее», — буркнул грубый жандармский офицер, наблюдавший за всем поездом. Это был тюремщик Алексеевского равелина, в котором немного спустя медленной смертью умерщвляли наших народовольцев, он же — последний комендант нашего Шлиссельбурга Яковлев. На Семеновский плац привезли таким же образом остальных четырех первомартовцев: Желябова — крестьянина, создателя бомб, Кибальчича — сына священника, Тимофея Михайлова — рабочего и Рысакова — мещанина, эмблематически представлявших все сословия Российской империи. На эшафоте Перовская была тверда всей своей стальной твердостью. Она обняла на прощание Желябова, обняла Кибальчича, обняла Михайлова. Но {{P|279|1}} не обняла Рысакова, который, желая спастись, выдал Тележную улицу и погубил Саблина, застрелившегося, погубил Гесю Гельфман, умершую в доме предварительного заключения, погубил Т. Михайлова, которого привел на эшафот. Так умерла Перовская, верная себе в жизни и в смерти. ==== 4. Значение 1 марта ==== Что бы ни говорили и что бы ни думали о 1 марта, его значение было громадное. Чтобы оценить его, необходимо припомнить, среди каких условий оно совершалось. Оно прервало 26-летнее царствование императора, который открыл для России новую эру, поставив ее на путь общечеловеческого развития; после векового застоя он дал ей громадный толчок вперед реформами: крестьянской, земской и судебной. И первая и величайшая из этих реформ — крестьянская — в экономическом отношении уже в самом начале не удовлетворила требования лучших представителей общества (членов редакционных комиссий) и литературы, а когда со времени ее осуществления прошло 15 лет и период славословий перешел в период критики, то журналистика открыто провозгласила ее проведенною под давлением поместного сословия, компромиссом, совершенно не соответствовавшим предположенной цели — «улучшения хозяйственного быта сельского сословия для правильного отбывания им податей и повинностей». Труды Янсона, кн. Васильчикова<ref>Ю. Янсон, Опыт статистического исследования о крестьянских наделах, СПб., 1877; А. И. Васильчиков, Землевладение и земледелие в России и других европейских государствах, т. 1—2, М., 1876; его же, Сельский быт и сельское хозяйство России, 1881.</ref> и других исследователей показали полное расстройство экономического быта крестьян: малоземелье, развитие сельского пролетариата и такое несоответствие крестьянских платежей с доходностью их земель, что князь Васильчиков уподоблял положение нашего крестьянства безвыходному состоянию французского сельского сословия перед революцией 1789 года и грозил России теми же бедствиями, которые разразились во Франции в конце XVIII столетия. Правительственные комиссии подтвердили и засвидетельствовали разорение народных масс. {{P|280|1}} Другие преобразования под усилившимся влиянием противников реформ и реакции, проявившейся в самом императоре, были урезаны и искажены разными дополнениями, изъятиями, разъяснениями. Мало-помалу общественные силы и правительственная власть пошли врозь, общественные элементы потеряли всякое влияние на течение государственной жизни, на ход управления. Неудовлетворенность в самом начале царствования части общества разразилась в 60-х годах общими волнениями студенчества и выразилась процессами Чернышевского, Михайлова<ref>Поэт и революционер М. Л. Михайлов был арестован в 1861 году по доносу предателя В. Костомарова. Преданный суду Сената по обвинению в составлении и распространении прокламации «К молодому поколению», Михайлов был приговорен к каторжным работам в рудниках на 6 лет. Умер он на каторге 3 августа 1865 года. Николай Гаврилович Чернышевский был арестован 7 июля 1862 года и 7 апреля 1863 года приговорен к 7 годам каторжных работ с пожизненным поселением в Сибири.</ref>, каракозовцев, нечаевцев. Эти выражения недовольства вместе с волнениями, вызванными польским восстанием, послужили сигналом к обострению реакции, сторонники которой воспользовались ими как нельзя лучше: к началу 70-х годов разрыв между правительством и обществом был уже полный. С тех пор бунт части подданных против порядка управления, поддерживаемого государем, сделался, можно сказать, хроническим. Но каждое проявление этого бунта влекло еще тягчайший гнет, который в свою очередь вел к более острому отпору. В конце 70-х годов вся внутренняя жизнь России, вся ее внутренняя политика обратились в борьбу с крамолой. Явились генерал-губернаторства, военные суды, государственная охрана и немилосердные казни, но вместе с тем явилась эпидемия цареубийств. И в то время как государственная власть выставила все свои чрезвычайные средства для борьбы со злом, ни штыки сотни тысяч войск, ни толпа охранителей и шпионов, ни золото царской казны — ничто не уберегло повелителя 80 миллионов, и он пал от руки революционера. Поучительный характер 1 марта заключается именно в том, что это был финал 20-летней борьбы между правительством и обществом. 20 лет преследований, жестокостей и стеснений, имевших в виду меньшинство, но обременявших всех, и в результате — Рысаков со своим: «Посмотрим еще, все ли благополучно!»<ref>Согласно обвинительному заключению по процессу первомартовцев Александр II после первой бомбы Н. И. Рысакова сказал: «Слава богу, я уцелел…» На это последовали слова Рысакова: «Еще слава ли богу?» — через несколько минут царь был убит второй бомбой, брошенной И. И. Гриневицким.</ref> Убийство императора случилось среди общей уверенности, что покушение произойдет; при этом все общество было разделено на два лагеря, из которых один опасался, а другой с нетерпением ожидал этого события. Такое поло{{P|281|1}}жение было беспримерно в летописях народов и могло заставить задуматься философа, моралиста и политика. Бомба Исполнительного комитета, потрясшая всю Россию, поставила ей вопрос: где выход из ненормального положения вещей, где его причины и что же будет дальше, если в жизнь не будет внесено ничего нового? Мы думали, что бесплодность правительственных стремлений сломить революционное движение репрессиями, несостоятельность попыток устранить недовольство устранением наиболее энергичных недовольных личностей была доказана воочию предшествующим 20-летним опытом, завершившимся событием 1 марта, и если не император, то Россия вывела из него должное заключение. Мы думали, что общественное мнение, свободно выраженное, предложило бы для прекращения внутренней междоусобицы не борьбу с отдельными проявлениями недовольства, но уничтожение самой причины этого недовольства; а эту причину оно указало бы не в отдельных агитаторах и выдающихся личностях, поимкой которых правительство тщетно надеялось умиротворить умы, но в общем стеснении, в полном отстранении образованного класса от влияния на жизнь народа и государства, в отсутствии какого бы то ни было поприща для деятельности, не преследующей цели грабежа и личной наживы; в полном противоречии между политикой правительства, с одной стороны, и интересами и потребностями народа и интеллигенции — с другой. И в случае продолжения прежнего режима оно выставило бы неизбежность повторения 1 марта при обстановке, быть может, еще более трагической. Таким образом, дилемма, поставленная ребром, казалась нам разрешенной в общественном сознании и ждущей лишь момента для воплощения в жизнь. Необычайность условий, среди которых произошло событие 1 марта, и самая грандиозность его способствовали в высшей степени уяснению этого сознания, и отрицать его значение в этом смысле для общества невозможно. Но 1 марта взволновало и весь мир крестьянства; оно вывело его из сферы обыденных забот и деревенских интересов и сосредоточило его внимание на вопросе: кто убил царя и за что его убили? Все, кто жил в то {{P|282|1}} время и много после в деревне, единогласно свидетельствовали, что умерщвление императора и мотивы этого умерщвления глубоко волновали крестьянский ум и заставляли его усиленно работать. В результате этой работы могло быть лишь два решения: истина, что царь убит социалистами, борющимися за интересы народа, желающими добыть народу землю и освободить его от гнета чиновников; или другое, что против царя бунтуют баре, помещики за свои права, что он убит за освобождение крестьян и в надежде вернуть крепостное право. В одном случае народ связывался с партией солидарностью интересов, и партия приобретала в массах точку опоры, какой не доставили бы десятки лет пропаганды словом; в другом — у него накипала злоба против имущественного класса; эта злоба при том ужасном экономическом состоянии, в каком находился народ, могла разразиться избиением привилегированного сословия, которое мало чем отличалось бы от ужасов пугачевского бунта. При этом задачей партии было бы лишь воспользоваться взрывом народных страстей и народного негодования. И в том и в другом случае союз революционной борьбы с народом являлся перспективой, открытой первым марта. По отношению к самой партии и к постановке революционного дела вообще это событие имело громадную важность: в глазах сторонников оно вознесло Комитет на небывалую высоту. «Приди и владей нами» было единодушным возгласом, обращенным к нему, оно создало такую атмосферу, которая могла удовлетворить требованиям самого пламенного революционера, и если можно было о чем пожалеть, так о том, что жатва обильна, а жнецов мало. Но кроме того что партия «Народная воля» приобрела 1 марта самую выгодную для себя позицию и новые шансы к расширению своей организации, этот момент был торжеством идеи организации вообще. Никаких сил единичной личности или даже отдельного кружка не хватило бы на ведение и довершение двухлетней борьбы с ее замечательными эпизодами и концом — борьбы, в которой на одной стороне были все преимущества власти и материальной силы, а на {{P|283|1}} другой — только энергия и организация. Необходимость организации в борьбе с правительством, организации как единственного условия возможности победы — вот что провозгласило 1 марта. После этого нечего уже было пропагандировать эту мысль — она сделалась общим достоянием среды, из которой выходили члены партии. Обратной стороной этого крупного момента истории революционного движения выставлялось то, что 1 марта не вызвало народного восстания, не сопровождалось попытками к инсуррекции по городам и не заставило правительство ни предпринять коренных изменений в экономическом и политическом строе России, ни сделать уступок требованиям недовольных. Относительно первого можно положительно сказать, что партия никогда и нигде, ни в органе, ни в программе, ни в устных разъяснениях ближайших своих целей и задач не указывала на цареубийство как на средство непременно произвести народное восстание; это восстание могло составлять надежду отдельных лиц, но не расчет партии. Ожидания инсуррекции истекали из незнания положения дел организации, слишком еще молодой для осуществления подобных попыток, и если в революционной среде были даже недовольные тем, что их предположения не сбылись, то это были люди, привыкшие жать, где не сеяли: инсуррекция была еще делом будущего, требовавшим много трудов. Что же касается того, что 1 марта не привело к практическим результатам в смысле экономического и политического переустройства России, то это вполне справедливо. Но, не будучи в состоянии совершить это переустройство силами революционными, партия никогда не рассматривала верховной власти в современной ее организации силой, способной искренне взять на себя почин в этом деле; правда, она ждала уступок, послаблений, прекращения реакции, доли свободы, которая сделала бы существование сносным и мирную деятельность возможной; в этом она ошиблась, что было весьма печально и худо, но худо не для одной революционной партии, а и для народа, и для общества, для имущих классов и для бюрократии, для всего государства и для {{P|284|1}} главы его; худо потому, что влекло в будущем новые катастрофы, новые политические и социальные смуты. Едва ли в то время в России находилось много людей, которые верили бы в будущее мирное преуспеяние своего отечества и спокойное житье своего монарха, а если нет этой веры, этой уверенности, то будущее должно было являться сумрачным и тревожным. В свое время это будущее должно было сказать свое слово. Здесь необходимо сказать еще несколько слов о той деморализации, которая вносилась в общество приемами борьбы правительства с революционной партией. Как всякая борьба, стоящая не на почве идей, а на почве силы, она сопровождалась насилием. А насилие, совершается ли оно над мыслью, над действием или над человеческой жизнью, никогда не способствует смягчению нравов. Оно вызывает ожесточение, развивает зверские инстинкты, возбуждает дурные порывы и побуждает к вероломству. Гуманность и великодушие несовместимы с ним. И в этом смысле правительство и партия, вступившие, что называется, врукопашную, конкурировали в развращении окружающей среды. С одной стороны, партия провозглашала, что все средства хороши в борьбе с противником, что здесь цель оправдывает средства; вместе с тем она создавала культ динамита и револьвера и ореол террориста; убийство и эшафот приобретали пленительную силу над умами молодежи, и чем слабее она была нервами, а окружающая жизнь тяжелее, тем больше революционный террор приводил ее в экзальтацию: когда жить приходится мало, так что результаты идейной работы могут быть еще не заметны, у деятеля является желание видеть какое-нибудь конкретное, осязательное проявление своей воли, своих сил; таким проявлением тогда мог быть только террористический акт с его насилием. Общество, не видя исхода из существующего положения, частью сочувствовало насилиям партии, частью смотрело на них как на неизбежное зло, но и в этом случае аплодировало отваге или искусству борца, а повторение событий вводило их в норму. Но мрачная сторона революционной деятельности смягчалась солидарностью и братством во внутренних {{P|285|1}} отношениях единомышленников; кроме того, насилие партии покрывалось знаменем блага народа, защиты угнетенных и оскорбленных, окружающие примирялись с ним за бескорыстие мотивов; оно искупалось отречением от материальных благ, неудовлетворенностью революционера в личной жизни, которая вся ломалась, раз он вставал на свой опасный путь; оно искупалось тюрьмой, ссылкой, каторгой и смертью. Таким образом, если общество грубело, привыкая к насилиям революционной партии, то оно видело вместе с тем если не в целом, то в отдельных представителях ее образцы самопожертвования, героизма, людей с недюжинными гражданскими добродетелями. Наряду с партией, но в более грандиозных размерах практиковалось насилие правительства: сковывалась мысль, запрещалось слово, отнимались свобода и жизнь; административная ссылка была обычным явлением, тюрьмы были переполнены; казни считались десятками. Вместе с тем в тюрьмах практиковалось унизительное обращение: в доме предварительного заключения высекли Боголюбова и оскорбляли стыдливость женщин . Ожесточались исполнители, озлоблялись потерпевшие, их родные, друзья и знакомые; общество привыкало к унижению человеческого достоинства; зрелище казней возбуждало кровожадность толпы. Возмездие «око за око, зуб за зуб» делалось девизом для всех. Для предотвращения государственных опасностей была нужна тайная полиция, правительственное золото создавало толпу шпионов; они вербовались во всех слоях населения, между ними были генералы и баронессы, офицеры и адвокаты, журналисты и врачи, студенты и студентки, увы, были даже гимназистки, девочки 14 лет, а в Симферополе в жандармском управлении вовлекли в шпионство и предлагали денежное вознаграждение гимназисту — мальчику 11 лет. Известно, что нет страсти более сильной и ведущей к более низким преступлеииям, чем страсть к золоту. Персидское золото заставило вождей Греции продавать свое отечество; 30 {{P|286|1}} сребреников прельстили Иуду Искариота. Наше правительство широко пользовалось корыстолюбием и алчностью человеческого рода и извлекало всевозможную пользу из могущества золота. «Черная книга» русской монархии, раскрытая Клеточникову, навсегда останется грязным пятном нравов того времени. Молодые женщины употребляли чары красоты и молодости для вовлечения и предательства; шпионы являлись инициаторами, организаторами и двигателями революционного дела; Рачковский в Петербурге, Рейнштейн в Москве, Забрамский в Киеве — вот герои правительственного лагеря, блиставшие на тогдашнем горизонте. Удачный донос, вероломнейшее предательство, ловкий подвох при следствии как средство вырвать признание, создание ценой благосостояния десятков лиц грандиозного процесса путем самых искусственных натяжек — вот что давало денежную премию или повышение по службе. К этому присоединялось вовлечение слабых в отступничество. Отмена наказания, забвение прошлого, деньги и свобода — все служило средствами обольщения (Веледницкий, Пиотровский, Курицын, Меркулов и др.). Этим наносился нам, революционерам, глубочайший нравственный удар, который колебал веру в людей. Не так больно было потерять свободу, как бывшего товарища, ради которого вы были готовы рисковать собой, которому вы доверяли, которого вы оберегали и которому оказывали всевозможные братские услуги, увидать рядом с жандармом, чтобы задержать вас, и услышать циничные слова: «Что, не ожидали?» Конечно, все это совершалось в видах «законного» правосудия, ради спасения отечества или того порядка, в котором хотели сохранить это отечество. Но кто же будет отрицать все глубокое падение человеческой личности, выражаемое этими фактами? Но настоящая нравственная язва распространялась и другим, еще более губительным путем: наши ряды хотели расстроить возбуждением недоверия друг к другу; шпионскими проделками и полицейскими штуками старались набросить тень подозрения на некоторых товарищей, шедших с нами рука об руку; необдуманность и неосторожность одних, случайное стечение обстоятельств, подстроенных {{P|287|1}} рукою сыщика, против других служили средством заронить в революционном товариществе мрачную мысль о продажности и предательстве его членов; политика состояла в том, чтобы создать положение, когда брат восстанет на брата. И в самом деле, мы были недалеки от того времени, когда наши руки могли обагриться кровью, быть может, столь же невинной, как кровь Иванова, пролитая Нечаевым. Я лично в последние два года перед арестом испытала три случая, когда была на краю преступления. Одного я решалась отравить собственноручно, потому что я ввела его в партию, — все были убеждены, что этот человек шпион, и, если бы не разъяснилось, к счастью, главнейшее обстоятельство, бывшее уликой против него, он мог погибнуть, а был невинен! В другой раз друзья из-за стен тюрьмы завещали мне разделаться с личностью, которую они называли причиной своей гибели. Эта личность была приведена в соприкосновение с партией мной же; я верила в ее честность и искренность, я поддерживала ее всем, чем могла; как личность молодую, нуждающуюся в теплом отношении, я поручила ее моему лучшему другу, и мне указали на нее как на предателя, заслужившего удар кинжала. Я знала юношу, так опутанного шпионскими махинациями, что он являлся изменником в глазах всех; он был близок к самоубийству в отчаянии от павшего на него подозрения; люди, знавшие его лично, верили в его невинность; но на вопрос, обращенный ко мне, может ли он продолжать революционную работу, я отвечала, должна была ответить: «Нет». Так создается положение, когда становится положительно «страшно за человека». И если мы, люди, давно примкнувшие к движению, воспитавшиеся на чистых принципах социализма, приготовлявшие себя к мирной пропаганде, заслуживали от правительства имя злодеев, то люди, которых оно воспитывало, должны были явиться демонами! {{P|288|1}} === Глава двенадцатая === ==== 1. В Одессе ==== После тревожных мартовских дней, когда был арестован Исаев и 3 апреля открыта общественная квартира, хозяевами которой были я и он, Комитет постановил, что я должна выехать из Петербурга и отправиться в Одессу для ведения местных дел, чтоб заменить Тригони. Тригони был товарищем Желябова по Новороссийскому университету, но в то время как Желябов был исключен по студенческому делу и отдался революционной деятельности, Тригони кончил юридический факультет, сделался помощником присяжного поверенного и только в 1880 году присоединился к «Народной воле», раньше мало принимая участие в революционном движении, захватившем Желябова. Вызванный с юга на совещание по вопросу об инсуррекции, Тригони, как было уже сказано, участвовал в подкопе на М. Садовой и 27 февраля был арестован вместе с Желябовым в меблированных комнатах, где проживал со времени своего приезда в Петербург . Причиной этого злополучного ареста, по одной версии, был донос из Одессы, но, может быть, он исходил из меблированных комнат, где прислуга подслушивала у дверей, как я однажды заметила, да и хозяйка (Миссюра) вела себя очень подозрительно, без всякой нужды провожая посетителей Тригони с лампой в руке, когда вечером лестница была еще освещена. Личность Тригони произвела при аресте некоторую сенсацию среди жандармов, которые находили, что по образованию, происхождению и состоянию он выше той {{P|289|1}} среды, из которой, по выражению жандармских властей, обыкновенно вербуются члены революционных партий. В некотором отношении они были правы: Тригони имел внешность барина, был более избалован, чем другие, и по манерам в нем угадывался адвокат, хотя его юридическая карьера только что началась и никакой клиентуры ни в Петербурге, ни в Одессе он еще не имел. Родители его были помещиками в Крыму; мать, по рассказам, была светской женщиной, что, вероятно, тоже осталось не без влияния. Наружность Тригони, очень верно переданная фотографией в «Былом» , была нерусская, и он говорил, что в его жилах есть греческая кровь . Из лиц, указанных мной в 80-м году, частью же из привлеченных по инициативе самого Тригони, он организовал в Одессе народовольческую группу, с которой теперь мне приходилось иметь дело. Это были прежде всего мои друзья: писатель-беллетрист Ив. Ив. Сведенцев (литературный псевдоним Иванович), бывший военный, превосходный, идеалистически настроенный, но нельзя сказать, чтобы активный человек, лет 35-ти, и дочь богатых родителей — Ольга Пуриц, молодая девушка с огнем, энергичная и очень способная. Другими членами были: студент М. И. Дрей, сын врача, весьма популярного среди еврейской бедноты, и Мартино, преподаватель, довольно солидных лет, давний знакомый Тригони по Крыму. В группу после отъезда Тригони входил и Владимир Жебунев, известный мне еще по студенческим годам в Цюрихе. Участник «хождения в народ», судившийся по «процессу 193-х» и сделавшийся потом нелегальным, Жебунев в силу своей опытности являлся естественным главой и руководителем группы. Раньше в качестве агента Комитета он ездил с организационными целями в Казань и Саратов. Но у «Народной воли» в Казани во все время не было нужных связей, и там Жебуневу ничего не удалось сделать. Что касается {{P|290|1}} Саратова, то в нем находились лица, занимавшиеся революционной деятельностью еще во времена общества «Земля и воля»: Поливанов (будущий шлиссельбуржец), Новицкий, Демчинская и другие. Жебунев предложил им примкнуть официально к «Народной воле», образовав группу с определенными обязательствами по отношению к центру, что и было ими исполнено. Группа, очень небольшая, существовала до середины 1882 года, когда Поливанов и Райко сделали неудачную попытку устроить побег Новицкому, попавшему в тюрьму. Все участники этого предприятия были пойманы: Поливанов и Новицкий приговорены к смертной казни, но отправлены: Новицкий — на Кару, Поливанов — в Алексеевский равелин. Райко, по одним рассказам, умер от побоев, нанесенных толпой, принявшей устроителей побега за грабителей, а по другим — от огнестрельной раны в голову при вооруженной схватке с конвоем. Жебунев, подвижной и энергичный, обладал известным образованием, умел и любил поговорить. Более честолюбивый, чем большинство революционеров, он не раз добивался приема в члены Комитета. Его достоинства и способности давали ему достаточные права на это, и, повидав его в Одессе, я внесла в Комитет предложение принять его. Его вызвали по этому поводу в Москву, но там вскоре он был арестован по невыясненным причинам. Департаменту полиции не были известны ни его отношения к Комитету, ни его деятельность в Одессе; благодаря этому он поплатился только административной ссылкой в Якутскую область. В Одессе он вносил много оживления в деятельность группы и пользовался несомненным влиянием. По взглядам он был скорее социал-демократом, чем народником, которыми в программе заявляли себя народовольцы, не терявшие надежды на деревню. Жебунев определенно смотрел на городской промышленный пролетариат как на единственную опору в политической борьбе. Считая вместе с тем, что только рабочий класс является носителем социалистических идей, он думал, что все силы партии должны быть направлены на пропаганду и агитацию в этом классе. Сообразно с этим его главной работой в Одессе были сношения с рабочими. {{P|291|1}} В первой половине 70-х годов в Одессе замечательным деятелем среди рабочих был Заславский; имея собственную типографию, он вел систематические занятия с рабочими и заложил более, чем кто-либо другой в Одессе, прочную основу для всех последующих деятелей в этой среде. Рабочие, выработавшиеся под его влиянием, были такого уровня, что могли вести дальнейшую пропаганду самостоятельно, без участия интеллигентов<ref>«Южнороссийский союз рабочих» — первая рабочая организация в России, был основан в Одессе в 1875 году Е. О. Заславским. Устав Союза был составлен под сильным влиянием устава I Интернационала, хотя среди участников организации преобладали народнические воззрения. В союзе было до 60 активных участников: Ф. И. Кравченко, Я. О. Рыбицкий, М. П. Сквери и др. В декабре 1875 года «Южнороссийский союз рабочих» был разгромлен полицией. Более 60 человек было арестовано, 15 предано суду. Подробнее см.: Б. С. Итенберг, Южнороссийский союз рабочих — первая пролетарская организация в России, М., 1954.</ref>. Поэтому революционная традиция на фабриках и заводах в Одессе не прерывалась, и во вторую половину 70-х годов, кто бы ни вел сношения с рабочими, каждый имел готовых проводников в рабочую массу. Только предательство Меркулова в 1882 году погубило верхний слой этой рабочей интеллигенции. С этой последней имел дело и Жебунов, а вместе с ним М. И. Дрей. При мне число активных участников в деятельности одесской группы увеличилось бежавшим из Сибири Георгиевским, судившимся в 1877 году по процессу Бардиной<ref>Процессом Бардиной В. Н. Фигнер называет «процесс 50-ти». — См. примечание 7</ref>. Кроме того, я вызвала в Одессу Свитыч, сестру Свитыча, осужденного по процессу Ковальского. Эта славная молодая девушка жила где-то недалеко в уездном захолустье и томилась бездействием. В то время как раз предполагался побег Ф. Морейнис из Николаевской тюрьмы. Это дело думали устроить местные офицеры, ходившие в караул в тюрьму; там они познакомились с Морейнис, которой грозила каторга. Будучи на карауле, один из офицеров должен был вывести заключенную из тюрьмы, а для того чтобы ее укрыть, требовалась конспиративная квартира. Георгиевский и Свитыч взялись устроить ее и отправились в Николаев. Побег не был, однако, осуществлен, и когда это выяснилось, они вернулись в Одессу, чтобы по решению группы устроить небольшую типографию для печатания летучих листков для рабочих. Так как шрифт у группы уже имелся в запасе, то дело легко организовалось. Но деятельность типографии была кратковременна, и напечатали в ней одну-единственную прокламацию по поводу смерти и похорон заслуженного революционера Фе{{P|292|1}}сенко, много лет прикованного к постели тяжелой болезнью. Георгиевский имел сношения и с рабочими, что и погубило его. Его как-то выследили, он был арестован, а вместе с ним взята и Свитыч с типографией. Однажды, подойдя к дому, в котором была их квартира, я увидела, что условный знак безопасности снят. Думая, что это может означать простое отсутствие хозяев, я вошла во двор и подошла к двери квартиры. Висячий замок показывал, что дело кончено, и я поспешила удалиться; на мое счастье, засады при квартире не было. Членом одесской группы или очень близко стоявшим к ней был двоюродный брат О. Пуриц, студент первого курса Коган. Он действовал среди студентов: составил кружок человек в десять из своих товарищей; они сочувствовали «Народной воле» и занимались самообразованием общественно-политического характера. ==== 2. Военные на юге ==== Через Ив. Ив. Сведенцева как бывшего военного имелись связи и среди военных, и я познакомилась с ними у него. Это были ротный командир Люблинского полка Крайский и офицеры Телье (брат осужденного) и Стратонович. Они относились ко мне со вниманием и любезностью, свойственными военным людям по отношению к женщине. Наши первоначальные разговоры имели обыкновенный салонно-литературный характер. Позднее, когда я узнала, что Крайскому нравится мое общество, я стала видеться с ним чаще и после некоторого сближения высказывать мои революционные взгляды и симпатии. Вызываемый на откровенность, он выражал интерес и сочувствие идее политической свободы и признавал справедливой сущность социализма. Но не это сочувствие, формулированное в общих выражениях и не переступавшее пределов разговоров, внушало мне интерес к его личности, а то противоречие, которое я заметила. Признавая, что истинное {{P|293|1}} убеждение должно проявляться в активной деятельности и что пропаганда словом составляет главнейшее орудие для проведения какой бы то ни было идеи в жизнь, он находил, что действительна лишь та пропаганда, которая опирается на знание, и что его-то ему и недостает. Он сожалел, что не получил высшего образования и что попытка поступить в академию, сделанная им дважды, встретила отказ , несмотря на то что способности дозволяли ему надеяться на успех. Наряду с этим, по-видимому искренним, сожалением меня поражало полное отсутствие усилий к развитию своих умственных сил, к пополнению тех недочетов, которые так ясно сознавались. Такое положение казалось мне неестественным, и я думала, что мое дружеское вмешательство поможет ему выйти из этого бесплодного стояния на одном месте; что он или сознается, что не способен идти дальше одних разговоров, или примется за работу над собой. Я думала также, что, быть может, он слишком добросовестно относится к вопросу о приобретении знаний и ставит слишком широкие требования к самому себе. Поэтому, одобряя мысль о необходимости научной подготовки вообще, я проводила взгляд, что если человек сам не тревожится сомнением, не колеблется в признании той или другой истины, а чувствует лишь недостаток в аргументах для убеждения других, то нет необходимости сначала погрузиться в теоретическое изучение, чтобы явиться потом во всеоружии; средний путь постепенного изучения отдельных вопросов и параллельной передачи другим того, что уже усвоено, быть может, даже лучшая школа для самого себя. Вместе с тем Крайский постоянно говорил, что ему невыносимо общество людей, которые умственно ниже его, и так как я находила это несовместным с желанием действовать на других, то в беседах часто заходил разговор и на эту тему. Крайский казался мне ценной личностью, человеком сильной воли, который, раз решившись, уже не сойдет с избранного пути, поэтому я хотела непременно привлечь его в партию, разбить его сомнения в себе, сломить те внутренние препятствия, которые мешали ему {{P|294|1}} примкнуть к нам. Стратонович, честный малый, но с психологией менее сложной и характером неопределенным, мало интересовал меня. К тому же в начале осени он уехал из Одессы, так как получил командировку в Очаков. Как тот, так и другой состояли в дружеских отношениях с подполковником Прагского пехотного полка Мих. Юл. Ашенбреннером (будущим шлиссельбуржцем). Последнего знал еще Желябов, когда жил в Одессе в первой половине 1879 года, а я познакомилась с ним в 1880 году незадолго до моего отъезда в Петербург. Я застала его тогда случайно у Сведенцева, который раньше не упоминал о нем. В разговоре на тему об участии военных в революционном движении Ашенбреннер, между прочим, говорил о бесплодности военных переворотов, так как их следствием может быть лишь смена лиц, а не изменение сущности общественных отношений, и приводил в пример Испанию с ее пронунциаменто, не выводившими страну на новые пути. Ив. Ив. Сведенцев рекомендовал мне Ашенбреннера как социалиста и революционера. Мне хотелось еще видеться с ним, но знакомство как-то не клеилось. Он показался мне вялым и неразговорчивым; он был старше меня на 10 лет, и я не умела подойти к нему: он или не привык к женскому обществу, или не любил его. Нам обоим, кажется, было скучно друг с другом. Теперь в мой второй приезд в Одессу Ашенбреннер служил в Николаеве, но иногда приезжал в Одессу, и наше знакомство возобновилось. В Николаеве около Ашенбреннера группировались его сослуживцы Талапиндов, Маймескулов, Мицкевич, Кирьяков и Успенский, связанные с Ашенбреннером тесной дружбой и разделявшие его социалистические взгляды и революционные симпатии. Желая лично познакомиться с ними и подготовить путь Суханову, который должен был приехать на юг, я несколько раз ездила в Николаев и посещала квартиру, в которой собиралась вся компания Ашенбреннера. По возрасту это были солидные люди, сверстники Ашенбреннера и совсем не походили на товарищей Суханова — изящную удалую молодежь, которая так и напрашивалась на какое-нибудь рискованное быстротечное {{P|295|1}} предприятие. Сам Ашенбреннер, человек образованный и начитанный, был много выше своих друзей и являлся естественным главой этого содружества. Как он, так и его друзья жили совершенно замкнуто, в них не было ни увлечения, ни стремления к прозелитизму<ref>Прозелитизм — в данном случае стремление завербовать как можно больше преданных сторонников новых убеждений.</ref>. Никакой революционной деятельностью во всю свою жизнь они не занимались, а когда я указала на необходимость заведения знакомств с целью привлечения сочувствующих, то ответ всегда был один и тот же, что подходивших людей среди офицеров нет. Однако по моим настояниям позднее они завели знакомство с моряками, и тут, по-видимому, была благодарная почва, потому что Ашенбреннер находил, что оживленная агитация, начинавшаяся среди них, даже переступала границы благоразумия. Но эти сношения с морскими офицерами, и в частности с будущим шлиссельбуржцем Ювачевым, происходили уже в то время, когда я из Одессы уехала, и лично никого из морских офицеров я не знала. А до этого кружок оставался в стационарном состоянии: друзья собирались тесной компанией и вели между собой беседы свободолюбивого характера. Порой Ашенбреннер, хорошо изучивший Маркса, читал реферат по «Капиталу» или на какую-нибудь другую политико-экономическую тему, а когда был в ударе, излагал различные философские системы, на что был большой мастер. Надо сказать, что мое знакомство с этими военными было слишком поверхностным, чтоб я могла заметить индивидуальность каждого. Ашенбреннер, человек очень любящий и по отношению к людям уступчивый и мягкий, был высокого мнения о своих друзьях-сослуживцах; он сжился с ними душа в душу и отзывался о них как о лицах, преданных интересам народа и готовых рисковать собой. На основании этой рекомендации и было построено предположение, что приедет член центральной военной группы и предложит кружку официально примкнуть к партии «Народная воля» и войти в сношения с военным центром. Мы находили нужным, чтобы предложение программы и устава организации исходило от человека военного и притом принадлежащего к центру, так как это связало бы местную военную группу с центром теснее, чем если бы организатором ее {{P|296|1}} явился кто-нибудь из штатских. Приехать, как было уже сказано, должен был Суханов, но уже 28 апреля он был арестован. Вместо него ко мне в Одессу явился А. В. Буцевич, командированный в июле министерством путей сообщения на инженерные работы в Николаевском порту. Я дала ему рекомендательное письмо к Ашенбреннеру, сообщила мои личные впечатления о военных, с которыми познакомилась, и предлагала устроить сейчас же свидание с одесскими офицерами. Но Буцевич торопился в Николаев и обещал заехать в Одессу при возвращении с работ; он сделал это только в декабре. Задача объединения одесских и николаевских офицеров в одну организационную ячейку, связанную с центральным органом, была для Буцевича задачей легкой, так как и те и другие давно знали друг друга и были уже подготовлены Ашенбреннером и мною к тому, чтобы согласиться на все, что мог предложить Буцевич. Действительно, вышеупомянутые лица приняли на себя те серьезные обязательства, которых требовал устав, предложенный Буцевичем, и обещали по первому призыву военного центра выступить с оружием в руках и увлечь к тому же подчиненные им войсковые части. Так была выполнена миссия Буцевича и установлена связь между революционным офицерством севера и юга. Вся военная организация насчитывала тогда человек пятьдесят членов. {{P|297|1}} === Глава тринадцатая === ==== 1.Перенесение партийного центра в Москву ==== В конце октября я получила из Москвы приглашение приехать. Прошло полгода после того, как я покинула Петербург, и за это время я почти не имела сведений о том, как идут дела партии и что делается в центре, перенесенном в Москву. Понятно, с каким нетерпением я рвалась на это свидание с товарищами, уцелевшими от весенних арестов в Петербурге: Юрием Богдановичем, Корба, Грачевским, Ивановской и другими, которых надеялась встретить впервые после событий, разметавших нас в разные стороны. Надо сказать, что жизнь в Одессе, не отразившая потрясений мартовских дней, не подготовила меня к тем переменам, которые ожидали меня в Москве. Приехав туда, я с горестью могла видеть губительное значение потерь, испытанных Исполнительным комитетом незадолго до 1 марта и в особенности после него. Местопребывание Комитета было перенесено из Петербурга в Москву не по каким-нибудь высшим соображениям, а исключительно в силу необходимости: тем из членов его, которые еще не попали в руки полиции, невозможно было держаться в Петербурге после арестов в марте и апреле. Оставаться там значило идти на неминуемую гибель: было ясно, что кто-то знающий в лицо членов организации на улице указывает их полиции. Но перемещение центра революционной партии из столицы в другой город уже само по себе не могло не нанести вреда делам партии. Если принять во внимание революционное движение только с 70-х годов, то всякий знакомый с ним скажет, что Петербург был главным очагом его. Центр государственной жизни и средоточие всех интеллектуальных сил страны, он из года {{P|298|1}} в год был местом, в котором накоплялись оппозиционные элементы. Именно в нем создавались наиболее серьезные революционные организации общероссийского характера, имевшие к тому же преемственность между собой; «чайковцы», «Земля и воля», «Народная воля» были последовательно связаны между собой. И здесь же эти организации черпали главным образом своих сторонников. Не говоря о временах более далеких, начиная с «чайковцев» здесь сосредоточивалась революционная деятельность и находилось местопребывание лидеров революционных организаций. К Петербургу тянули провинции, получая оттуда импульсы; здесь давались лозунги, отсюда шла моральная поддержка и раскидывалась организационная сеть. Все важнейшие политические процессы, имевшие громадное агитационное значение, происходили здесь, и здесь же находили наибольший отклик все революционные выступления. В Петербурге сосредоточивались главные литературные силы всей России и та частица их, которая примыкала к революционным течениям. Революционные органы издавались только в Петербурге и уже отсюда распространялись по России. Рабочее население Петербурга, более крепкое месту и более обученное, было наиболее подготовлено к восприятию идей социализма и революции. Пропаганда на фабриках и заводах велась здесь с более давнего времени, более систематично и в размерах более широких, чем в каких-либо других промышленных центрах. Учащаяся молодежь Петербурга, более многочисленная, чем в других городах, стояла впереди всей учащейся молодежи России: при студенческих волнениях высшие учебные заведения Петербурга первые давали сигнал к движению и шли впереди него. В других городах революционная традиция могла порываться, но в Петербурге с 70-х годов этого не бывало; никогда не оставался он без организации, а вокруг него всегда существовала периферия, ей сочувствующая и ее поддерживающая. Выехать из Петербурга, перевести революционный центр в другой город значило утратить почву, на которой до этого времени возникали, росли и существовали революционные организации, утратить {{P|299|1}} почву, утучненную всем революционным прошлым. Такой переезд был своего рода эмиграцией, ссылкой, отрывом, который грозил крайне тяжелыми последствиями. Москва, куда был перенесен Исполнительный комитет, была городом, в котором отсутствовала непрерывность революционной традиции. Организации, появлявшиеся в ней, действовали короткое время и разбивались арестами, не будучи подхвачены какой-нибудь группой, продолжавшей их деятельность. Так погибли «долгушинцы» (1874 год), а до них — «нечаевцы». Кружок «чайковцев» имел в Москве отделение, но это не была самостоятельная организация, выросшая на почве самой Москвы: отдел был создан наезжими людьми из Петербурга; численно он был слаб и от себя ничего нового в движение не внес. В 1874—1875 годах в Москве действовали лица, судившиеся по «процессу 50-ти». Они не были коренными москвичами, эти цюрихские студентки и кавказцы, и, хотя завели довольно обширные связи на московских фабриках, не могли пустить глубоко корней в городе, который выбрали как свой центр. Наследников, которые продолжали бы их дело, они не оставили. Общество «Земля и воля» в Москве организованной сплоченной группы не имело. Что касается «Народной воли», она не хотела оставить Москву вне сферы своего влияния и вскоре после своего образования направила туда двух выдающихся членов Комитета — П. А. Теллалова и М. Н. Ошанину, стараниями которых вскоре была создана местная группа, энергично работавшая среди рабочих и учащейся молодежи. Но настоящим основателем московской группы был А. Михайлов, приехавший в Москву в сентябре 1879 года для ведения подкопа под железнодорожное полотно. Теперь, переселившись в Москву, Исполнительный комитет вклинился в эту группу и, можно сказать, обескровил ее. Как члены Комитета Теллалов и Ошанина, составлявшие душу группы, изымались из нее — они должны были всецело отдаться центральной деятельности. К тому же Теллалов в июле был переведен {{P|300|1}} Комитетом в Петербург. Кроме них из группы выбыли Мартынов и Лебедев, которые были взяты в члены Комитета; Гортынский, посланный в качестве агента Комитета для организационной работы в Киев; Андреев, с той же целью отправленный в Саратов, а член группы Фриденсон, взятый Комитетом из Москвы раньше других, был арестован в Петербурге еще в январе 1881 года. Все это не могло не ослабить местной организации. В Петербург кроме Теллалова были направлены два только что принятых члена Комитета — Романенко и Стефанович, приехавшие из-за границы. Все трое раньше в качестве членов «Народной воли» в Петербурге не работали, личных связей там не имели, а в Москве старые члены «Народной воли» в свою очередь являлись новоселами. Это тоже был неблагоприятный для деятельности момент. Но важнее всего было то, что с перемещением центра Петербург в революционном смысле низводился на степень провинции: отныне там должна была существовать только местная группа, а Москва превращалась в революционную столицу, но без тех духовных и материальных ресурсов, которыми обладал Петербург, ==== 2. Состояние центра ==== Велика была перемена, найденная мною в численном и качественном составе Исполнительного комитета. Нечего было скрывать от себя: Комитет 1879 года был разбит. Странно, но никто из нас не говорил об этом; мы сходились, обсуждали различные вопросы и расходились, как будто не замечая отчаянного положения нашего центра. Или, быть может, все мы были людьми, которые видят несчастье, но не говорят о нем. Лишь однажды в беседе с Грачевским наедине я высказала ему свои опасения за будущее и горестные мысли о настоящем. Но он был другого мнения или не хотел сознаться, что положение дел {{P|301|1}} катастрофическое. Из 28 человек , бывших основоположниками «Народной воли» и членами Исполнительного комитета, принятыми до 1 марта, на свободе оставалось только восемь: три женщины — Корба, Ошанина (совсем больная) и я — и пять мужчин. То были: 1) Грачевский, который до тех пор был техником по типографии и приготовлению динамита, человек энергичный и фанатически преданный революционному делу; старый народник начала 70-х годов, он занимался пропагандой среди московских рабочих вместе с членами московской организации Бардиной и Джабадари, судился по «процессу 193-х», был в ссылке в Архангельской губернии и бежал оттуда. Испытанный, практичный и очень работоспособный, но в «Народной воле» занятый техникой, он до 1 марта в организационных работах активного участия не принимал; 2) П. А. Теллалов, выдающийся деятель, пропагандист и агитатор, создатель московской группы, по своему пребыванию в Москве не мог принимать участия в деятельности Комитета как всероссийского центра; 3) Юрий Богданович, обаятельный товарищ, пропагандист в деревне в начале 70-х годов, прежний «чайковец», человек опытный, мужественный в деле, но очень мягкий в сношениях с людьми, при образовании «Народной воли» находился в Пермской губернии для устройства побега Бардиной и был принят в члены Комитета прямо на должность сыроторговца на Малой Садовой, а после 1 марта по {{P|302|1}} поручению Комитета совершил поездку в Сибирь для организации «Красного Креста»<ref>Первые организации помощи политическим заключенным и ссыльным были созданы в середине 70-х годов в Петербурге. Эти общества получили название организаций «Красного креста». Первой среди них было «Общество Красный крест» «Народной воли», созданное в 1881 году Ю. Н. Богдановичем и И. В. Калюжным. Помимо помощи заключенным в его задачи входила организация побегов из мест заключения. В 1882 году П. Л. Лавров и В. И. Засулич создали заграничный отдел «Красного креста», существовавший до 1884 года. После гибели «Народной воли» «Общество помощи политическим ссыльным и заключенным» превратилось в межпартийное. Денежные средства составлялись из взносов революционной и либеральной интеллигенции, с началом массового рабочего движения ведущую роль в «Красном кресте» заняли социал-демократы, денежные фонды стали создаваться путем массовых сборов среди рабочих. После революции 1905—1907 годов за границей было создано несколько обществ помощи политзаключенным, в том числе «Комитет помощи политическим каторжанам в России», основанный Верой Фигнер в 1910 году в Париже. Работа этих обществ оборвалась в годы первой мировой войны.</ref>, имевшего главной целью помощь побегам политических ссыльных; 4) Савелий Златопольский, одессит, принятый в Комитет по рекомендации Фроленко и Колодкевича, знавших его в Одессе; мягкий, добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком; и наконец, 5) Лев Тихомиров, наш признанный идейный представитель, теоретик и лучший писатель, уже в 1881 году отличавшийся некоторыми странностями и, быть может, носивший в душе зачатки психологического переворота, который привел его к полному изменению прежней идеологии и сделал из революционера и республиканца монархиста, из атеиста — религиозного ханжу, а из социалиста — единомышленника Каткова и Грингмута. Еще в мартовские дни в Петербурге он изумлял нас. Так, после 1 марта он явился к нам с траурной повязкой на рукаве, какую носили военные и чиновники по случаю смерти Александра II. В другой раз он сообщил, что ходил в церковь и принес присягу новому императору. Мы не знали, чем объяснить эту комедию, но, по словам Тихомирова, это было необходимо, чтобы легализовать его в глазах дворника, который так любознателен, что забирается в квартиру, когда хозяев нет дома. Шпиономания, по-видимому, овладела им. Так, в Москве, живя в меблированных комнатах, он вообразил, что соседи сделали отверстие в стене и подслушивают разговоры в его помещении. Тотчас он оставил эту квартиру и отправился на богомолье в Троицко-Сергиевскую лавру, чтобы, прописавшись там, засвидетельствовать этим свою благонадежность для дальнейшего проживания в Москве. На такие махинации никто из нелегальных не пускался до него ни при каких обстоятельствах. Из сделанного перечня видно, что оставалось от прежнего Комитета. Главных столпов нашей организации, инициаторов и создателей «Народной воли», укрепивших новое направление и совершивших деяния, на которых «останавливался зрачок мира», в нашей среде уже не было — они сошли с революционной арены, были осуждены или ждали сурового осуждения. Уж не {{P|303|1}} было Квятковского, пламенного революционера и хорошего организатора, имевшего особенную способность привлекать людей к делу. Он был арестован еще в 1879 году и казнен; не было Зунделевича, мастера по части доставки всевозможных технических средств; ни Морозова, который был одним из первых горячих глашатаев народовольческого направления, — он уехал за границу уже через полгода после основания «Народной воли» и не видел всего расцвета ее. Не было ни Александра Михайлова, этого «недреманного ока» организации, истинного «хозяина» ее; ни олицетворявшего террор, мрачного, молчаливого красавца-силача Баранникова; ни нашего хранителя от полицейских набегов Клеточникова. Не было Желябова, Перовской, Колодкевича и Фроленко, этих несравненных деятелей слова и практики. Выбыли из строя техники: Исаев, Якимова, Ширяев, Софья Ивановна; не было энтузиаста Суханова; членов Комитета Тригони, Лебедевой, Ланганса и только что принятого Жебунева. Погибли агенты: Кибальчич, Саблин, Геся Гельфман, Терентьева и многие другие товарищи из интеллигенции и рабочих, необходимые для общего дела и разнообразием своих талантов и способностей поддерживавшие гармоничность различных отраслей деятельности нашей организации. Теперь была пустыня — недоставало ни умов, ни рук, ни главенствующих инициаторов, ни искусных выполнителей. В 1879 году Исполнительный комитет соединил в себе все революционные силы, накопленные предшествующим десятилетием и уцелевшие от разгрома этого периода. Он бросил их в политическую борьбу и, совершив громадную работу, в два года истратил весь капитал. Теперь, к концу 1881 года, оставалась небольшая группа, а за нею те, кого на моем процессе 1884 года присутствующие защитники характеризовали словом «ученики». Так Исполнительный комитет по существу кончил свое бытие, и в данный момент центр партии «Народная воля» уже не был в состоянии играть прежней роли. На арене борьбы с самодержавием почти не оставалось имен, известных всей свободомыслящей России. Вместе с утратой людей боевая способность Исполни-{{P|304|1}}тельного комитета исчезла. Оставалась пропагаторская и организаторская работа; надо было думать о собирании сил во что бы то ни стало. Но условия деятельности сильно усложнились: шпионаж и сыск усовершенствовались, появились виртуозы этого дела, люди честолюбивые, способные и с широким размахом, как Судейкин, а революционные требования к личности сравнительно с 70-ми годами повысились. В интеллигенции и в рабочей среде надо было искать элементы более зрелые. Но именно их-то и было мало. Рядовые работники находились довольно легко среди молодежи: для работы в провинции, в местных группах они были вполне пригодны, но к кандидатам в центр мы предъявляли иные требования, меряя той меркой, которая была при основании «Народной воли», и под эту мерку подходили лишь немногие. С распадом прежней организации, исчезновением большого числа товарищей ослабел общественный контроль над личностью. Я заметила это еще в апреле, когда проезжала через Москву на юг. Несколько губительных арестов произошли оттого, что отдельные лица рисковали собой, пренебрегая мерами осторожности. Якимова, изумительная по своей смелости, находчивая в опасности и беззаветно преданная революционному делу, Якимова, которую надо было беречь как зеницу ока, отправилась в Киев, хотя он считался по своим полицейским условиям столь же опасным, как и Петербург. Там в скором времени она была арестована с Лангансом и Морейнис. То же самое произошло и с Лебедевой. Матери Фроленко, женщине простой и никогда не бывавшей в Петербурге, Лебедева хотела помочь получить свидание с сыном и постоянно виделась с ней, несмотря на очевидный риск быть прослеженной. Так оно и случилось: Лебедева была арестована; как участница в покушении на цареубийство, она была осуждена на каторгу, как и Якимова, и умерла на Карийских рудниках в Сибири. При Александре Михайлове и Желябове, когда налицо был весь коллектив, такого риска и проявления личной воли общественное мнение не допустило бы. Да и арест самой Перовской, а потом Суханова — разве он произошел бы, если бы, как это {{P|305|1}} было в лучший период деятельности Комитета, строгий контроль организации сдерживал и, когда нужно, подчинял личность революционной дисциплине, допуская риск собой только по решению коллектива для общественно необходимого дела . ==== 3. Ожидания общества ==== Исполнительный комитет — говорю о Комитете 1879 года — в сущности кончил свое бытие, а между тем Россия, взволнованная цареубийством, была еще полна отголосками 1 марта. Общественное мнение широкой публики, остававшейся впотьмах относительно реальных сил партии, ослепленное деятельностью Комитета, сильно преувеличивавшее их, ожидало еще великих потрясений впереди: ведь Комитет в своих изданиях неоднократно заявлял, что цареубийство будет производиться систематически и оружие не будет сложено до тех пор, пока самодержавие не сдастся и свободные учреждения не заменят царского режима. Здесь не лишнее рассказать об одном эпизоде, относящемся к тому времени. 3 марта Кибальчич, сильно взволнованный, неожиданно явился к нам на квартиру у Вознесенского моста, куда он не должен был приходить без особого оповещения. Он сообщил, что квартира Саблина и Геси Гельфман на Тележной взята полицией. Саблин застрелился, а Тимофей Михайлов арестован на лестнице по дороге к ним. Это событие ставило на очередь судьбу магазина сыров на М. Садовой. Он еще не был ликвидирован нами, и его хозяева, Богданович и Якимова, оставались на своих местах в нем. Каждую минуту он мог быть открыт полицией. Часа в два, когда на квартире кроме меня и Исаева присутствовали Тихомиров, Перовская, Ланганс, Якимова и еще человек шесть из {{P|306|1}} Комитета, вопрос о ликвидации магазина был поставлен на обсуждение, и было постановлено, что это должно быть сделано немедленно, причем хозяева покинут Петербург в тот же вечер. Одна я была другого мнения: я предлагала сохранить магазин еще на 2—3 дня на случай, не поедет ли новый император, живший с императрицей в Аничковом дворце, в Михайловский манеж по той же Малой Садовой, по которой ездил его отец, и если это произойдет, взорвать мину, предназначавшуюся для Александра II. Я указывала, что рисковать в этом случае лицами, которые останутся в магазине, стоит, и Исполнительный комитет имеет право на такой риск… Однако присутствовавшие все были против. У меня вырвался возглас: «Это трусость!» Тогда Тихомиров и Ланганс, стоявшие рядом со мной, с гневным жестом подняли крик: «Вы не имеете права говорить так!..» Остальные молчали, и дело было снято с очереди. Было решено, что Якимова, придя в магазин, скажет Богдановичу о постановлении Комитета, и он уедет из Петербурга с первым поездом, а Якимова в обычный час запрет магазин и уйдет, чтобы с другого вокзала оставить город. Так Кобозевы и сделали: сначала ушел Богданович, а вечером в обычное время Якимова закрыла магазин, зажгла перед образом Георгия Победоносца лампадку и вышла с маленьким узелком через ворота мимо дремавшего дворника. Утром 4 марта дворник, встревоженный тем, что время проходит, а магазин не открывается и хозяева не обнаруживают признаков жизни, дал знать в полицию, которая явилась делать свое дело. На прилавке она нашла кучку медяков и записку: хозяйка просила в ней передать прилагаемые деньги мяснику за печенку, которую она забирала для кота Васьки. За невозможностью немедленного второго цареубийства наступило затишье. С нашей стороны оно было вынужденным, но общественное мнение толковало его как затишье перед грозой. Само правительство разделяло такой взгляд и ожидало новых трагических событий. Напряженное ожидание было, можно сказать, {{P|307|1}}характерным признаком общественного настроения того времени. Действия Комитета за весь истекший период были окружены тайной: никто не знал, когда именно, в какой момент и в какой форме загремит удар. Никто не знал и того, какими средствами в смысле персонала и техники располагает «Народная воля». Эту полную неизвестность и вместе с тем признание Исполнительного комитета в данное время вершителем судеб России в смысле поворота к свободе или еще большего усиления реакции в шутливой форме, метафорически выразил Глеб Иванович Успенский: в беседе со мной как-то после 1 марта и в связи с этим событием он сказал: «Что-то с нами теперь сделает Вера Нико-{{P|308|1}}лаевна?» — подразумевая под Верой Николаевной Исполнительный комитет. После краткого периода неопределенности и колебаний, которые отражались в чиновничьей части публики предвещаниями, что на 25 лет воцарится злейшая реакция, стало ясно, что от нового царя ждать перемен нечего. Реакционное направление внутренней политики стало пред всеми совершенно определенно: манифест 29 апреля<ref>В манифесте 29 апреля 1881 года Александр III объявил о незыблемости самодержавия, что означало конец политики колебаний и заигрывания с либералами, проводившейся Лорис-Меликовым. 30 апреля Лорис-Меликов, за ним Абаза и Милютин подали прошения об отставке. Однако реакция не имела достаточных сил для немедленного перехода в активное наступление. Это выразилось в назначении министром внутренних дел (вместо Лорис-Меликова) Н. П. Игнатьева, которого В. И. Ленин назвал «дипломатом, имевшим назначение прикрыть отступление правительства к прямой реакции» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 5, стр. 46). Лишь 30 мая 1882 года министром внутренних дел был назначен крайний реакционер Д. А. Толстой.</ref> объявил принцип самодержавия незыблемым; отставка Лорис-Меликова, Милютина и Абазы показывала, что либеральные потуги дать хоть какое-нибудь удовлетворение общей потребности в свободе кончились и все останется по-старому. Но революционная партия, Исполнительный комитет — замолчит ли он после всех заявлений, после письма Александра III, в котором были формулированы требования, не получившие удовлетворения? Все недовольные старым порядком верили, хотели верить, что нет. Поведение правительства поддерживало эту веру: новый император не короновался, об этом и помина не было, и единственным объяснением служит страх перед террористами. Сказочные слухи ходили в публике насчет их намерений и планов. Говорили, что в Москве в ожидании будущей коронации наняты помещения, из которых ведутся подкопы, чтобы взорвать коронационное шествие, и заняты чердаки, чтоб с них бросать бомбы. Из уст в уста шла молва, что сам сыроторговец Кобозев (Богданович) с теми же террористическими замыслами берет подряд по устройству праздничной иллюминации. Говорили, что он продолжает торговать сырами, закупает их в провинции и эти сыры, начиненные динамитом, ввозятся в Москву и т. п. На деле Исполнительный комитет не помышлял ни о чем подобном. В первые дни после 1 марта Перовская в крайне возбужденном состоянии от всех переживаний, словно обуреваемая манией, забыв о благоразумии только и думала о подготовке к новому покушению на цареубийство. Она наводила разные справки, отыскивала прачек и модисток, обслуживающих население дворцов, собирала повсюду указания на лиц, имеющих возможность при тех или иных условиях встречаться {{P|309|1}}с царствующими особами (например, на празднике георгиевских кавалеров). Она лично делала наблюдения над выездами царя из Аничкова дворца, пока не была наконец арестована вблизи него. С ее задержанием и переездом членов Исполнительного комитета в Москву эти конвульсивные попытки прекратились. Мы знали, что царь спрятался в Гатчине и живет там, как узник, доступ к которому невозможен. Никаких изысканий, собирания сведений и тем более наблюдений Комитет не предпринимал, и никаких проектов воспользоваться коронационными торжествами в Комитете не возникало. Даже самый вопрос о цареубийстве не поднимался. Ни разу в течение моего пребывания в Москве на совещаниях об этом не говорили, до такой степени была очевидна полная невозможность ставить такое дело при наших тогдашних силах. ==== 4. Новые члены ==== Я говорила о тех, кто у нас выбыл к этому времени. Вместо них я застала новых членов: Мартынова, Лебедева и Романенко. Четвертым называли Стефановича, но он находился в Петербурге, так же как и старые члены — Теллалов и Савелий Златопольский. Мартынов и Лебедев были по профессии врачами и входили в местную московскую группу, созданную Теллаловым и Ошаниной. Если о Лебедеве я не слыхала ни хорошего, ни дурного, то о Мартынове Ошанина много рассказывала мне при свидании в Петербурге и говорила о нем как об умном, оригинальном, интересном человеке и искусном рассказчике-импровизаторе. По ее отзывам, из москвичей он был самым даровитым и выдающимся . Определенного впечатления при деловых встречах с ним и с Лебедевым в {{P|310|1}} Москве на общественной квартире Богдановича и Ошаниной я, однако, не вынесла. Их значение в Комитете было невелико уже по самой кратковременности их деятельности как членов: Мартынов, посланный на работу в Петербург, был арестован там уже в январе 1882 года, вскоре после ареста Теллалова (в половине декабря 1881 года). Указаний на близость Мартынова к центру департамент полиции не имел, и он пошел лишь в административную ссылку. Такова же была участь и Лебедева (арестованного в феврале 1882 года). Если личность В. С. Лебедева не была яркой и лично на меня при встречах в Москве он не произвел определенного впечатления, то в органе партии как литератор он во второй половине 1881 года занимал видное место и был довольно плодовит. Так, в «Народной воле» за этот период ему принадлежат передовые в «Листке „Народной воли“» № 1, в № 7, 8—9 «Народной воли» и другие статьи и заметки. Впоследствии, вернувшись из ссылки, Лебедев уже не принимал участия в революционном движении и ограничивался деятельностью врача. Как таковой, в деревне и в городе он внушал уважение всем, кто входил с ним в соприкосновение. Герасима Романенко я знала еще в Одессе. Юрист по образованию, умный и образованный, он был наделен изящной фигурой и прелестным тонким лицом, на котором лежал отпечаток болезни легких. В высшей степени интеллигентный и обаятельный в обращении, он чрезвычайно нравился мне и Колодкевичу, жившему некоторое время в Одессе. Мы часто встречались и обсуждали все дела вместе. Удивительно было то, что такой даровитый и симпатичный человек не создал в университете около себя никакой группы. Те студенты, его товарищи, которых он рекомендовал нам (всего 2!), были людьми малозначительными; в революционной работе неактивные, они решительно ничем не были нам полезны. После ареста Гольденберга с динамитом в Елизаветграде Романенко, видевшийся с ним в Одессе, начал хлопоты о паспорте и уехал за границу. В Швейцарии он встретился и сошелся с Морозовым; вместе с ним написал и выпустил под псевдонимом Тарнов-{{P|311|1}}ского брошюру «Террористическая борьба». В ней проводилась мысль, что если народ молчит и не готов к революции, то делать ее должна и без народа революционная интеллигенция посредством систематического политического террора, на который следует отдать все силы. Когда брошюра дошла до России, в Комитете была мысль напечатать в партийном органе («Народная воля») возражение. «Народная воля» никогда не смотрела на свои задачи так узко, как вопрос ставился в брошюре, подписанной и Морозовым, одним из известных инициаторов народовольческого направления. Она верила в народ и хотела опираться на него. Ее деятельность не была жестом отчаяния, вызванным разочарованием в народных массах. Если можно говорить о разочаровании, то оно состояло только в том, что лица, жившие в народе для революционной деятельности среди него, убедились на горьком опыте, что при существующем полицейском строе никакой не только революционной, но и просто культурной работы в народе вести нельзя. Тактика «Народной воли» — политический террор — являлась в глазах партии средством широкой агитации, которая выведет народ и общество из неподвижного состояния и побудит их к выявлению назревших нужд и потребностей. И в этом отношении веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показывало 1 марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением. Что же касается пропаганды и агитации среди рабочих, то она велась как в Петербурге и Москве, так и всюду, где только существовали народовольческие группы, и эта пропаганда совсем не была средством извлечения сил для террора, как полагали позднейшие историки. Так узко никогда не смотрели народовольцы. Между тем в брошюре Морозова и Романенко интеллигенция ставилась во главу угла и являлась единственной носительницей революционной идеи, способной и без народа осуществить дело свободы . {{P|312|1}} Стефанович, известный деятель на юге, вошедший при разделении общества «Земля и воля» в «Черный передел», оставил Россию еще в конце 1879 года, и никто не сомневался, что вместе с А. Булановым и некоторыми другими чернопередельцами он искренне перешел при возвращении на родину в ряды бывших противников — народовольцев. Однако подобно Мартынову и Лебедеву ни Романенко, ни Стефанович не успели развернуть своей деятельности как члены «Народной воли»: Стефанович, живший в Петербурге, был арестован 6 февраля 1882 года в Москве в квартире Буланова, а Романенко попал в руки жандармов еще раньше в той же Москве, когда я находилась там. Его арестовали у Ольги Любатович, приехавшей из-за границы несколько времени спустя после того, как Морозов был взят на границе при возвращении в Россию (в феврале 1881 года). Ольга Любатович была принята в члены Комитета в 1879 году вскоре после основания «Народной воли». На Воронежском съезде землевольцев она не присутствовала, хотя была членом этого общества: она оставалась тогда еще за границей, куда по настоянию друзей уехала после убийства Мезенцова (4 августа 1878 года). По натуре очень живая, энергичная и способная, она была моей товаркой по Цюрихскому университету и Берну, куда мы перешли после известного циркуляра русского правительства, грозившего недопущением к экзаменам в случае продолжения курса в Цюрихе. В студенческом кружке Бардиной среди «фричей», как называли нас, она отличалась горячностью и резкой нетерпимостью. Но, когда я встретила ее в 1880 году, ее нельзя было узнать — такая вялая и бездеятельная она была. Я думала, что пребывание в ссылке (она была осуждена на поселение по «делу 50-ти») так повлияло на нее, отчуждив от жизни и революционной среды, пошедшей по другой дороге, чем та, по какой шла она и ее товарищи по так называемой московской организации, но, вероятно, это зависело и от ее болезненного состояния. Арест Морозова и смерть ребенка, родившегося за границей, совершенно ее перевернули. Она приехала в Россию, пылая местью к правительству, и была настоя-{{P|313|1}}щей тигрицей, когда я посетила ее в Москве. От «Народной воли» она отмежевалась и обнаруживала большую неприязнь к нашей организации. Народовольцы в свою очередь выражали неудовольствие, так как, предполагая завести свою особую террористическую фракцию, Любатович пользовалась прежними связями, стараясь использовать их в своих видах. Сильный душевный подъем сказывался в ней в ярких формах, в энергии, не думающей ни о препятствиях, ни об опасностях. Не знаю, надолго ли хватило бы этого подъема; быть может, это была некоторая истеричность, но в то время она была очень интересна — эта тигрица, разъяренная и красивая новой красотой, развернувшейся от материнства. Она ничем уже не напоминала апатичную и бесцветную Ольгу 1879 года, составлявшую разительный контраст с остальными народовольцами, полными всей энергией новаторов и завоевателей нового пути, на котором предстояли громадные преодоления. Ольга и не подозревала, что все ее планы будут залиты холодной водой в тюрьме, и эта тюрьма ее уже подстерегала. Как-то вечером я отправилась в гостиницу, в которой она остановилась. У дверей швейцар отсутствовал; на лестнице и в коридоре я не встретила ни души. Дойдя до номера, который занимала Ольга, я постучала в дверь. Ответа не последовало, а когда я отворила ее, то в комнате было темно и пусто. Я поняла, что Любатович арестована. Надо было скорее уходить. Опять в коридоре и на лестнице я не встретила никого. Так снова, как в Одессе, случайность оставила меня на свободе. А Романенко, посещавший Ольгу, с которой дружил, попал в руки жандармов, хотя Ольга, наверное, успела снять условный знак безопасности; или, быть может, он зашел к ней вечером, когда видеть сигнал было невозможно. Как относительно Мартынова и Лебедева, так и Романенко департамент, по-видимому, сведений не имел: его сослали без суда, но не в Сибирь, а в Ташкент. {{P|314|1}}Ольга Любатович, арестованная 6 ноября, к суду тоже не была привлечена: ее сослали административно в Сибирь, где она вышла замуж за своего сопроцессника по «делу 50-ти» Джабадари . Что касается Теллалова и Стефановича, то их судили по «процессу 17-ти» в 1883 году; оба были приговорены к каторжным работам: Стефанович отправлен на Кару, а Теллалов заключен в Трубецкой бастион, где он умер от истощения. ==== 5. Московская группа ==== Хотя бы в немногих словах, я не могу не воздать здесь должное прекрасной личности Теллалова, о котором так мало осталось следов в революционной литературе. Человек вполне выработанный, с хорошим образованием, он отличался характером высоконравственным и обладал выдающимся талантом оратора. Благодаря этим качествам он имел неотразимое влияние на молодежь и создал целую плеяду последователей «Народной воли», видевших в нем своего учителя. В прошлом он действовал в Харькове одно время наряду с Перовской, а в Москве постоянно выступал на университетских сходках, увлекая за собой студенчество. Будучи очень популярным среди учащейся молодежи и находясь в постоянном общении с ней, он имел возможность непосредственно привлекать и выбирать людей. И его выбор, судя по составу московской группы и как я знаю по личным встречам в провинции, был удачен. После каждой студенческой истории часть студентов исключалась из университета, другие переходили в иные учебные заведения и, {{P|315|1}} рассыпаясь по городам, разносили семена, брошенные Теллаловым. Таковы в провинции были Комарницкий, Анненков, Омиров, которых я знала лично. Состав московской группы также определялся главным образом тем выбором, который Теллалов делал среди университетской молодежи, а Мария Николаевна Ошанина своим влиянием закрепляла за революционной партией тех, кого первоначально намечал он. В одних воспоминаниях приведены слова Желябова, сказанные в Петербурге при отъезде М. Н. Ошаниной после нашего совещания в январе 1881 года. «Помни, — сказал он, — вся надежда на Москву». Желябов, действительно, мог сказать это, потому что московская группа за весь период «Народной воли», несомненно, была лучшей из всех местных групп: она была и многочисленнее, и деятельнее других. Это объясняется как тем, что Москва была богаче высшими учебными заведениями, чем другие университетские города провинции, так и талантливостью ее организаторов и систематичностью их работы: они не кочевали из одного места в другое, не отвлекались от организационной деятельности практическими делами по осуществлению террористических замыслов Исполнительного комитета; ни Теллалов, ни Ошанина никогда не принимали в них непосредственного участия. Московская организация кроме городской группы численностью человек в 11, давшей центру несколько членов и агентов и занимавшейся пропагандой в разных слоях интеллигенции, имела для агитации на фабриках и заводах так называемую рабочую группу интеллигентов с несколькими подгруппами и с членами группы во главе. Первоначально в ней работали А. Борейшо и рабочий Феофан Крылов (он же Воскресенский); позднее целый ряд лиц, сменявших друг друга: ст[удент] Коган-Бернштейн (известный по делу с министром Сабуровым); товарищ Поливанова — Майнов;Кирхнер (из Саратова); московская учительница А. Орлова; а позже нелегальные Лисовская, Чекоидзе (из «процесса 50-ти») и бежавшие из ссылки Смирницкая, Ив. Калюжный и В. Панкратьев. Когда в июле 1881 года Теллалов уехал в Петербург, руководителем {{P|316|1}}рабочей группы сделался Халтурин. Однако Халтурин тяготел тогда больше к террористическим актам; в то время как Теллалов считал необходимым направить все силы партии на пропаганду, организатор «Северорусского рабочего союза» , а потом автор взрыва в Зимнем дворце находил, что при существующих порядках самодержавия никакая обширная организация в России невозможна и, чтобы сломить их, все усилия надо приложить к продолжению террористической борьбы. В этом настроении он и отправился потом в Одессу на террористический акт против Стрельникова (18 марта 1882 года) и на этом акте погиб. Пропаганда на различных фабриках и заводах Москвы велась довольно широко, но среди военных московская группа связей не имела. Выше было сказано, что москвичи, на которых надеялся Желябов, дали при убыли старых деятелей несколько агентов (Андреев, Фриденсон, Гортынский) и новых членов Комитета (Лебедев, Мартынов). Все они были привлечены энергичной работой Теллалова и М. Н. Ошаниной. К сожалению, коллектив, созданный ими, все же не вышел по своей влиятельности за пределы уровня местной группы: он не имел за собой того продолжительного революционного стажа, какой имели участники Воронежского и Липецкого съездов, и не мог явиться сменой для Исполнительного комитета, быстро убывавшего в своей численности. {{P|317|1}} === Глава четырнадцатая === ==== 1. Совещание в Москве ==== Предметом обсуждения в Москве было изменение плана организации для Петербурга сообразно тем новым условиям, которые возникли вследствие перенесения оттуда центра. Прежде в этом городе местной группы, ведущей общепартийную работу, не было, но при Исполнительном комитете, с одной стороны, состояли отдельные агенты различных степеней, выполнявшие по предложению Комитета ту или иную функцию; а с другой — были подобраны отдельные, друг от друга изолированные группы по специальностям, например группа, которая вместе с Желябовым и Перовской вела пропаганду среди рабочих; группа из студентов вместе со мной (а потом с А. П. Корба), ведавшая сношениями с университетом и другими высшими учебными заведениями Петербурга; группа техников с Исаевым и Кибальчичем во главе и т. д. Теперь, с перенесением центральной организации в Москву, в Петербурге надо было создать местную группу, объединявшую работников различных отраслей, что и было возложено на Теллалова, Мартынова, Стефановича и Романенко. Затем Комитет хотел выслушать мнение своих членов о программе вновь задуманного отдела деятельности — новой организации, которая должна была привлечь в революционные ряды старообрядцев и сектантов. Это было «Христианское братство», тайное общество, в которое революционная партия звала без различия вероисповедания всех противников официальной, господствующей церкви, причем главной задачей ставилась борьба с существующим правительством, а конечной целью — ниспровержение его. Я не знаю, кто был инициатором этого замысла, но этой идеей очень увлекался народник-пропагандист из «процесса 193-х» {{P|318|1}} Франжоли. Он был агентом Исполнительного комитета и после 1 марта вместе с другими переехал в Москву. Он нигде не бывал, потому что уже более года был неизлечимо болен и не сходил с постели. В квартире, где он жил со своей женой Евг. Завадской, моей товаркой по Цюрихскому университету, была устроена типография, предназначенная специально для издания литературы «братства». В этом направлении было издано «Соборное уложение „Христианского братства“», излагавшее цели «братства» и устав его. Другое воззвание — «Соборное послание „Христианского братства“» — обращалось «ко всем чтущим святое учение Христа» и доказывало, что «существующее правительство и все его установления и законы, как основанные на неправде, подавлении и гонении свободного искания истины, следует считать незаконными и противными заповедям божиим и духу христианского учения». Эти листки не произвели на меня впечатления, и вся затея не имела ровно никаких результатов; как измышление интеллигенции, совершенно чуждой религиозной жизни народа, она оказалась с самого начала мертворожденной. Любопытно, что мысль войти в сношения со старообрядцами и сектантами и привлечь их к совместной борьбе с правительством с 70-х годов не покидала революционеров. Казалось, союз возможен, потому что есть общий интерес, потребность в политической свободе, обеспечивающей свободу совести. Каким образом 11 миллионов русского народа могут оставаться равнодушными к борьбе против общего врага, от которого терпят преследования и гонения за религиозные убеждения, — революционным партиям казалось ни с чем не сообразным, и интерес к расколу и сектантству не ослабевал в среде, захваченной революционным движением. В 70-е годы каждый революционер наряду с историей народных движений и крестьянских бунтов обязательно прочитывал все, что тогда имелось в русской литературе как по вопросам артели и общины, так и по истории раскола и сектантства. И однако, сколько ни вводили они в свои планы пожеланий сойтись с сектантами или подойти ближе к раскольникам, пожела{{P|319|1}}ния оставались пожеланиями, а слабые попытки разбивались жизнью. Среди чайковцев Фроленко и Аносов идут из Москвы на Урал искать бегунов, но не встречают ни одного; в 1879 году на юге тот же Фроленко уже с Ковальским стараются сойтись на социалистической почве со штундистами<ref>Бегуны, штундисты — название религиозных сект. — См. примечание 53.</ref>, но, согласно рассказу Фроленко, тщетно. В 1878 году Александр Михайлов проводит в Саратовской губернии полгода в большом приволжском селе Синенькие, населенном старообрядцами. Он ставит себе целью сделаться среди них своим человеком. В качестве вольнонаемного учителя он обучает детей грамоте, переходя из избы в избу и пользуясь пищей поочередно у родителей учеников. Он соблюдает все обычаи и обряды старообрядцев, расстилает как полагается коврик для молитвы, берет лестовку и кладет бесконечное число земных поклонов, во всем подражая ревнителям древнего благочестия. Приезжая в Саратов, он рассказывает с увлечением, самым серьезным образом обо всем внешнем, чему был свидетелем и что сам проделывал, мимикрируя окружающих. Но никогда не говорил он нам, что ему удалось привлечь кого-либо в ряды социалистов. Он затратил полгода жизни в крестьянской обстановке, полгода добросовестно держался обрядности, совершенно чуждой духу его собственной личности, насиловал ее во имя теоретического ожидания, что, приняв личину, наружно отождествив себя с окружающей средой, приобретет доверие и, развернув все свое влияние, навербует в революционную партию адептов социализма. Михайлов был однодум: поставив себе конкретную цель, он отдавался ей всецело, влагая все душевные силы в избранное дело. В старообрядцев, живя в Синеньких, он верил фанатично и не замечал, что расточает бесплодно свои способности и время. Крах, происшедший в «Земле и воле» в Петербурге, когда вместе со многими другими были арестованы его друзья, такие выдающиеся революционеры, как Ольга Натансон и Оболешев, эти старейшие и самые энергичные члены общества «Земля и воля», вырвал его из {{P|320|1}} Синеньких, и он уехал с болью, что дело не довершено. И надо сказать, что в то время и все мы, жившие в Саратовской губернии по деревням, не протестовали против системы приспособления к среде, которым увечил себя Александр Михайлов: мы тоже думали, что это необходимо для пользы революционного дела, и верили, как и он, что придет время и плоды будут обильны. Результатов не было, а мысль, что надо стучаться в двери к сектантам и старообрядцам, не умирала. «Народная воля» посылала рабочего Воскресенского в Тверскую губернию к известному сектанту Сютаеву, а московская попытка с «братством» проистекала все из того же источника. Пожалуй, наиболее показательным в смысле живучести раз усвоенных идей может служить факт, что 30 лет спустя один из видных, старейших членов «Земли и воли», ставший социалистом-революционером, Натансон, говорил мне в 1912—1913 годах за границей о тех же старообрядцах и сектантах как об элементах, на которые революционная партия может опереться в борьбе за политическую свободу. Подробности о замысле «Народной воли» организовать революционное «братство» среди старообрядцев, вероятно, будут освещены в литературе более полно, когда очередь дойдет до относящихся сюда документов из архива жандармских управлений и департамента полиции, открытых революцией в 1917 году. ==== 2. Стрельников ==== В Москве я передала Комитету многочисленные жалобы на военного прокурора Стрельникова как со стороны заключенных Киева и Одессы, так и со стороны их родственников. Эти жалобы касались главным образом его обращения с теми и другими. Считая оговор лиц, уже привлеченных к следствию, лучшим средством в борьбе с крамолой, Стрельников практиковал массовые обыски и аресты. Он производил настоящие опустошения, захватывая людей, {{P|321|1}}совсем непричастных к революционной деятельности и имевших самое пустое отношение к лицам, их оговаривавшим. Это делалось совершенно систематически, по правилу, которое генерал формулировал так: «Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного». Захваченным предъявлялись самые тяжкие обвинения: в тайном обществе, в покушениях на жизнь разных официальных лиц и т. п. — и всем поголовно объявлялось напрямик, что их не выпустят из тюрьмы, пока они не покажут того-то или не подтвердят требуемого. Когда арестованные отказывались давать показания, гневу Стрельникова не было пределов, он положительно кричал на них и заявлял: «На коленях потом будете просить, чтобы я позволил дать показания, — и я не позволю». Рассказывали, что в Киеве он схватил за горло рабочего Пироженкова на допросе в присутствии товарища прокурора Кочукова. После попытки Урусова к бегству Стрельников обратился к конвойным с вопросами: «Что же, вы его убили?» — «Нет». — «А били?» — «Нет». — «Очень плохо сделали», — сказал на это генерал. О лицах, еще не попавших в его руки, он выражался не иначе как таким образом: «Как бы мне мерзавца такого-то поймать!» Наряду с обвиняемыми всячески застращивались родственники. «Ваш сын будет повешен!» — было обычным ответом на мольбы матерей. Свидания разрешались с трудом, как будто дело шло действительно о важных государственных преступниках. Отношение Стрельникова к евреям было возмутительное; так, он не церемонился говорить родителям об арестованных: «Евреи блудливы как кошки и трусливы как зайцы». Другим он сообщал, что думает создать процесс с «чесночным запахом». Эти и десятки подобных же проявлений цинизма, издевательства сильного над слабым создали Стрельникову репутацию бездушного и жестокого человека, добровольно бравшего на себя роль палача. Я передала Комитету общий говор и мольбу убрать его с места, на котором он мог делать столько зла. Вместе с тем я сообщила Комитету о том вреде, который наносила система действий Стрельникова партии вообще. Этот вред заключался в дискредитирова{{P|322|1}}нии ее в общественном мнении, что происходило вследствие огульных оговоров и запугивания массы лиц людьми, терроризированными и деморализованными Стрельниковым, — людьми, совсем не принадлежавшими к революционным деятелям, но которых общество не имело возможности отличить от них, раз они привлекались по политическому делу. Напоминая Комитету предыдущую деятельность Стрельникова по целому ряду политических процессов, в которых он прилагал все усилия, чтобы смешать социалистов с грязью, выставить их перед обществом как шайку уголовных преступников, умышленно прикрывающих политическим знаменем личные поползновения испорченной натуры, и указывая на ту ненависть к Стрельникову, которую нам завещали наши товарищи, начиная с Осинского и кончая Поповым, я настоятельно предлагала поставить на очередь вопрос об убийстве Стрельникова. Вместе с тем я указывала на Одессу как на пункт, где легко могли быть собраны о его жизни все необходимые сведения и самый факт совершен с большей легкостью, чем в Киеве, где у него семья и масса знакомых и где он должен быть больше настороже в силу своей давней известности там и многочисленных указаний, которые он имел в своих руках о различных проектах покушений на его жизнь. Мое предложение было принято, и участь Стрельникова решена. Так как вместе с тем Комитет согласился, что Одесса представляет шансы более благоприятные, чем Киев, то необходимо было тотчас же послать туда человека, который собрал бы весь материал, необходимый для исполнения задуманного. Таким человеком всего удобнее было явиться мне, как знакомой с Одессой и некоторыми лицами, которые могли в той или иной форме помочь изучению всех условий жизни Стрельникова. С этой целью Комитет и отправил меня после совещания в Одессу, с тем чтобы, собрав все необходимые сведения, я дала знать о высылке исполнителей. Я вернулась в Одессу в начале декабря и через две недели сообщила на север, что все данные о Стрельникове находятся в моих руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из {{P|323|1}}них только один — Халтурин. Это было 31 декабря. Я передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове, т. е. местожительство, часы и условия приема посетителей, время и место обеда; часы прогулки и посещения казармы № 5, куда он ездил для допросов; некоторые улицы, по которым он ходил; дома, в которых он бывал. Когда мы узнали, что товарищ Халтурина не может приехать, как было условлено, то выписали другого агента, так как было решено местных людей к делу не привлекать. Но не успел он приехать, как Стрельников исчез из Одессы, уже после того, как Халтурин несколько раз видел его. Он не возвращался, должно быть, с месяц и был в это время, кажется, в Киеве. Ввиду полной неопределенности времени возвращения его мы решили, чтобы вызванный нами агент вернулся на свое место, тем более что Комитет писал нам, что высылает нам другого человека. За это время Халтурин выходил из себя от нетерпения и несколько раз собирался ехать в Киев, чтобы там организовать покушение; мне стоило большого труда уговорить его остаться на месте и ждать возвращения Стрельникова, вместо того чтобы ловить его в Киеве среди условий, совершенно неизвестных. Мы ограничились письмом туда, прося удостоверить, действительно ли он там, и в случае утвердительном исследовать образ его жизни. Никаких известий, однако, мы не получили. Между тем в начале или в середине февраля Стрельников явился вновь в Одессу и произвел новую чистку, захватив сначала 12—16 человек, а потом продолжал аресты вплоть до своей смерти. В это время Клименко, посланный Комитетом, уже прибыл, и вскоре мы окончательно остановились на том, чтобы совершить покушение во время послеобеденной прогулки Стрельникова по Приморскому бульвару, около 5 часов вечера, и приготовить лошадь и кабриолет для бегства; было решено целить ему в голову и стрелять по возможности в упор. Но Комитет не выслал нам денег; впоследствии оказалось, что 300 рублей, которые были высланы, не дошли по назначению. {{P|324|1}} Ввиду арестов, которые постоянно происходили вокруг и могли зацепить и кого-нибудь из тех, кто должен был действовать, откладывать дело было невозможно. Тогда я достала 600 рублей на покупку лошади и экипажа и передала их Халтурину. Дальше мое присутствие было излишним и могло быть вредным, так как меня искали по всему городу и шли по моим следам; это сопровождалось таким шумом, что лица, меня в глаза не видавшие, знали и говорили о том, что меня ищут. Некоторые из моих друзей, как Ив. Ив. Сведенцев, были арестованы, у других были обыски, при которых предъявлялась моя карточка. Говорили, что рабочий Меркулов, осужденный по «процессу 17-ти» народовольцев (связанному с 1 марта 1881 года), но как предатель освобожденный в целях обыска, приехал в Одессу для выдачи своих товарищей-рабочих и ходит по улицам в надежде встретить и меня. К тому же Комитет отправил меня в Одессу со специальным поручением, которое было уже исполнено. Все эти обстоятельства заставляли уехать, и я отправилась в Москву, чтобы там решить с товарищами, где мне быть дальше. Перед отъездом мы получили известие, что для дела со Стрельниковым к нам едет агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась, и мне не пришлось с ним свидеться. После убийства Стрельникова он был казнен вместе с Халтуриным. ==== 3. Разгром Москвы ==== Я приехала в Москву около 15 марта и остановилась в маленькой убогой квартире Андреевой, которая, как и ее брат, состояла членом местной московской группы. В этот раз в недобрую пору я попала к товарищам. Обстановка в квартире, атмосфера имели в себе что-то жуткое и зловещее. Самой хозяйки, которая была учительницей и давала уроки, по целым дням не было дома; оставалась ее няня, дряхлая старуха, не переставая бормотавшая что-то {{P|325|1}}себе под нос на печке или бродившая по комнате, постукивая костылем. Сгорбленная, в морщинах, беззубая, с крючковатым носом, шамкая, она пророчествовала: «Быть беде. Чует сердце — быть беде». И эта беда, действительно, пришла. В комнаты с улицы не доходило ни звука; ко мне никто не заходил, и мне самой некуда было идти: в Москве в феврале и перед моим приездом произошел разгром, внесший во все дела полный беспорядок. 10 марта была взята общественная штаб-квартира на Садовой, где я бывала в ноябре; в ней арестовали ее хозяина — Юрия Богдановича. М. Н. Ошанина, более осторожная, успела вовремя оставить жилище и скрылась, как только появились довольно грубые признаки, что за квартирой следят. Доступ в типографию «Народной воли», где хозяевами были Г. Чернявская и Д. Суровцев, для посещения был закрыт, и в данную минуту в ней находила убежище Ошанина. Не знали, кто скомпрометирован, кто выслежен и кого каждую минуту могут арестовать; царила та неопределенность, при которой все сношения друг с другом на время прекращаются. Ходил слух, что кто-то из местных дает откровенные показания. Началось бегство, о котором после говорили, что спасался кто только мог. Франжоли и Завадская уехали в Саратов, чтобы потом перебраться в Харьков. Тихомиров с женой очутились в Ростове-на-Дону, откуда летом прислали ко мне Осинскую доставать заграничный паспорт, и, несмотря на мои горячие увещания, оба эмигрировали, как только получили к тому возможность. Ошанина, здоровье которой было расшатано, решила уехать за границу и вскоре, действительно, отправилась в Париж, чтоб уже не вернуться в Россию. Все эти факты и вести производили самое удручающее впечатление. Ко мне пришел только Савелий Златопольский, принес прокламацию Исполнительного комитета, только что отпечатанную, по поводу убийства Стрельникова (18 марта) и настаивал, чтобы, не дожидаясь свидания с другими членами организации, я оставила Москву, которая всем грозит арестом. Мы решили, что всего лучше мне устроиться в Харькове, где {{P|326|1}} есть местная группа, но не было агента Комитета, так как работавшая там М. А. Жебунева после ареста ее мужа решила следовать за ним в Сибирь. Недели через две, 13 апреля, был арестован и С. Златопольский; вслед за тем типография «Народной воли» была закрыта и весь персонал ее разъехался в разные стороны. Это был конец Москвы. {{P|327|1}} === Глава пятнадцатая === ==== 1. В Харькове ==== В Харькове я нашла небольшую местную группу из хороших и энергичных людей. Это были Комарницкий, Анненков, Александр Кашинцев, Немоловский (умер в Шлиссельбурге) и Линицкий, который позже устранился от деятельности. Главной и, можно сказать, единственной деятельностью группы была пропаганда среди рабочих и занятия с ними. Но Харьков того времени был еще весьма незначительным центром как обрабатывающей промышленности, так и в культурно-просветительном отношении. Университет не отличался непокорным духом и далеко отставал от Петербургского, Московского и Киевского. Ветеринарный институт представлял собой совсем незначительное учебное заведение, но у революционеров был на лучшем счету, чем университет. Ни других высших учебных заведений, ни каких-либо высших курсов в городе не существовало, и общественная жизнь носила провинциальный характер, вернее, ее совсем не было. Знаменитое впоследствии Общество грамотности еще не было основано, а из просветительных учреждений воскресная школа Алчевской еще не обещала сделаться тем, чем стала начиная с 90-х годов. Если назвать фельдшерскую школу на Сабуровой даче, то этим исчерпывались все просветительные и учебные учреждения, в которых можно было искать сторонников революционной партии. Харьковская группа подобно другим местным группам «Народной воли» имела свой район деятельности и влияния на ближайшие города: Ростов-на-Дону, Полтаву, Елисаветград и т. д. Связей в студенчестве и в интеллигентных кругах в Харькове она имела мало за отсутствием хороших проводников, и лица из учащейся молодежи, с которыми нам приходилось иметь дело, {{P|328|1}} не представляли ценного материала. Денежных средств группа не имела вовсе. Случалось, что у всех вместе наличность равнялась 1 рублю 20 копейкам — 1 рублю 40 копейкам. При таких условиях немыслимы были поездки даже в ближайшие местности, и они совершались очень редко. Так обстояло дело, когда в июне пришло известие, что в Петербурге арестованы члены Комитета А. Корба и Грачевский, а с ними и лейтенант А. Р. Буцевич, принимавший в то время энергичное участие во всех петербургских делах партии; арестована динамитная мастерская «Народной воли», хозяевами которой были А. В. Прибылев и его жена, а прислугой — Юшкова;арестован майор Тихоцкий, с которым сносился Грачевский, нелегальные Лисовская и Гринберг — лица, находившиеся в тесной связи с названными выше. Это несчастье было последним ударом, довершившим гибель Исполнительного комитета. За отъездом Ошаниной и Тихомирова за границу единственным представителем его в России осталась я. С тех пор вся моя деятельность сосредоточилась на том, чтобы собрать наиболее крупные силы и создать из них орган, который восполнил бы, насколько это возможно, отсутствие центральной организации, совершенно уничтоженной успешной деятельностью полиции. Положение дел было катастрофическое: в Петербурге и Москве — полное разорение; сношения с ними прерваны. На юге, в Одессе, после выдач Меркулова, деятельности Стрельникова и его убийства не оставалось ничего: туда из Петербурга приехала только Салова (бывшая впоследствии в организации Лопатина). Местные группы в Киеве и Харькове были еще недостаточно опытны, но кое-кто из старых народовольцев, рассеянных по разным местам, еще уцелел, и хотя они не были членами Исполнительного комитета, но давно работали вместе с ним в разных отраслях деятельности. Надо было собрать их к одному месту и сговориться относительно восстановления работы. К этому я и приступила. Я уже упоминала, что в московском переполохе типография, в которой печатался партийный орган, была {{P|329|1}} закрыта, квартира ликвидирована, шрифт сдан в склад на хранение. Вместе с тем исчезли и редакция, и сотрудники органа. Но в предшествующий период Исполнительный комитет кроме московской типографии нашел нужным организовать еще две в Западном крае — в Витебске и Минске. Они были вполне устроены, оборудованы, и персонал их подобран. После арестов в Москве эти типографии оказались совершенно отрезанными, без всяких средств к дальнейшему существованию и даже без цели, потому что работу должна была давать московская организация, а она в марте — апреле была совершенно разбита. Типографиям пришлось ликвидироваться: работники отказались от квартир, шрифт сдали на хранение, а сами разбежались кто куда, претерпевая всевозможные мытарства и лишения. Много тяжелого пришлось тогда пережить и им, и мне, к которой стали обращаться как к единственному лицу из прежнего центра. Так, из витебской типографии в Харьков приехала молодая женщина, с которой я решительно не знала, что делать. Совершенно необразованная и неразвитая, она была не пригодна ни к умственной, ни к физической работе. Собственных средств она не имела, родных, которые могли бы поддержать ее, у нее не было, а между тем она жила по самодельному паспорту и в довершение всего была беременна. И это в то время, когда в Харькове у всех налицо было 1 рубль20 копеек — 1 рубль 40 копеек. Затем явился метранпаж из типографии, тоже нелегальный и совершенный чужак, которого лично никто в Харькове не знал. Приглашенные организацией широкого размаха для специального дела, для которого они были нужны и полезны, теперь, при ее разгроме, они оказывались без всяких занятий; выбитые из колеи и беспомощные, они ложились тяжелым нравственным и материальным бременем на тех, кто был связан с прежней организацией, и более всего на меня как наиболее ответственное (в организационном смысле) лицо. Между тем, не зная, кто именно привлек к витебской типографии этих лиц, и не имея возможности получить определенную рекомендацию, которая говорила бы за них, я не могла отнестись к ним с полным {{P|330|1}} доверием и не хотела пользоваться их услугами как услугами людей, неизвестных на деле. Хозяевами московской типографии были Г. Чернявская, находившаяся после ликвидации Москвы на Кавказе, и Суровцев, уехавший из Москвы в Воронеж. Третьим лицом, работавшим с ними, была П. Ивановская, вскоре приехавшая ко мне в Харьков. На Кавказе же находился Сергей Дегаев с женой, которой я еще не знала. Все они должны были съехаться в Харьков, чтобы со мной обсудить, что делать. Между тем я ездила в Киев, чтобы лично познакомиться с тамошней местной группой. Ее членами были: А. Н. Бах, Каменецкая, Каменецкий, Росси, Кржеминский, петербургская курсистка С. Никитина, с которой я встречалась в 1881 году у Гл. Ив. Успенского, Захарин и бывший ссыльный из Одессы Спандони. Член московской группы Гортынский, посланный в Киев, был арестован так же, как и его товарищи по работе в Киеве Урусов, Василий Иванов и Бычков. Киевская группа подобно другим группам вела пропаганду среди рабочих, среди молодежи и общества. Она имела свой обширный район деятельности в ближайших губернских городах и как по численности, так и по качественному составу занимала второе место после московской. Из восьми членов я была знакома только с Никитиной, очень хорошей и энергичной девушкой; из остальных я видела в Киеве только Спандони, Росси, Захарина и Каменецкую. Все они произвели отличное впечатление, но я решилась привлечь к работе в центре только Спандони, человека испытанного, видевшего всякие виды. После переговоров он дал свое согласие и стал часто приезжать в Харьков, отдавая себя в полное распоряжение будущей организации. ==== 2. Деньги ==== Денежный вопрос стоял в то время ребром, так как никакого финансового наследства ни от Петербурга, ни от Москвы не осталось, а провин{{P|331|1}}циальные группы средствами всегда были бедны; между тем без денег нелегальная организация, конечно, не могла ни существовать, ни действовать. Выручил Спандони. Находясь в ссылке, он подружился с Евгенией Субботиной (суд по «процессу 50-ти»), в свое время отдавшей вместе с сестрами и матерью большое состояние на революционную деятельность организации, к которой они принадлежали. Доверяя Спандони, Евгения выразила готовность отдать последние 8 тысяч рублей, оставшиеся у нее, с условием, что революционная партия будет высылать ей в Сибирь по 25 рублей в месяц. Деньги хранились у родственницы Субботиной, В. Шатиловой. Она жила в Орле, и я хорошо знала ее: в 1876 году мы были товарищами и самыми близкими друзьями в той московской организации, в которую входили цюрихские студентки и кавказцы процесса Бардиной и Петра Алексеева. 18-летняя Шатилова отличалась тогда горячей преданностью как революционному делу, так и арестованным друзьям. Очень деятельная и сердечная, она была одной из самых симпатичных девушек, которых я когда-либо встречала. Некрасивая лицом, она привлекала сердца своей отзывчивостью, очаровывала умом, оригинальной манерой говорить с интонациями, ей одной свойственными, и женственностью, в которой была и мягкость, и милая насмешливость. Живая и веселая, она была и серьезной, умела повелевать и при случае кому нужно пустить пыль в глаза. Ее очень забавляло, что в жандармском управлении лежит дело с надписью: «Государственная преступница В. А. Шатилова, 18 лет», и она цитировала эти слова с особенным шиком. Привлеченная к следствию по «делу 193-х», она была оставлена на свободе и вела нелегальную переписку с тюрьмами и рисковала собой на каждом шагу, не помышляя ни о каких опасностях, готовая ради друзей решительно на все. Под конец посадили и ее за решетку, но по «процессу 193-х» она была оправдана. Мать Субботиных, ее ближайшая родственница, по тому же делу была отправ-{{P|332|1}}лена в Сибирь; две сестры Субботины — Евгения и Надежда — пошли на поселение, а третья, Мария, умерла от туберкулеза в Самарской губернии, в ссылке — все три по «делу 50-ти». После 1878 года, когда не стало тех, которым она так отдавалась, Вера Андреевна поселилась в Орле, и ее связь с революционным движением порвалась, хотя память о всех тех, с кем она была соединена в прошлом, она сохранила во всей целости. Спандони писал Шатиловой о решении Е. Субботиной отдать деньги в его распоряжение. Теперь мы условились, что я поеду в Орел повидаться с Верой и получить деньги, а затем проеду в Воронеж, чтобы разыскать Суровцева и встретиться там с помещиком, бывшим членом группы «Победа или смерть»<ref>Вероятно, это описка. Фигнер имеет в виду группу «Свобода или смерть». — См. примечание 59.</ref>. Хотя он и его жена отошли от революционного движения, как я упоминала, говоря об этой группе, однако после разделения «Земли и воли» Александр Михайлов получил от них 23 тысячи рублей, обещанные еще в то время, когда они стояли близко к будущим народовольцам. Теперь я надеялась, что в критический момент они не откажутся еще раз прийти на помощь революционной партии. Стояли летние теплые дни, когда я отправилась в путь. На душе было тяжело. Разгром в Петербурге, рассказ приехавшей ко мне П. Ивановской о полном развале в Москве, неудачи, испытанные мною при попытках возобновить сношения с севером, — все это создавало нерадостное настроение. Когда я была в Киеве, то поручила Никитиной поехать в Петербург, чтобы узнать о положении тамошних дел. Не успела она хорошенько оглядеться, как была там арестована. Тогда я отправила туда Комарницкого, лучшего члена харьковской группы. Пропал там и он. Отвратительные слухи о деятельности Судейкина приходили с севера. Всем арестованным он рекомендовал себя как социалиста, сторонника мирной пропаганды, отрицающего только террор и борющегося исключительно с ним. Всем без разбора он делал предложения вступить в агенты тайной полиции — не для предательства людей, говорил он, а лишь для осведомления о настроениях {{P|333|1}} партии и молодежи. Недорого он ценил их будущие услуги: Комарницкий, несмотря на свою молодость, с первого взгляда производил впечатление умного, серьезного и честного юноши. Но Судейкин не задумался и по отношению его сделать гнусную попытку, предложив 25 рублей в месяц… Людей мало, да и те пропадают по неизвестным причинам бесплодно на первых же шагах своих. Под ногами чувствовалась зыбкая почва, неуловимое предательство или провокация, при которых терялась всякая уверенность, что строится что-то прочное. Денег нет, и неизвестно, что даст эта поездка в Орел и Воронеж к людям, которые отошли от движения, не переживают тяжести потерь и не болеют болями, падающими на прежних товарищей по революционному делу. В глубоком раздумье обо всем этом сидела я в полумраке железнодорожного вагона, и в уме выплывали мысли печальные, а не надежды. Вдруг стало веселее: на маленькой станции в вагон неподалеку от меня села молодая парочка, должно быть молодожены, — учитель и учительница, как я потом узнала. Он — настоящий Адонис, рослый, статный, волоокий красавец, хотя с маловыразительным, неодухотворенным лицом. Она — маленькая шатенка, хрупкая и нежная, влюбленными глазами смотрящая на своего спутника. Уселись, поставили между собой большую корзину с пирогами, булками и разной едой и принялись закусывать, угощая друг друга, ласковыми улыбками и сияющими глазами подзадоривая без того здоровый аппетит. Я видела последнее время только несчастье и неудачи, неуверенность в завтрашнем дне, неотвязную заботу о разрушающемся революционном деле. Кругом были только тонущие, барахтающиеся в революционном хаосе люди, потерявшие положение, связи, бесприютные и безрадостные. И надо всем этим тяготела неотвязная мысль о деньгах, как и где достать их, чтобы упорядочить расстроенное революционное хозяйство, распределить по местам и поддержать людей, которые могли совершать нужную революционную работу. {{P|334|1}} И вдруг идиллическая картина: радостные лица, двое баловней жизни, детски беззаботных, черпающих пригоршнями свою долю удачи и счастья. В Орле я направилась прямо к Шатиловой. Она обрадовалась мне, и мы встретились самым сердечным образом. Еще бы! Так многое связывало нас в прошлом: ежедневные встречи и ежедневные общие заботы в 1876 году, общие друзья, общие симпатии, личные и общественные. Теплый прием давал надежду на успех и того дела, ради которого я приехала. Но мне было трудно говорить Шатиловой о деньгах, о том положении, в котором находилась революционная партия в данный момент. Вера Андреевна не менее 5 лет стояла вне всего, что имело отношение к революционному делу, и знала только внешнюю сторону его, как знала ее вся интеллигентная Россия. Язык не поворачивался говорить о деньгах при таких условиях; я написала ей письмо и, повторив то, о чем ей уже писал Спандони, просила, не дожидаясь письменного распоряжения Субботиной, выдать хотя бы часть денег, которые она решила передать Спандони. Нет! Она не может исполнить этого и должна ждать письма Субботиной — таков был ответ. С болью пришлось ехать дальше. В Воронеже — тихая, поросшая травой улица провинциального типа; небольшой деревянный дом грубой постройки, фруктовый сад, спускавшийся по отлогому косогору почти до самой реки, протекающей внизу, — такова была обстановка, в которую я попала с вокзала по адресу, данному мне в Харькове Ивановской. Хозяев, которыми были два служащих в банке, отрекомендованные как народовольцы, не оказалось дома — они были на службе. Меня встретила жена одного из них — хилая работница изможденного вида; с ней пришлось ждать тех, к кому я имела явку. Когда хозяева пришли, то первым вопросом, поднятым ими, было, куда поместить меня. «Ни в каком случае не в гостинице, — говорил один. — У нас в Воронеже приезжие должны сами ходить в участок для прописки, и вам, которую всюду ищут, идти в полицию невозможно». «Но у нас вам оставаться опасно — мы оба {{P|335|1}} поднадзорные, — прибавил другой, — у нас может быть обыск». «Так что же, — спрашиваю я, — сейчас же уезжать обратно?» — «Нет». Они подумали… и придумали: «Мы отведем вас к бабке-просвирне. У нее вам будет во всех отношениях хорошо. Она живет на окраине, и хотя к ней и ходят всевозможные кумушки-соседки, но зато к ней часто приезжают гостить из окрестных сел; ваше появление не обратит внимания». Сказано — сделано: мы отправились к просвирне. Я до сих пор с чувством признательности и умиления вспоминаю женщину, к которой меня привели. Она жила в собственном домике, среди других миниатюрных хибарок, вблизи церкви, для которой пекла просфоры, что давало ей небольшой заработок и большую известность. Около дома тоже имелся сад, спускающийся к пустынному берегу реки. Я была сердита: мне не нравилось поведение интеллигентов, перебрасывающих опасную гостью с своих плеч на женщину простую и бедную. Но лицо у меня просветлело: она встретила меня не только радушно, но и сердечно. От всего, что она говорила и делала, веяло такой теплотой и приветливостью, что я сразу почувствовала себя легко и свободно. Во все время она заботилась обо мне во всех мелочах домашнего обихода, обо мне, ей совершенно чужой и незнакомой, как будто она меня знала давным-давно и я была ей родной и дорогой. Это составляло кричащий контраст с приемом, встреченным у первых хозяев. В довершение я узнала, что постояльцем у просвирни живет студент, исключенный из университета и высланный на родину, стало быть, состоящий под наблюдением полиции. Но что уже совершенно оттолкнуло меня, так это отношение рекомендованных народовольцев к Суровцеву, которого они считали своим приятелем. Когда он пришел ко мне, то я с удивлением услыхала, что он не имеет квартиры, а живет под открытым небом, на лоне природы, на берегу реки;днем разводит костер, кипятит воду и варит картошку, а на ночь в непогоду забирается под опрокинутую лодку. При этом страдает малярией… Как можно было допустить, чтобы товарищ, нелегальный, больной, оставался в таких условиях, — было непонятно. {{P|336|1}} Когда через несколько дней я уезжала, бабка трогательно простилась со мной; она сказала: «У меня одно время жил Халтурин, и хотя я не знаю, что вы делаете и за что вас преследует правительство, но я знаю, что вы хорошие люди, и готова помогать вам всем, чем могу».<br> <br> Так мы расстались; но сколько лет ни проходило — ее образ не переставал утешать и радовать меня. Суровцев, уговорившись со мной, скоро переехал в Харьков. Он привез с собой 600 рублей. «Откуда эти деньги?» — спросила я. «NN взяли их взаймы у просвирни с тем, что при первой возможности мы отдадим их». Это были сбережения всей жизни, отложенные на приданое для дочери, уже взрослой девушки. «Зачем вы взяли эти деньги? — возмутилась я. — Ведь нас могут арестовать, и бабкины деньги пропадут». К счастью, от Субботиной скоро пришел документ, которого ждала Шатилова. Спандони вручил мне деньги, и Суровцев мог тотчас уплатить долг. Суровцев оказался удачливее меня: я денег в Воронеже не достала, хотя и виделась с богатым помещиком. Ссылаясь на разгар полевых работ и отсутствие свободной наличности, он отказал в денежной помощи организации, которая в данное время не одерживала побед. Я испытала и другую неудачу в этом городе. В Воронеже жил студент, бывший в Петербурге членом университетской центральной группы, с которой имели дело сначала Колодкевич, а потом я и А. Корба. Подбирая людей для центрального коллектива, я имела в виду пригласить и его, как человека небезызвестного и давно имевшего отношение к революционным делам. Якобинец по взглядам, он был хорош с Ошаниной — тоже якобинкой в прошлом — и, кажется, даже рекомендован ею. Однако он отказался от предлагаемого участия, мотивируя своей непригодностью для такой роли. В то время этот отказ сильно огорчил меня: мне казалось, что положение таково, что никто отказываться не должен. Потом я отнеслась к этому хладно-{{P|337|1}}кровнее: быть может, это было искреннее сознание недостаточности своих сил. В самом деле, это лицо потом нигде не выступало и потонуло в неизвестности. При энергии и силе чувства и воли не случилось бы этого. ==== 3. Дегаев ==== В сентябре в Харьков приехал Сергей Дегаев со своей женой. Они вернулись с Кавказа, где провели лето одновременно с Г. Ф. Чернявской. Вскоре затем оттуда пришло известие о разгроме кружка офицеров Менгрельского полка, организованного А. П. Корба осенью 1881 года. С Дегаевым и его семьей я познакомилась в Петербурге осенью 1880 года, когда для моих товарищей по Комитету он был уже своим человеком. Они рекомендовали его как очень способного, умного человека, преданного партии и полезного ей. Небольшого роста, широкоплечий, он имел невзрачную наружность, но лицо не имело того тупого и отталкивающего выражения, которое запечатлено на фотографиях, опубликованных правительством при розыске его после убийства Судейкина . В общем, лицо было ласковое, добродушное и подвижное; манеры и голос мягкие. Деловые сношения с ним вели многие: Желябов, Колодкевич, Корба, Ал. Михайлов и Тихомиров, который находил сестру Дегаева, Наталью Петровну, очень талантливой и интересной. Дегаев не был вхож в наши нелегальные квартиры и никогда не знал их адресов, но не по недоверию к нему, а потому что относительно этого в нашей организации соблюдалась самая строгая конспирация; сами члены Комитета знали и ходили только на те квартиры, с которыми были связаны деловой необходимостью. Таковы были правила. Сверх того, Дегаев был на счету у полиции как неблагонадежный, и шпионы могли интересоваться тем, куда и к кому он ходит. Виделись с ним у кого-нибудь из лиц нейтраль-{{P|338|1}}ных или же у него самого, так как он жил с семьей, которая вся принадлежала к сочувствующим и самым радушным образом принимала всех народовольцев. Там принята была и я. Наталью Петровну я не застала в Петербурге — она уехала вместе со своим мужем Маклецовым в Харьков, где потом я и познакомилась с нею. Кроме очень добродушной матери остальными членами семьи были: сестра Дегаева — Лиза, девушка лет 19, и Володя, юноша лет 18, по развитию и характеру еще совсем ребенок. Семья была дружная; в ней все были высокого мнения друг о друге: Сергей Дегаев очень ценил сестер, а те в свою очередь превозносили способности брата. Он, действительно, был очень работоспособен: успешно сдавал экзамены в Институте инженеров путей сообщения, служил в правлении одной железной дороги, посвящая конторским занятиям время от 10-ти до 4-х, давал уроки математики и наряду со всем этим вел революционные знакомства, поддерживал связи с товарищами по Артиллерийской академии, из которой был исключен за неблагонадежность, и аккуратно исполнял все просьбы и поручения членов Комитета. Жили Дегаевы скромно, как говорится, в обрез. Мать, по-видимому, имела пенсию или кое-какие сбережения, совершенно, однако, недостаточные для жизни, и материальная помощь Сергея от всякого рода заработков была главным источником средств существования. При всей скромности домашней обстановки перспективы будущего в семье рисовались блестящие. Лиза — Тамара, как я называла ее, — очень красивая брюнетка с правильными чертами лица, совершенно другого типа, чем у остальных членов семьи, занималась в консерватории, и все надеялись, что из нее выйдет прекрасная музыкантша. В этих видах мать очень заботилась об ее руках, тщательно оберегала дочь от мелких хозяйственных работ, а сама Лиза нередко сидела дома в перчатках, чтобы руки не пострадали от холода в квартире. Ее сестра, Наталья Петровна, училась декламации и, кажется, думала выступать на сцене. Она сама и ее близкие ожидали больших успехов от ее артистических выступлений. Однако в Петербурге на вечере какого-то литературно-художе-{{P|339|1}}ственного кружка и в Харькове эти выступления не отличались блеском, и ее декламация, неестественная и манерная, не нравилась, а потом замужество погрузило ее в обычную семейную жизнь. О Наталье Петровне говорили как о поэтессе, и она действительно писала стихи. Рассказывая о Париже, о знакомстве с П. Л. Лавровым, она сообщала друзьям, что изучила там Великую французскую революцию по архивам и это изучение навело ее на мысль написать драму из этой эпохи. Нам она читала написанный белыми стихами отрывок из этой драмы; темой была сцена свидания Робеспьера, Марата и Дантона, но для этого, понятно, ни в каких архивах надобности не было. В семье вообще замечалась склонность к преувеличению, к эффектам и даже к экстравагантности. Лиза много раз заявляла, что выйдет замуж только за богатого, но это была только фраза: я слышала позднее, что она влюбилась в своего деверя, человека без средств. Наталья Петровна с удовольствием рассказывала о сенсации, которую она и сестра вызвали однажды в театре, появившись в ложе одна — в белом, другая — вся в черном. В день казни первомартовцев Лиза непременно желала быть на Семеновском плацу, хотя мудрено было выдержать это зрелище, когда она лично знала и Желябова, и Перовскую, и Кибальчича. Действительно, ей стало дурно, и первую помощь ей оказало «гороховое пальто», услужливо проводившее ее домой и ставшее посетителем семьи, пока его не попросили больше не бывать, узнав по спискам Клеточникова, что это за господин. Володя, добрый, мягкий человек, был исключен из Морского училища как неблагонадежный. С детской наивностью он спрашивал меня, когда будет революция. Он ждал в ответ, что она будет через месяца три, самое большее — через полгода, и был очень разочарован, услыхав, что никто не может определить времени, когда она наступит. Через год после этого я с изумлением узнала, что с благословения Златопольского и Сергея Дегаева Володя сделался агентом Судейкина, агентом мнимым, который должен был обма-{{P|340|1}}нывать умного, ловкого и опытного сыщика и, не выдавая революционеров, сообщать партии сведения о деятельности Судейкина. Что касается самого Сергея Дегаева, то, несмотря на общий отзыв о нем как об очень умном человеке, я решительно не находила этого. Главное, что бросалось в глаза, — это полное отсутствие индивидуальности: в нем не было ничего оригинального, твердого и характерного. Мягкость, уступчивость — вот главные черты, которые я заметила при первом же знакомстве. Наряду с этим стояло преклонение перед теми членами Комитета, с которыми он имел дело. Это преклонение выражалось даже в бестактной форме, которая коробила, потому что хвалебные гимны пелись в лицо. Благодаря мягкости Дегаева он был в хороших отношениях со всеми, кто его знал. Не знаю, насколько он мог влиять на других людей, но для заведения и поддержания связей он был дорогим человеком: в Институте путей сообщения он организовал кружок, одним из членов которого был Куницкий, занявший потом выдающееся место в польском «Пролетариате», а при организации военных групп в Петербурге и Кронштадте Дегаев был одним из самых полезных посредников между офицерством и Комитетом. Мелкого самолюбия и честолюбия в Дегаеве я не замечала, и лишь впоследствии от Корба мне стало известно, что он раза два начинал разговоры о приеме его в члены Исполнительного комитета. Это очень редко случалось в революционной среде и не считалось чертой, заслуживающей симпатии. По приезде в Харьков Дегаев вкратце рассказал мне о том, как он провел те полтора года, в которые мы не видались, и, между прочим, сообщил, что после 1 марта он был арестован как участвовавший в работе по подкопу на Малой Садовой, но удачно вывернулся из этого дела. Я очень удивилась такому исходу, потому что единственным свидетелем против него мог быть только предатель Меркулов и снять с себя указание такого человека было мудрено. Но Дегаев совершенно умолчал об очень крупном обстоятельстве, касающемся его. Дело в том, что к весне 1882 года {{P|341|1}} Судейкин убедился, что Володя Дегаев для сыска бесполезен, и отказался от его услуг. Тогда в Петербурге придумали новую махинацию, чтоб поддержать сношения с Судейкиным и, выследив его, уничтожить. Для этого Володя должен был сказать своему патрону, что его брат Сергей нуждается в заработке и может исполнять чертежную работу. Судейкин пошел на это, и Сергей получил от него требуемую работу. Они виделись несколько раз, вели, по словам Дегаева, исключительно деловые разговоры, которые он передавал Грачевскому, а затем Дегаев уехал на Кавказ, не добыв для Грачевского никаких нужных сведений. {{P|342|1}} === Глава шестнадцатая === ==== 1.Необходимость воссоздать центр ==== Когда Сергей Дегаев приехал в Харьков, я встретилась с ним как со старым, испытанным товарищем, и после того, как 3 июня в Петербурге были арестованы Грачевский, Корба, Буцевич, Прибылев и другие, прием его в центр, который привел бы к какому-нибудь упорядочению дел партии, был совершенно необходим. По своему участию в революционной работе за период 2—3 лет он имел право на это: он был облечен доверием погибших товарищей; он служил главным проводником в среду петербургских и кронштадтских артиллеристов, с которыми его связывало пребывание в академии и прежняя служба в Кронштадте; он знал многих членов группы моряков — товарищей Суханова и, как член группы артиллеристов, входивших в военную организацию, был посвящен во все дела этой организации. К тому же мы испытали новую потерю: П. С. Ивановская отправилась в Витебск выручать тамошнюю типографию, чтобы перевезти ее на юг, но по приезде туда была арестована. Франжоли, приехавший из Саратова с Завадской в Харьков, оказался в таком состоянии, что совершенно выбывал из строя, а я намечала его как самого серьезного кандидата в центр. Все меньше оставалось людей, которые, объединившись, могли возобновить деятельность Исполнительного комитета. Перед Дегаевым, как и перед Спандони, нечего было скрывать истинное положение дел. Во имя этого положения мы должны были приложить все усилия для реорганизации центра и, сплотившись воедино, взять на себя всю ответственность, которую налагали на нас обстоятельства, как бы ни была тяжела эта ответственность. Дегаев молча выслушал мой рассказ и согласился сделаться членом {{P|343|1}} центральной организации, которая должна была стать во главе партии. Но если я искала и хотела найти людей сильных, у которых была бы самостоятельная точка зрения относительно ведения дел партии, были бы взгляды, которые они хотели и умели бы отстаивать, то я не нашла этого в Спандони и Дегаеве. У них не было определенного мнения о том, что надо предпринять в данных условиях и чего не надо делать в настоящий момент. Зависело ли это от неопытности, от того, что раньше они не состояли в центре и, стало быть, не были во главе движения и играли лишь второстепенные роли, не участвуя в руководительстве и решении общеорганизационных вопросов, или дело было в личных свойствах, которым не помог бы никакой опыт, только они во все последующее время не проявили никакой инициативы, не предложили ни одного плана, а совершенно пассивно подчинялись мне и всегда соглашались с моими предложениями. Но я не хотела действовать единолично, вполне сознавая недостаточность для этого моих сил, хотела быть членом коллектива, в котором люди уравновешивали и взаимно дополняли бы друг друга; на деле же вместо коллектива создавалась лишь одна видимость его. Это составляло одно из самых мучительных обстоятельств, постоянно угнетавших меня, тем более что поделиться этим общественным горем было не с кем. Первый состав Комитета при всей малочисленности своей мог сделать так много не только потому, что в нем были выдающиеся люди, но также благодаря счастливому соединению разнообразных типов и темпераментов своих членов. В нем были: теоретик Тихомиров, практик Фроленко, агитатор Желябов, организаторы А. Квятковский и Ал. Михайлов, так что в общем создавалось гармоническое целое. Гибель организации Исполнительного комитета с того и началась, что аресты, выхватывая из рядов то одного, то другого, создавали утраты, нарушавшие гармонию и равновесие целого. Теперь я стремилась воссоздать подобие того, что было разрушено. Быть может, мой выбор пал не на тех, на кого следовало, но я оперировала с тем материа{{P|344|1}}лом, который лично был мне известен, и, оглядываясь ретроспективно на последовавшее затем десятилетие, не приходится ли сказать, что все оно наполнено подобными же тщетными попытками отдельных личностей и небольших групп воссоздать то, что по существу было не воссоздаваемо?<ref>В 1884 году в Петербурге П. Ф. Якубович и Г. А. Лопатин создали «Молодую партию „Народной воли“», очень скоро раз-{{P|431|1}}громленную полицией. Неудачей кончились попытки Б. Д. Оржиха (на юге) и М. В. Сабунаева (в Москве и Поволжье) восстановить организацию. В 1886 году А. И. Ульянов с группой петербургских студентов создал террористическую фракцию партии «Народная воля», пытаясь соединить народовольческие и социал-демократические идеи. В 1887 году А. И. Ульянов, П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов, П. Я. Шевырев были казнены. Причина этих неудач не только в репрессиях царского правительства. Революционеры-народники не увидели главного — изменившихся исторических условий. В период бурного развития капитализма, начала массового рабочего движения и распространения научного социализма — марксизма все попытки возродить народовольчество были обречены на провал. То, что «„Народная воля“ изжила себя», Вера Фигнер поняла уже много лет спустя, «оглядываясь ретроспективно» на прошедшие события.</ref> «Народная воля» как организация изжила себя. В России того времени не было такого накопления революционных сил, чтобы, несмотря на все аресты и все усовершенствования сыска, организация могла всегда стоять на том высоком уровне, на каком она была при образовании «Народной воли». Но «Народная воля» сделала свое дело. Она потрясла Россию, неподвижную и пассивную; создала направление, основа которого с тех пор уже не умирала. Ее опыт не пропал даром; сознание необходимости политической свободы и активной борьбы за нее осталось в умах последующих поколений и не переставало входить во все последующие революционные программы. В стремлении к свободному государственному строю она была передовым отрядом русской интеллигенции из среды привилегированного и рабочего класса. Этот отряд забежал далеко, по меньшей мере на четверть века вперед, и остался одиноким. «Народная воля» имела упование, что этого не случится, что событие 1 марта, низвергая императора, освободит живые силы народных масс, недовольных своим экономическим положением, и они придут в движение, и в то же время общество воспользуется благоприятным моментом и выявит свои политические требования. Но народ молчал после 1 марта, и общество безмолвствовало после него. Так у «Народной воли» не оказалось ни опоры в обществе, ни фундамента в народе, и напрасны были попытки возобновить организацию для безотлагательного продолжения активной борьбы против существующего строя. Эти попытки были эфемерны по краткой деятельности возникавших организаций, и они гибли прежде, чем наступал момент активных действий с их стороны. Полное отсутствие культурного развития в крестьянстве благодаря низкому уровню экономического развития России, отсутствие в 80-х годах промышленного пролетариата в западноевропейском {{P|345|1}} смысле<ref>Утверждение В. Фигнер об отсутствии промышленного пролетариата в России 80-х годов ошибочно. После реформы 1861 года в стране формировался пролетариат, увеличивалась его численность и концентрация, достаточно указать, что к 1890 году в крупной промышленности и на железных дорогах было занято 1 432 тысячи рабочих. Подробно см.: «Очерки истории Российского пролетариата (1861—1917)», М., 1963.</ref>, невозможность в деспотическом полицейском государстве обращаться с печатным и устным словом к массам были причиной той изолированности, в которой после всех своих политических выступлений оказалась «Народная воля». Надо было создавать фундамент и на основе хозяйственного развития России строить новую партию, что было делом будущего. В предвидении этого будущего должна была возникнуть новая партия, и, действительно, возник зародыш ее — «Группа освобождения труда» — будущая социал-демократия, которая, обратившись к рабочему классу, год за годом стала закладывать этот фундамент. Однако, как всегда бывает, старое не могло отойти сразу. Поколение, причастное народовольческому движению, воспитавшееся в блестящий период деятельности Комитета, одушевленное примером его борьбы, не могло отказаться от надежды на продолжение этой борьбы сейчас же, в том же духе и в той же форме, как ее вела «Народная воля». За истекший период создались известные настроения, заложились чувства, победить которые личность не могла; прошлое, столь недавнее, слепило глаза от яркой активной деятельности на виду всей страны и всего мира; психологически было трудно спуститься до серой, незаметной, кропотливой работы для будущего и не давать яркого отпора правительству, срезавшему верхи революционных деятелей. Это будущее еще не было освещено и не манило скорыми результатами. Не то же ли самое происходило после разгрома «хождения в народ»? От прежних форм деятельности отрешались медленно и постепенно. Половина 1875 года и почти весь 1876 год прошли практически в попытках повторить прошлое, а теоретически, в смысле выработки программы, революционная мысль не формулировала ничего нового. Она работала скрытно. Образование общества «Земля и воля» в октябре — ноябре 1876 года выявило эту мысль и знаменовало собой первую ступень эволюции в направлении к «Народной воле». Если в народнической программе общества «Земля и воля» были уже зачатки политического течения, нашедшего полное {{P|346|1}} выражение в «Народной воле», то в программе последней, как это не раз отмечалось в литературе, элемент народничества все же был выражен еще достаточно ясно, а в рядах революционных слоев в момент выступления «Народной воли» он положительно преобладал: нужно было много усилий и пропаганды делом, чтоб победить предрассудок относительно гибельности для интересов народных масс борьбы за политическую свободу. Изложив Дегаеву и Спандони общее положение дел: полное уничтожение личного состава Комитета; прекращение всех изданий и закрытие типографий; состояние революционных финансов и живых сил в Одессе, Киеве, Харькове, Орле, Москве и Саратове; потерю связи с Петербургом, разоренным катастрофой в июне, я предложила обсудить вопрос, как восстановить революционный центр и революционную прессу, этот важный показатель существования партии. Мой собственный план восстановления центра состоял в том, чтобы извлечь из военной организации человек пять, наиболее выдающихся по своим способностям и характеру. Вместе с нами они должны были взять на себя общепартийные обязанности исчезнувшего Комитета и для этого, оставив военную службу, выйти из военной организации, поддерживая с ней лишь те отношения, какие раньше имел Комитет. Я мотивировала этот план тем, что, кроме военной среды, в настоящий момент неоткуда взять нужных людей; что положение партийных дел не давало на неопределенно долгое время никаких надежд на то, что военная организация потребуется для выполнения той цели, для которой она создавалась. Этой целью, с одной стороны, была поддержка вооруженной силой того народного и общественного движения, которое могло возникнуть стихийно после 1 марта, или дальнейших фактов подобного рода; с другой стороны, задачей ставилась организованная попытка восстания силами, подготовленными партией в войске, в рабочем классе и в интеллигенции. Но если в январе — феврале 1881 года при обсуждении возможности инсуррекции Комитет ясно видел, что этих организованных сил в данный {{P|347|1}} момент слишком мало для подобной попытки, то после всех потерь, испытанных в Москве и Петербурге в течение 1881 и 1882 годов, всякую мысль о том, чтобы почин уличной борьбы против правительства партия взяла на себя, надо было решительно оставить. Но в таком случае для чего в данный момент служила бы военная организация? Ее члены были связаны серьезным обязательством поднять оружие по призыву своего центра. Если же этого призыва нельзя было ожидать, то терялся всякий смысл чисто словесных обязательств, подвергавших, однако, чрезвычайному риску тех, кто их давал. Правда, я не предлагала распустить военную организацию — это могло быть делом вновь организованного общего центра. Быть может, он изменил бы ее программу и придал бы ей более пропагандистский, подготовительный характер. Но в данную минуту в видах общего положения партии мне казалось наиболее целесообразным взять офицеров Завалишина, Рогачева, Ашенбреннера, Похитонова и Крайского из военной организации и вместе с ними приняться за упорядочение всех общепартийных дел. Я знала, в каком неподвижном состоянии находятся военные группы Одессы и Николаева, и сильно подозревала, что и в Петербурге всякая деятельность замерла после того, как Суханов, а потом Буцевич были арестованы. Обследовать в этом отношении Петербург и передать намеченным лицам мое предложение всего удобнее было Дегаеву, как человеку, в Петербурге известному, и я предлагала, чтобы он взял это на себя. Спандони и Дегаев одобрили мой план, и объезд военных организаций Дегаевым был решен; вместе с тем по моему же предложению было решено, что после поездки в Петербург и на юг — в Одессу и Николаев — Дегаев поселится с женой в Одессе, где я организую типографию, хозяевами которой будут он и его жена. Так и было сделано. С Похитоновым легко было встретиться: он служил в Кобеляках, Полтавской губернии; мы вызвали его в Харьков, но когда после первого свидания Дегаев письменно поставил ему вопрос об оставлении военной службы и вступлении в {{P|348|1}} центр, то он отказался; он не мог решиться на предлагаемый шаг, потому что страдал болезнью настолько серьезной, что врачи предсказывали психическое заболевание, если он попадет в неблагоприятные условия тюрьмы. Тяжело было узнать об этом; но отказ не спас Похитонова от Шлиссельбурга, где предсказание врачей сбылось полностью: он сошел с ума и в 1896 году был переведен в Петербург, в Николаевский госпиталь, где вскоре умер, как это описано в биографическом очерке, написанном мной и помещенном в «Галерее шлиссельбургских узников». Через посредство Похитонова Рогачев был вызван мной с места службы в Полтаву, где я встретилась с ним. В нескольких длинных беседах мы обсудили все вопросы, и Рогачев дал согласие выйти в отставку и отдаться общереволюционной деятельности. В Одессу и Николаев я дала Дегаеву все нужные адреса и указания. Там он встретил отказ Крайского и согласие Ашенбреннера. Последний затем начал хлопотать об 11-месячном отпуске и, когда получил его, уехал в Петербург. В Петербурге Дегаев виделся с членами военной организации и подтвердил мое предположение, что ее деятельность сошла на нет: в самом деле, со времени ареста Суханова ни личный состав организации не увеличился, ни прочных связей в провинции с тех пор не было заведено. Какой ответ дал Завалишин, я в настоящее время не помню. Вероятно, этот ответ не был так категоричен, как ответ Ашенбреннера и Рогачева, иначе это осталось бы в памяти. ==== 2. Свидание с Михайловским ==== 15 октября, в то время как Дегаев находился в отъезде, ко мне в Харьков неожиданно приехал Михайловский. Разыскав меня, он сказал, что целью его приезда является весьма важное дело, по {{P|349|1}} которому необходимо получить ответ. Это дело состояло в следующем: в Петербурге к нему явился известный литератор Николадзе и сообщил, что одно очень высокопоставленное лицо просило его быть посредником между правительством и партией «Народная воля» и поручило ему войти в переговоры с Исполнительным комитетом для заключения перемирия. Правительство, со слов Николадзе, передавал Михайловский, утомлено борьбой с «Народной волей» и жаждет мира. Оно сознает, что рамки общественной деятельности должны быть расширены, и готово вступить на путь назревших реформ. Но оно не может приступить к ним под угрозой революционного террора. Этот террор, только он, препятствует осуществлению этих реформ. Пусть «Народная воля» прекратит свою разрушительную деятельность, и они будут проведены. Если «Народная воля» решится воздержаться от террористических актов до коронации, то при коронации будет издан манифест, дающий: 1) полную политическую амнистию; 2) свободу печати и 3) свободу мирной социалистической пропаганды. А в доказательство своей искренности правительство освободит кого-нибудь из осужденных народовольцев, например Исаева. Выслушав Николадзе, Михайловский решился повидаться с кем-нибудь из членов Исполнительного комитета, а так как единственным представителем его в России оставалась я, то он и передает мне то, что слышал от Николадзе. Сам Михайловский придавал большое значение миссии, возложенной высокопоставленным лицом на Николадзе. Я же нашла в ней повторение того, чем в 1879 году прокурор Добржинский обольстил Гольденберга. Добржинский тоже уверял Гольденберга в благожелательности правительства, которому в проведении необходимых реформ мешает террористическая деятельность Исполнительного комитета. Во имя блага родины он увещевал Гольденберга пожертвовать друзьями и товарищами и расчистить широкий путь к свободе русского народа. {{P|350|1}} Результаты известны: Гольденберг раскрыл все, что ему было известно, и хотя физически не отдал никого в руки правительства, но дал некоторые адреса, описал наружность, дал характеристику всех лиц, которых когда-либо встречал, а когда увидел, что обманут, повесился в Петропавловской крепости, как нас тотчас же уведомил Клеточников (летом 1880 года). Я не буду здесь приводить все доводы, которые убеждали меня в том, что это ловушка, чтобы, завязав переговоры, обеспечить безопасность коронации, или же обыкновенная хитрость полицейского сыска, для того чтобы найти нить, по которой можно было бы проследить народовольческую организацию. Желающие могут найти все подробности об этом в моей статье «Из политической жизни 80-х годов» . На все мои возражения, указывающие на несерьезность и даже опасность каких бы то ни было сношений по данному делу, Михайловский поставил вопрос: «А может ли фактически партия произвести какие-нибудь террористические действия в настоящее время?» На это мне пришлось сказать правду: положение революционной организации не дает надежд на это. «В таком случае вы ничего не теряете, — сказал Михайловский, — а выиграть кое-что все же можете». В конце концов мы остановились на том, что, категорически отказываясь вести в России какие-либо переговоры с Николадзе по данному делу, я, не сообщая ему, пошлю за границу лицо, которое передаст Тихомирову и Ошаниной как о миссии Николадзе, так и о моем отношении к ней, предоставляя им, если он явится, поступить по своему разумению, причем мы в России не будем считать себя связанными каким бы то ни было исходом переговоров, которые они будут вести, и если обстоятельства будут благоприятны, то останемся вольны и в области террористических действий. Михайловский же обещал сказать Николадзе, что никого из Комитета он не нашел и что члены его находятся за границей. Когда Дегаев вернулся из объезда, я передала ему и вызванному из Киева Спандони о моем {{P|351|1}} свидании с Михайловским. Они вполне одобрили как мое отношение к делу, так и предложенную мной посылку в Париж к Тихомирову своего человека. Подходящей для этого была Салова. Я вызвала ее из Одессы, рассказала все, что было нужно, и поручила взять заграничный паспорт, чтобы отправиться к Тихомирову для передачи всего вышеуказанного, что она и исполнила без отлагательства . После объезда военных групп, когда выяснилось, что в общепартийный центр войдут Ашенбреннер и Рогачев, можно было приступить к восстановлению партийной типографии. Литературными силами мы были обеспечены только со стороны Михайловского, с которым я уговорилась об этом при свидании в Харькове, и со стороны Лесевича, которого я посещала, бывая в Полтаве. Суровцев по моему поручению съездил на это время в Москву и, получив шрифт из склада, отослал его в Одессу, которая была намечена как место, наиболее подходящее для устройства типографии. Работать в ней должен был Суровцев, а хозяевами, как было уже сказано, согласились быть супруги Дегаевы. Оставалось найти лицо, подходящее для роли прислуги. Я уже не раз слышала о сестре Ивана Калюжного, сосланного на каторгу, Марье Васильевне<ref>Мария Васильевна Калюжная, сосланная на Кару, стала участницей печально знаменитой карийской трагедии 1889 года. На Карийской каторге проходили волнения заключенных, вызванные издевательствами тюремщиков. Заключенная Н. Сигида якобы за оскорбление коменданта тюрьмы Масюкова 7 ноября 1889 года была высечена и в ту же ночь умерла. В знак протеста против издевательств М. Ковалевская, М. Калюжная, Н. Смирницкая покончили с собой. Узнав об этом, отравились 16 заключенных в мужской политической тюрьме (Иван Калюжный, брат М. В. Калюжной, и С. Бобохов умерли). Подробно см. в кн.: «Карийская трагедия 1889 г. (Воспоминания и материалы)», Пг., 1920.</ref>, жившей в Ахтырке в очень тяжелых условиях, из которых она хотела выбраться. Мне характеризовали ее как не очень развитую, но добрую, веселую и здоровую девушку, простую по внешности и манерам. Я вызвала ее в Харьков и, познакомившись, убедилась, что в случае ее согласия участвовать в типографии в роли прислуги лучшего выбора сделать невозможно. Хотя она не обладала теоретическим образованием, но вполне сочувствовала революционной деятельности «Народной воли». Поэтому сговориться с ней было нетрудно. Я свела ее с Дегаевым и его женой, и мы уговорились, что первыми выедут Дегаевы, а вслед за ними, когда они {{P|352|1}} подыщут подходящую квартиру, к ним приедет и Калюжная. Это было в 20-х числах ноября. Тогда же в Одессу отправился Суровцев. Спандони, переехавший из Киева в свою родную Одессу, должен был, соблюдая всевозможные предосторожности, быть посредником между типографией и внешним миром в смысле доставки в нее литературного материала и получения того, что будет в ней напечатано. {{P|353|1}} === Глава семнадцатая === ==== 1. Арест одесской типографии ==== В 20-х числах декабря из Одессы пришло известие, что там открыта тайная типография и арестовано пять лиц, причастных к ней (Дегаев с женой, Калюжная, Суровцев и Спандони). Итак, только что организованная типография просуществовала недель пять, и все предприятие рухнуло. Это был тяжелый удар: исчезла последняя надежда на скорое восстановление партийного органа, по существованию или отсутствию которого правительство и широкие круги общества обыкновенно судили о положении революционного дела. С тяжелым чувством вспоминаю я темную полосу жизни, наступившую вслед за тем. Я видела, что все начинания мои не приводят ни к чему, вся моя деятельность безрезультатна. Что я ни придумывала — все сметалось, принося гибель тем, кого я привлекала к участию. Погибли Никитина, Комарницкий, Ивановская, пять человек в Одессе. Я упорствовала, но все было напрасно. Возможно ли в самом деле было отступить, когда молодые души издали смотрели на меня с надеждой, ища нравственной поддержки для себя? Помню одно письмо, полученное тогда: знакомая девушка, нелегальная, преследуемая и не знающая, куда деваться, писала, что на темном горизонте ее омраченной души одна светлая звездочка — я. После моего ареста она убила себя, бросившись под поезд. И разве я сама не писала Тихомирову, что он не имеет права уезжать за границу, что мы не должны бежать от деятельности, начатой нами, и что его отъезд внесет деморализацию в революционную среду? Кругом меня все рушилось, все гибло, а я оставалась одна, чтобы, как вечный странник Евгения Сю<ref>«Вечный странник» (Агасфер) — роман французского писателя Эжена Сю (1804—1857), написанный в 1848 году.</ref>, совершать скорбный путь, не видя конца. {{P|354|1}} Теперь больше, чем в предыдущие месяцы, я жила двойной жизнью: внешней — для людей и внутренней — про себя. Наружно надо было сохранять спокойный, бодрый вид, и я бодрилась, а в тишине ночной думала с тоской: будет ли «конец»? «мой конец»? Наутро надевалась маска, и начиналась та же работа Пенелопы<ref>В поэме Гомера «Одиссея» царица Пенелопа днем ткала покрывало, ночью распускала его, чтобы наутро начать работу сначала. Этим она спасалась от преследований женихов, которым обещала сделать выбор, когда работа будет закончена. </ref>. Когда в октябре меня посетил Михайловский по делу, о котором было сказано выше, то при прощании он спросил, что думаю я делать. Я ответила метафорой: «Буду подбирать порванные нити и концы связывать в узелки». Михайловский взял мою голову в обе руки и осыпал мое лицо поцелуями. Только прочитав его посмертные строки обо мне, я поняла, почему он, никогда не бывавший экспансивным со мной, тогда так целовал меня: эти поцелуи, я думаю, были за мое упорство в преследовании цели<ref>См. «Воспоминания Н. К. Михайловского», Берлин, 1906 </ref>. Не думаю, чтобы при обыкновенных деловых встречах можно было заметить или угадать мое настроение; но близкие знакомые не раз говорили мне: «Почему вы задумываетесь так? Почему вы смотрите куда-то вдаль?» Это было потому, что в душе звучало не переставая: «Тяжело жить!» И взгляд бессознательно обращался вдаль, потому что в этой дали скрывался «конец». Но горшее было впереди. Арест типографии в Одессе был внешней стороной несчастья; была другая, пока скрытая сторона, имевшая самые роковые последствия. Типография была взята полицией 20 декабря, а в январе, числа 23—24-го, меня экстренно вызвали к моим друзьям Тихоцким. Софья Адольфовна Тихоцкая, урожденная Дмоховская, и ее муж всегда оказывали мне всякое содействие и помощь. Ее брат судился в 1874 году вместе с Долгушиным, Папиным, Плотниковым и другими. Подобно названным он был заключен в страшный Белгородский каторжный централ<ref>Лев Адольфович Дмоховский был одним из активнейших членов кружка А. В. Долгушина. Он сам печатал прокламации и распространял их среди крестьян. Был арестован в 1873 году и приговорен к 10 годам каторги. В первые годы каторги Дмоховский содержался в Новобелгородском каторжном централе (в 40 верстах от Харькова), отличавшемся исключительно суровым режимом. Из Белгородского централа Дмоховского отправили на Кару, по дороге туда он умер 21 декабря 1881 года.</ref>, где и провел шесть лет в одиночной камере, такой маленькой, что негде было даже ходить. Мать Дмоховского, женщина удивительного ума, смелости и энергии, путем невероятной настойчивости вырвала у тогдашнего шефа жандармов, грубого и свирепого Дрентельна, {{P|355|1}} разрешение на свидание с сыном и своею твердостью и материнской любовью поддерживала не только сына, но и всех его товарищей. Подробная биография этой матери, будь она написана, дала бы один из прекраснейших типов русской женщины. ==== 2. «Беглец» ==== Когда я пришла к Тихоцким, я остановилась в изумлении: предо мной стоял Дегаев, хозяин типографии, арестованный в Одессе. «Что случилось? Каким образом вы здесь?» — спрашивала я, взволнованная и радостью, и неожиданностью этой встречи. «Я бежал», — пролепетал Дегаев, бледный, расстроенный, с лицом человека, измученного тревогой, и рассказал следующее. Он не знает, что могло навести полицию на след типографии и ее работников Суровцева и Калюжной. Быть может, ящики и сундуки со шрифтом, удивлявшие носильщиков своею тяжестью, возбудили подозрение и донос. После ареста, задумав бегство, он указал на Киев как на свое местопребывание до Одессы и выразил желание дать показание именно там. Жандармы долго не соглашались, но потом решили удовлетворить это требование. Когда же с двумя жандармами его отправили вечером в пролетке на вокзал, то, проезжая по пустырю, отделяющему город от вокзала, он бросил горсть табаку в глаза жандармов и, соскочив с экипажа, скрылся в темноте. «В Одессе, — продолжал он, — я нашел приют у офицеров, с которыми познакомился при объезде военной организации. Через несколько дней один из них проводил меня на лошадях в Николаев, в тот офицерский кружок, в котором я был при объезде, а затем вчера я приехал сюда. Не имея адреса для явки, я обратился к Гурскому, на имя которого должен был писать вам. После долгих отказов и расспросов он согласился наконец указать, как вас найти». {{P|356|1}} — Где же вы ночевали? Неужели всю ночь провели на улице? — с сочувствием спросила я. — В нехорошем месте, — ответил Дегаев в смущении. Смутилась и я. Я — потому, что «дурное место» поняла в совершенно специфическом смысле, а Дегаев — потому, что, как оказалось потом, это убежище было не у девиц, а совсем в ином месте. «Но как же вы засыпали глаза жандармам табаком, — продолжала я расспрашивать удачливого беглеца, — ведь вы не курите?» Этот вопрос был верхом нелепости, потому что в этих случаях в глаза бросают не курительный, а нюхательный табак. Дегаев не смутился, а поддержал сказанную мною нелепость: «Я не курю, — объяснил он, — но купил заранее». Наружный вид Дегаева внушал мне участие. Я понимала, что он не мог радоваться свободе, когда его жена оставалась в тюрьме. Этого обстоятельства было вполне достаточно, чтобы человек потерял покой и самообладание. Я употребила все усилия, чтобы подбодрить его. Указывая, что жандармы сейчас же поймут, что его жена не принадлежит к революционной партии и только из любви к мужу пошла на такое рискованное дело, как нелегальная типография, я предложила сейчас же послать нарочного в Белгород, где в то время жили мать и сестра Дегаева, чтобы известить их о случившемся и направить в Одессу хлопотать о поруках. «Если внести залог, то арестованную, наверное, выпустят», — успокаивала я его. На этом мы и остановились, а затем, когда из Екатеринослава вернулась Г. Ф. Чернявская, гостившая некоторое время у сестры, и ей, как Дегаеву, нужна была квартира, то по моему предложению они поселились на одной квартире. Ни я, ни Галина Федоровна не задумывались над фактом побега Дегаева и не анализировали всех обстоятельств, при которых он был совершен: ведь доверие друг к другу всегда было основой отношения между революционерами, связанными в одну организацию, а Дегаев не был человеком новым, за ним было {{P|357|1}} несколько лет деятельности, которая не раз ставила его в рискованное положение, из которого он выходил с честью. Правда, теперь его поведение было поведением человека, который потерял себя, но это казалось естественным ввиду его семейных отношений и не возбуждало вопросов. Впоследствии припоминались странные, отрывочные фразы, которые можно было принять за туманные намеки, быть может, предостережения с его стороны, будь мы сколько-нибудь настороже. Но мы были далеки от этого и могли только делить печаль по поводу несчастья, обрушившегося на него. — В Одессе кто-то из арестованных выдает, — сказал однажды Дегаев. — Кто же может там выдавать? — спрашивала я. — Кто-то из нелегальных, — отвечал он. — Да ведь там, кроме вашей жены, Суровцева и Калюжной, никаких нелегальных нет. А они люди верные, да и выдавать-то им нечего. — Нет, — твердил Дегаев, — кто-то нелегальный выдает. Я недоумевала . Однажды, когда Дегаев и Чернявская были у меня, он спросил: — А в безопасности ли вы в Харькове? — Да, в полной безопасности, — с уверенностью отвечала я. — Вы вполне уверены в этом? — переспросил он. — Ну да! Разве что Меркулов встретит меня на улице! — сказала я как о чем-то совершенно невероятном. {{P|358|1}} Потом как-то в разговоре Дегаев поинтересовался, в котором часу я выхожу из дому, В этом при посещениях друг друга не было ничего неуместного, и я, не задумываясь, ответила: — Обыкновенно в 8 часов, когда утром ученицы фельдшерских курсов идут на занятия — ведь я живу по дубликату одной из них. В другой раз, уходя от меня, он спросил: — Есть ли кроме калитки еще какой-нибудь выход? — Есть, через мелочную лавочку, которую держат хозяева, но я никогда не хожу через нее, — сказала я в ответ. И всем этим Дегаев воспользовался. ==== 3. Арест ==== После этого разговора прошел день или два, когда 10 февраля утром я посмотрела на часы: было восемь, и я вышла из дома. Не прошла я и десяти шагов, как лицом к лицу встретилась с Меркуловым. Один взгляд — и мы узнали друг друга. Он не схватил меня тотчас же, и кругом не было видно ни жандармов, ни полиции. Я продолжала идти вперед, обдумывая положение. Скрыться было некуда: ни проходных дворов, ни квартир кого-нибудь из знакомых поблизости не было. Что у меня в кармане? — припоминала я. Записная книжка с 2—3 именами лиц, не принадлежащих к организации. Почтовая расписка на деньги, посланные в Ростов А. Кашинцеву. Ее необходимо уничтожить. Я шла уже по Екатерининской улице и подходила к небольшому скверу в полуовале, образованном одной стороной улицы. Вместо громадных зданий, которые высятся теперь за этим сквером, там стоял в то время старый деревянный домик. В нем жил хороший человек — токарь Н. А. Ивашев, имевший небольшую мастерскую. Он и его жена — это те простые души, о которых с благодарностью я вспоминала в маленьком рассказе «Без приюта», напечатанном в «Русском богатстве» (декабрь 1910 г.). {{P|359|1}} Вероятно, жандармы знали, что тут живут мои друзья, потому что едва у меня мелькнула мысль, не зайти ли к ним, как я была окружена неизвестно откуда взявшимися жандармами. Одна минута — и я с двумя жандармами была в санях по дороге в полицейский участок. Там в отдельной комнате был сделан личный обыск. Я тотчас заметила, что женщины, позванные для этого, неопытны, и вынула из кармана портмоне, в котором лежала расписка; моментально она очутилась у меня во рту. Женщины подняли крик, вбежал жандарм и схватил меня за горло. Я притворно стала смеяться, чтобы показать, что он опоздал, и жандарм опустил руку. На деле я никак не могла проглотить сухую нескомканную бумажку и сделала это уже потом. Приехавший жандармский офицер составил краткий протокол. На вопрос об имени я сказала: «Если арестовали, то сами должны знать — кого». Тогда в комнату вошел Меркулов и с нахальным видом своей обычной скороговоркой сказал: «Что, не ожидали?» У меня вырвалось: «Негодяй!», причем я невольно сделала угрожающий жест. Трус Меркулов попятился к дверям… Меня перевели в тюремный замок, переодели во все арестантское и принесли кринку молока, настоятельно требуя, чтобы я его пила. Начальство опасалось за мою жизнь: вообразили, что я проглотила не бумажку, а яд. Кусочки желтого кали, хранившиеся в портмоне как химические чернила, были приняты за смертоносный цианистый калий. Наутро в сопровождении двух жандармов я была на вокзале на пути в Петербург. {{P|360|1}} === Глава восемнадцатая === ==== 1. В департаменте полиции ==== Была суббота, и день клонился к вечеру, когда мы прибыли в Петербург и меня водворили в одну из камер в здании департамента полиции, Следующий день, воскресенье, как неприсутственный, я могла отдаться мыслям. О ком, о чем? О матери, с которой не видалась несколько лет, о свидании с ней, об огорчении, которое ожидает ее. В департаменте меня продержали дня три. Позднее я слышала, что мой арест произвел радостную сенсацию в высших сферах. Александр III, получив известие, воскликнул: «Слава богу! Эта ужасная женщина арестована!» По-видимому, для него предназначался мой портрет, снятый на Невском у Александровского и Таубе, у которых обыкновенно снимали всех арестованных. Когда прокурор Добржинский рассматривал при мне снимки, сделанные в фотографии, то, обратившись к присутствовавшему при этом Н. В. Муравьеву и посмотрев на него значительно, с особым ударением сказал: «Надо выбрать хороший. Вы знаете — для кого». Он выбрал тот портрет 1883 года, который впоследствии был наиболее распространен среди публики и напечатан в моих книгах. Сын тогдашнего министра юстиции В. Д. Набоков с детства помнит радость, которую выразил его отец, когда ему принесли телеграмму о моем аресте. В департаменте полиции, когда меня вызвали из камеры, я проходила, как сквозь строй, среди чиновников, толпившихся по дороге без всякого дела: политические процессы предшествовавших годов, повторяя мое имя, сделали меня, очевидно, предметом любопытства. {{P|361|1}} Меня водили также напоказ сановникам: директору департамента полиции, товарищу министра внутренних дел и самому министру. Три фигуры: Плеве, Оржевский и граф Д. А. Толстой. Один был груб, нарочито груб. Небрежно кивнув головой не то для поклона, не то для указания на ряд стульев вдоль стены, он резким тоном проворчал: «Возьмите стул». А когда я села, стал издеваться, говоря, что из учащейся молодежи никого нельзя было арестовать без того, чтобы не услышать восторженных отзывов обо мне. «Неужели вас удовлетворяли подобные восторги?» — пожал он плечами с выражением пренебрежения на лице. «Быть может, — иронизировал он дальше, — теперь вы бы не прочь занять то общественное положение, которое могли занять раньше?» А потом, как бы желая заглянуть в душу человека, измученного нелегальной жизнью, он в заключение произнес: «Быть может, вы так устали, что рады тому, что наступил конец?» Другой был изящен и вел себя как светский, хорошо воспитанный человек. Мягкий в манерах, тактичный в обращении, он хотел вовлечь меня в разговор на политическую тему, но я уклонилась, сказав, что свои взгляды лучше объяснить на суде. Третий был старчески дубоват и добродушен. «Какой у вас скромный вид! — приветствовал он меня при моем входе в кабинет Оржевского. — Я ожидал совсем другого», — и тотчас заговорил о классическом образовании, о том, что мы, революционеры, противники этой системы и имеем, как ему известно, злые умыслы на его жизнь. Затем, переходя к политическим убийствам вообще и к покушениям на царствующих особ в частности, он продолжал: «И чего вы достигнете этим? Ну, убьете одного царя — на его место встанет другой и т. д.» Он говорил шаблонно, слабо и таким тоном, будто дедушка журит внучку, так что и возражать было нечего. «Жаль, нет времени, — закончил он, — а то я убедил бы вас». Не желая оставлять последнего слова за ним, я сказала: «Я тоже жалею. Надеюсь, я обратила бы вас в народовольца». Шутка стала крылатой, и при первой же встрече с Добржинским он насмешил меня вопросом: «Неужели {{P|362|1}} вы в самом деле думали обратить графа Толстого в свою веру?» С улыбкой я ответила: «А почему бы нет?» Из департамента полиции меня перевели в Петропавловскую крепость и держали там двадцать месяцев до суда. Вначале несколько раз меня вызывали на допрос в департамент полиции. Я сразу заявила, что не вижу нужды и не намерена скрывать что-либо из моей революционной деятельности за период до 1 марта 1881 года, так как мои показания будут касаться событий, которые уже раскрыты, и лиц, которые уже осуждены. Что же касается дальнейшего, то никаких показаний я дать не могу. Поездки в департамент в сопровождении капитана Домашнева и встречи с прокурорами Добржинским и Муравьевым были для меня тягостными, и я предложила не вызывать меня из крепости, а давать бумагу и чернила в камеру, где я могу написать все, что найду возможным, сдавая листы по мере их написания смотрителю. Так составился документ, который был извлечен из судебных архивов, раскрытых революцией 1917 года, и напечатан в журнале «Былое» . Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. «Моя фамилия Середа, — отрекомендовался он. — По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи». Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. «Вы хороший человек, — сказал он. — Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей». После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих. {{P|364|1}} «Нет, создавать большого дела я не намерен, — отвечал Середа, — суду будут преданы лишь самые деятельные». Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков. Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. «Если б не это, я не был бы здесь, — признавался он. — Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла». После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их . ==== 3. В Петропавловской крепости ==== В моей жизни наступило затишье. Возбужденное состояние, которое было вызвано арестом, новизной положения и поддерживалось пересмотром всего прошлого, начиная с детства и кончая поступлением в тюрьму, пересмотром, вероятно, обычным у всех, кто, попадая в тюрьму, считает свою жизнь законченной, — это возбуждение, так естественное в первое время тюремного заключения, улеглось, и началась серая, однообразная жизнь, заполненная одним лишь чтением. По целым дням и неделям я молчала. Мать и сестра имели свидание со мной в две недели раз и всего на двадцать {{P|365|1}} минут. Таковы были правила. Две решетки на расстоянии полутора аршин одна от другой разделяли нас. Ни разу не дали мне поцеловать руку матери. Однажды, когда мне было особенно тяжело, я очень просила смотрителя об этом: мне так хотелось приласкаться, прикоснуться губами к ее маленькой теплой ручке. Тщетно! Правила не допускали этого. Весной я тосковала по цветам. Мне хотелось иметь хоть один цветок, один из тех луковичных, что продаются в Петербурге на улицах в маленьких горшочках. Сестра принесла в крепость гиацинт. Она просила передать его хотя бы срезанным. Но нет: в крепость передавать что бы то ни было запрещено, и смотритель оставался неумолим. Летом свидания прекратились: мать уехала в Казанскую губернию в деревню, а сестра Ольга — на остров Эзель лечиться. Молчание, вечное молчание. Петрашевец Ахшарумов<ref>Д. Д. Ахшарумов, Из моих воспоминаний (1849—1851), со вступительной статьей В. И. Семевского, СПб., 1905; «Записки петрашевца», М. — Л., 1930, с предисловием В. И. Невского.</ref>, как много поздней я читала в его воспоминаниях, находясь в крепости в подобном положении, старался сохранить деятельность голосовых связок, читая вслух. Я не применяла этого способа, не додумалась до него. От бездействия голосовые связки слабели, атрофировались; голос ломался, исчезал; из грудного контральто он становился тонким, звонким, вибрирующим, как после тяжелой болезни; слова плохо срывались с языка, оставляя перерывы. Наряду с этим физическим расстройством органа речи изменялась психика. Являлось настроение молчать. Кроме вынужденной необходимости — пропадал внутренний импульс — уже хотелось молчать, и, когда нужно было развязать язык, сказать что-нибудь, требовалось усилие воли, преодоление. Осенью по возвращении матери тяжело было выйти в первый раз на свидание. И чем дальше, тем тяжелее становился этот выход из одиночества, из молчания. Зачем? Зачем изменять темп жизни, естественный порядок дня и настроение? Зачем нарушать душевное равновесие 20 минутами, в которые не знаешь, что сказать, о чем просить, и, вернувшись к себе, долго не находишь успокоения, чтобы вновь замереть на две {{P|366|1}} недели? Каждый раз, когда жандарм отпирал дверь и произносил: «На свидание!», так хотелось отказаться, сказать: «Не хочу, не надо». И только мысль, что мать и сестра будут испуганы, огорчены, заставляла встать и идти. Прошло много времени. Не знаю, когда именно однообразие одиночества было прервано волнующим обстоятельством: меня вызвали в канцелярию. Там меня ждал Романов, один из 10 молодых товарищей прокурора, которые вели следствие по делу будущего процесса. — Вера Николаевна, — приступил он, — я приехал к вам по особому обстоятельству и обращаюсь к вам, потому что знаю, вы скажете правду. Удивленная и обеспокоенная таким вступлением, я спросила, о чем идет речь. Он продолжал: — По делу о побеге Василия Иванова из Киевской тюрьмы судили двух тюремных надзирателей, обвиненных в пособничестве Иванову. Они осуждены на каторгу и уже отправлены в Сибирь. Между тем офицер Тихонович, привлеченный по одному делу с вами, совершенно определенно показал, что вывел Иванова из камеры и из тюрьмы он во время своего дежурства на карауле и притом без какой бы то ни было помощи со стороны других лиц. То же самое утверждает и Никитина, которая о побеге Иванова вела предварительные переговоры с Тихоновичем. Показания их обоих я привез с собой, и вы можете прочесть их. Однако сам Иванов упорно отрицает свидетельство Тихоновича и говорит, что его побег совершен через пролом в печке и что надзиратели содействовали ему в этом. Нам необходимо ваше свидетельство: от него зависит участь осужденных. Их дело будет пересмотрено, и они могут быть возвращены. Скажите же, какое из двух утверждений соответствует истине? Он развернул две привезенные им большие тетради, и я прочла то, что показывали Тихонович и Никитина. Это вполне соответствовало рассказу, слышанному мной от самого Иванова: тюремщики ничего не знали о предприятии Иванова, пролом в печке был так мал, {{P|367|1}} что нельзя было поверить, чтобы человек такого молодецкого сложения, каким обладал Иванов, мог пролезть в отверстие: оно было сделано специально для отвода глаз, чтобы не навлечь подозрения на офицера, который отпер дверь. Почему Иванов, несмотря на категорическое заявление Тихоновича, упорствовал, оговаривая тюремных надзирателей и отправляя их на каторгу, мне было непонятно. Я чувствовала недовольство и досаду на его поведение. Приходилось или обличать во лжи товарища, с которым была связана и партийными, и дружескими отношениями, или сделаться соучастницей его лжи и предоставить надзирателей их судьбе. Я колебалась: стыдно было сделать и то и другое. Попросив у Романова несколько минут на размышление, я решилась и написала заявление, что мне достоверно известно, что надзиратели совершенно непричастны к устройству побега В. Иванова из тюрьмы. Я живо припомнила этот эпизод, в свое время очень тревоживший меня, когда впоследствии читала превосходную драму Ромена Роллана из времен Великой французской революции «Волки». В ней конфликт между партийностью и чувством справедливости поставлен широко и кончается в ущерб последней. Вызов по делу о побеге Иванова, нарушив однообразие настроения, всколыхнув и напомнив о многом, уходил вдаль, а губительная тишина и молчание делали свое дело, когда весной 1884 года меня опять позвали в канцелярию. Там я застала Добржинского и генерала Середу. У стола, заваленного большими тетрадями в переплете, они сидели усталые, озабоченные, с какими-то особенно серьезными лицами . — Вы узнаете этот почерк? — спросил Добржинский, положив передо мною особую непереплетенную тетрадку. Я не знала почерка и сказала: — Нет. Тогда он повернул всю тетрадь и указал подпись. Там стояло: Сергей Дегаев, число и месяц. В памяти осталось 20 ноября, но, должно быть, это была ошибка: {{P|368|1}} типография в Одессе была арестована 18-го, по другим указаниям — 20 декабря. Затем, развертывая одну страницу за другой, Добржинский указывал мне отдельные места в тетради, другие же прикрывал рукой. Не оставалось сомнения, предо мною лежал документ величайшей важности: он предавал в руки правительства все, что автор знал из имеющего отношение к партии. Не только сколько-нибудь видные деятели были названы по именам, но и самые малозначительные лица, пособники и укрыватели разоблачались от первого до последнего, поскольку автор доноса имел о них сведения. Военные на севере, на юге были изменнически выданы поголовно: от военной организации не оставалось ничего. Все наличные силы партии были теперь как на ладони, и все лица, причастные к ней, отныне находились под стеклянным колпаком. Я была ошеломлена. Дегаев! И это сделал Дегаев!.. Несколько минут, вскочив с места, я ходила взад и вперед по комнате, в то время как Середа и Добржинский молча перелистывали страницы привезенных фолиантов. Когда я вернулась на свое место, Добржинский стал показывать мне показания офицеров: Крайского, Маймескулова, Талапиндова и других южан. Каждое начиналось постыдными словами: «Раскаиваясь в своих заблуждениях, сообщая…» и т. д. Раскаивались 35— 40-летние мужи. Раскаивался Крайский, в которого я верила и которого так хотела привлечь в партию, возлагая на него много надежд как на человека твердого, с характером сильным, который не отступит. Все эти заговорщики, обещавшие по призыву своего центра выступить с оружием в руках и отдать жизнь делу народа, теперь малодушно отказывались от того, что они исповедовали и на что давали слово. Они «заблуждались», они, много лет рассуждавшие на темы о революции, о баррикадах и пр. Эти показания производили жалкое впечатление; но что значили они перед тем, что сделал Дегаев, который колебал основу жизни — веру в людей, ту веру, без которой революционер {{P|369|1}} не может действовать? Он лгал, притворялся и обманывал; он выспрашивал, чтобы предать, и в то же время льстил и восхвалял. Множество нитей соединяло меня с ним и со всей его семьей; он был тесно связан со множеством товарищей, которые являлись дорогими, казалось, для нас обоих. Это был не провинциальный офицер, окруженный уездной серенькой средой, неопытный и никогда не бывавший в лапах полиции. Он четыре года действовал на революционном поприще среди отборной группы товарищей, не раз имел дело с жандармами, рисковал своей свободой и имел совершенно определенную политическую репутацию. Его побег был мнимым; его освободила полиция, чтобы замаскировать его предательство, и, начав с измены, он сделался провокатором, чтобы, вовлекая в революционное движение десятки новых людей, отдавать их тайно в руки правительства. Испытать такую измену значило испытать ни с чем не сравнимое несчастье, уносящее моральную красоту людей, красоту революции и самой жизни. С идеальных высот я была низвергнута в болото земли… Когда после этого я в первый раз вышла на свидание, родные поняли, что со мною случилось нечто потрясающее… Мне хотелось умереть. Хотелось умереть, а надо было жить. Я должна была жить, жить, чтобы быть на суде — этом заключительном акте деятельности активного революционера. Как член Исполнительного комитета, я должна была сказать свое слово — исполнить последний долг, как его исполняли все, кто предварил меня. И, как товарищ тех, кого предал Дегаев, я должна была разделить до конца участь, общую с ними. Но жить было возможно, только забив ум чем-нибудь не имеющим отношения к несчастьям революции: надо было весь день без отдыха занять себя какой-нибудь работой. Я принялась за изучение английского языка, и так усердно, что через две недели читала в подлиннике историю Англии Маколея<ref>Маколей (1800—1859) — крупный английский историк и государственный деятель. Наиболее значительный труд его — «История Англии от восшествия на престол Иакова II» в 5 томах. Первый русский перевод — 1865 года.</ref>. Это было бы невероятно, если б, как я много лет спустя вспомнила, я не взяла по настоянию начальницы с большой неохотой и малым успехом несколько уроков этого языка в {{P|370|1}} институте у англичанки. По-видимому, кое-какие следы от тех уроков в памяти все же остались и теперь через 16 лет воскресли. Овладев английским языком, я по целым дням не отрывалась от книги, не оставляя ни минуты на размышление. Уже с первых месяцев заключения я усердно принялась за чтение и никогда в жизни не читала с таким увлечением и так плодотворно, как тогда, в крепости. Мое образование, в общем, шло неправильно и бессистемно. Об институте нечего и говорить, там чтение преследовалось, никакой библиотеки для учениц, можно сказать, не было. В Цюрихе, в университете, учебные занятия по медицине отнимали слишком много времени, чтобы использовать все возможности, которые предоставляла прекрасная библиотека, составленная русскими эмигрантами и учащейся молодежью: я должна была спешить со своим медицинским образованием, потому что на долгое пребывание за границей средств у меня не хватило бы. А когда я оставила университет и вернулась в Россию, обстановка революционной деятельности не благоприятствовала серьезным умственным занятиям. В той революционной среде, в которой я вращалась, никогда не было пренебрежения к науке, к знанию, но обстоятельства складывались так, что отдаваться им не представлялось возможности. Когда я служила в земстве в Самарской губернии, а потом в Саратовской, медицинская работа в деревне требовала большой затраты времени и сил, а с 1879 года началась нелегальная жизнь моя, в которой нервные потрясения, метаморфозы и опасности не позволяли думать о книге. Революционное дело требовало всего внимания, мысль должна была останавливаться естественно на том, что было нужно и полезно для партии, что делалось и предпринималось организацией. И чем дальше, тем становилось труднее остановить мысль на чем-нибудь другом: все сознание было направлено на одно и заполнено этим одним — интересами революционного дела. В период, когда партийный орган «Народная воля» издавался в Петербурге, главная работа в газете лежала на нашем теоретике — Тихомирове. После {{P|371|1}} некоторых попыток он сделал в Исполнительном комитете заявление: «Если хотите, чтобы я писал, освободите меня от обязанностей члена „распорядительной комиссии“, от деловых свиданий с нужными людьми, вообще от всех практических дел. Совместить литературную деятельность с участием в этих делах абсолютно невозможно. Чтобы писать, надо читать, следить за всем, что выходит из печати; надо много и сосредоточенно думать — это требует свободы от всех других занятий, рассеивающих мысль и отнимающих время». Комитет не мог не признать справедливости этого заявления и оставил Тихомирова исключительно на литературной работе. Только в тюрьме, где нет ни других занятий, ни внешних впечатлений и событий, я могла вполне отдаться предметам, которые меня особенно интересовали: истории, политической экономии, социологии, и прочесть все, что написано Спенсером по биологии и психологии. Отражением этого многочтения служит сохраненная моей сестрой Ольгой переписка с матерью и с ней. Написанные в Петропавловской крепости в количестве 50-ти, мои письма<ref>Письма В. Н. Фигнер из Петропавловской крепости напечатаны в шестом томе Полного собрания ее сочинений. Фигнер излишне скромно оценивает их — ее письма являются интересным историческим и ярким человеческим документом.</ref> наполнены почти целиком краткими отзывами о главных сочинениях разных авторов, которых так или иначе я рекомендовала сестре при выборе чтения. Другого содержания и не могла иметь эта переписка, проходившая несколько инстанций, начиная с крепости и кончая департаментом полиции. Лишь кое-где в немногих строках проскальзывали черточки психологии заключенного, так что с этой стороны эта довольно редкая коллекция не может, как я думаю, представлять интереса для широкой публики. Библиотека Петропавловской крепости была в то время превосходна и доставила мне много умственного удовлетворения. Все серьезные произведения были наконец мною прочитаны, и, когда весь запас истощился, комендант Ганецкий, всегда очень внимательный ко мне, согласился на выдачу мне книг, которые лежали без переплета и потому не были внесены в библиотечный каталог. По словам смотрителя Лесника, они наполняли целую комнату. Этим богатством я и воспользовалась. Но тщетно хлопотала я, чтобы эти книги посте{{P|372|1}}пенно переплетались на мой счет и вошли в общее употребление. Равнодушия к интересам заключенных ничем нельзя было сломить. Книги помогали мне жить. Они с самого начала заключения заглушали всю боль, принесенную в тюрьму несчастьями общественного характера. Они же помогли перенести и нравственную катастрофу по делу Дегаева. Мучительное моральное состояние имело еще отвлечение чисто физическое. У меня заболел палец: на мизинце руки начался периостит — болезнь, соединенная с жесточайшей болью. Когда я показала палец доктору Вильмсу, он покачал головой и сказал: «Необходим глубокий разрез», и когда сделал его, то прибавил: «Я боялся, чтобы не был столбняк». Этот старый, суровый человек, душа которого окаменела от мрачных тайн петропавловских куртин и Алексеевского равелина, теперь, больше чем через год, который я прожила в темной, хотя и большой, но сырой и грязной камере, {{P|373|1}} в первый раз оглядел это жилище, покрытое плесенью и пылью, и сказал: «Вас необходимо перевести в более светлую камеру». На другой день меня, действительно, перевели в камеру в другом коридоре. Это была небольшая, но гораздо более уютная комната, выходящая, должно быть, на юго-запад. Несмотря на крепостную стену против окна, в него около полудня проникало несколько косых лучей никогда не видимого солнца. Стена отстояла от окна в некотором расстоянии, большем, чем в камере № 43, в которой я жила до тех пор. В новом помещении, чтобы обозреть окрестность, я взобралась на железный стол, прикованный к стене подле койки, и увидала в небольшой выемке стены, на ее откосе, слабое деревцо. Неприхотливая бузина взросла тут на камне из крошечного зернышка, занесенного ветром. Она требовала немногого: разрушенная часть стены, обвалившейся в виде мусора, была достаточна для ее питания. С наступлением весны каждый день около полудня я влезала на стол, чтобы взглянуть на зеленеющую листву деревца, которое называла своим, потому что никто, кроме меня, не мог его видеть и не смотрел на него. В Шлиссельбургской крепости, в том месте, где высокая стена старой цитадели смыкается в угол с наружной стеной крепости, на недоступной высоте нескольких саженей каждое лето вырастал и цвел одинокий куст круглолистого колокольчика. Его изящные лиловые венчики в виде опрокинутых маленьких зубчатых вазочек были прелестны среди голых серых плит известняка, заграждавших от нас весь живой мир. Слабые корешки колокольчика проникали в выветрившуюся горную породу; дождь, бросая свои капли, доставлял им влагу, а несколько лучей солнца, озаряя листья, обеспечивали существование. Для меня петропавловская бузина и шлиссельбургские колокольчики, ютившиеся на высоте, были своего рода картиной Ярошенко «Всюду жизнь». Они как будто говорили: «Пускай кругом холодный мертвый камень, но мы живем и будем жить, радуя тех, кто видит нас». {{P|374|1}} 16 или 18 сентября 1884 года мне был вручен обвинительный акт. Вместе с другими тринадцатью лицами я предавалась военно-окружному суду. Явился и защитник по назначению. Я извинилась, что не могу принять его услуг. Оставшись со мной наедине, понизив голос, он прошептал: «Судейкин убит. Убил Дегаев. Убил и скрылся»<ref>Летом 1883 года С. Дегаев уехал за границу, где покаялся в своих преступлениях членам Исполнительного комитета Л. А. Тихомирову и М. Н. Ошаниной. Они обещали сохранить ему жизнь (при «безусловном изгнании из партии») ценой убийства инспектора петербургской секретной полиции Г. П. Судейкина (который завербовал Дегаева). 16 декабря 1883 года Судейкин был убит при участии Дегаева. Дегаев бежал из России.</ref>. На мгновение темнота души моей раздвинулась, разорвалась. Судорожно, резким зигзагом пробежал ток куда-то глубоко запрятанного чувства, чувства сложного и противоречивого: молнией сверкнуло, и все стемнело. {{P|375|1}} === Глава девятнадцатая === ==== 1. Суд идет! ==== Была суббота, 22 сентября 1884 года, когда в 10 часов вечера жандарм неожиданно принес мне пальто и шляпу: из Петропавловской крепости меня перевезли в дом предварительного заключения. Зачем понадобилось окружать это таинственностью и тревожить человека в поздний час, когда он уже собирался лечь спать, — не знаю. Но вся тюремная система, насколько я испытала ее на себе до суда и после него, организована так, что сознательно или бессознательно ведет к расстройству нервов, которые она держит в напряжении то посредством тишины, то разными неожиданностями. Разумеется, в эту ночь я не сомкнула глаз. Меня поместили в камеру как раз против места, где сидела дежурная надзирательница. По непонятной предосторожности большая форточка в двери была откинута и оставалась открытой в коридор в течение всей ночи. Две дежурные, сошедшиеся поболтать, занимались этим все время напролет, усевшись против двери, и не давали забыться ни на минуту. На другой день я едва стояла на ногах, когда меня повели на свидание с матерью и сестрой Ольгой. На этот раз не было двух сеток на расстоянии полутора аршин одна от другой, и после двадцати месяцев заключения я в первый раз могла поцеловать руку матери. Мы могли сидеть и говорить сколько угодно, но, привыкнув к молчанию и двадцатиминутным свиданиям в две недели раз, я скоро так устала, что сама просила мать уйти: завтра должен был начаться надо мной военный суд. Утром в понедельник, часу в 10-м, по запутанным переходам, лестницам и коридорам меня привели в комнату, где уже были выстроены мои 13 товарищей по суду<ref>По «процессу 14-ти» судились: Фигнер, Волкенштейн, Немоловский, Суровцев, Спандони, Чуйков, Иванов, Ашенбреннер, Похитонов, Н. Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Чемоданова.</ref>. Между каждыми двумя стоял жандарм с саб{{P|376|1}}лей наголо. Нельзя было ни обнять, ни пожать друг другу руку. Оно и к лучшему: одно уж изменение наружности могло заставить разрыдаться. Как было глядеть спокойно на бледные, желтые лица, прежде такие добрые и жизнерадостные, на истомленные фигуры, из которых иные носили явный отпечаток надломленности. Глядеть и с горестью сознавать, что в этом процессе все мы объединены не одной только революционной деятельностью, но приведены на скамью подсудимых вероломным предательством изменившего друга. И во все время суда, во всех перипетиях его и {{P|377|1}} гласно, и негласно чувствовалась рука Дегаева, на все наложившая свой позорный отпечаток и камнем давившая нам душу. Приходили свидетели не со стороны обвиняемых — призывались эксперты по вызову обвинительной власти, и читались бесконечные обличающие показания. Возражений почти и не было. Одна только Чемоданова, раньше бывшая в административной ссылке, с развязной болтливостью старалась убедить судей в своей невиновности. Она так обстоятельно и складно вела свое повествование, что даже я, самолично вызвавшая ее, готова была усомниться: да полно, уж и впрямь не приехала ли она в Харьков исключительно по своим личным делам и совершенно случайно попала в тайную типографию партии «Народная воля»? Остальные товарищи были сдержанны и молчали, думая свою тяжкую думу. Только Волкенштейн была беззаботна и подвергалась неприятным окрикам председателя суда: «Подсудимая Волкенштейн! Не переговаривайтесь с соседями… Подсудимая Волкенштейн! Вам говорят — перестаньте шептаться… Отодвиньтесь на конец скамейки!» и т. д. Что касается меня, то я изнемогала. После тишины и одиночества Петропавловской крепости невыносимо было напряжение нервов от перемены обстановки. Ошеломленная видом товарищей, возбужденная соседством и голосами людей, как и светом больших люстр по вечерам, я не могла вынести до конца ни одного заседания и уходила в камеру, чтобы дать передышку измученным нервам. В перерыве приходила мать с сестрой, и нервам давалась новая работа, пока с грустью не приходилось сказать: «Уйдите! Нет больше сил…» Как на предварительном следствии я письменно изложила все касавшееся моего личного участия в революционном движении, не желая ни на йоту умалить мою ответственность перед существующим законом, так и на суде мое поведение определилось тем же мотивом. Поэтому я совершенно не нуждалась в защите. Однако я пригласила присяжного поверенного Леонтьева 2-го, объяснив ему, что единственная цель моего {{P|378|1}} обращения — возможность говорить наедине: я должна была сделать последние распоряжения, но это было невозможно на свиданиях с матерью, так как при нас неизменно сидела надзирательница. Во время предварительного заключения, зная, что я люблю цветы, сестра не раз обращалась с просьбой передать их мне, но в Петропавловской крепости не допускалось решительно никаких передач. Теперь, во время суда, в последний день его, она принесла мне прелестный букет из роз. И эти чудные розы дали мне одно из самых нежных воспоминаний, унесенных в Шлиссельбург. Другим трогательным эпизодом в эти тягостные дни был неожиданный привет от француженки , преподававшей в казанском Родионовском институте и знавшей меня 12-летней девочкой на школьной скамье. Теперь, когда я была на скамье подсудимых, она вспомнила свою маленькую ученицу и горячо приветствовала меня. Наступил наконец самый памятный день моей жизни, самый патетический момент суда, когда председатель, обращаясь к скамье подсудимых, особенным, торжественным голосом говорит: «Подсудимый! Вам принадлежит последнее слово». Последнее слово! Сколько значения, и какого значения, в этой краткой формуле! Подсудимому дается случай, единственный по необычайной, трагической обстановке и последний, быть может последний в жизни, случай, — выявить свой нравственный облик, выяснить нравственное оправдание своих поступков, своего поведения и во всеуслышание сказать то, что он хочет сказать, что должен сказать и что может сказать. Еще несколько минут, и этот случай, эта последняя возможность канет в прошлое, уйдет без возврата и навсегда. Если момент пропущен, человек, которого судят и которого готовы осудить, уж не возвысит своего голоса; он выслушан не будет: его голос замрет в каторжной тюрьме или умрет вместе со своим обладателем на эшафоте. {{P|379|1}} Сколько мучительной тревоги испытала я в одиночестве своей камеры в ожидании этого дня и этого часа! По обстоятельствам дела я являлась центральным лицом процесса, главным ответственным лицом рассматриваемого дела. Предшествовавшие процессы с 1879 по 1884 год — Александра Соловьева, Александра Квятковского, первомартовцев, «процессы 20-ти и 17-ти» народовольцев, в которых многократно речь шла и обо мне, — создали для меня, арестованной после всех, совершенно исключительное положение. Это положение обязывало: как последний член Исполнительного комитета и представитель партии «Народная воля», я должна была говорить на суде. А по настроению мне было не до произнесения речей. Я была подавлена общим положением дел в нашем отечестве; сомнения не было — борьба, протест были кончены; на много лет наступала темная реакция, морально тем более тяжелая, что ждали не ее, а полного обновления общественной жизни и государственного строя. Борьба велась неслыханно жестокими средствами, но за них платили жизнью и верили, надеялись и уповали. Но народ безмолвствовал и не понимал. Общество молчало, хотя и понимало. Колесо истории было против нас: на 25 лет мы опередили ход событий<ref>Фигнер имеет в виду революцию 1905—1907 годов и бурный подъем революционного движения накануне ее. «25 лет», вероятно, для ровного счета. </ref> — подъем общеполитического развития общества и народа — и остались одиноки. Подобранные и организованные силы, немногочисленные по составу, но дерзновенные духом, были сметены с арены жизни, раздавлены и уничтожены. Мои товарищи по Исполнительному комитету были арестованы и осуждены раньше меня. Одни из них умерли на эшафоте, другие умирали медленно от истощения в стенах Алексеевского равелина. Вся организация партии «Народная воля», поскольку она не была истреблена, представляла обломки; на развалинах шла деморализующая деятельность С. Дегаева, который после гибели основоположников «Народной воли» начал в тюрьме изменой, а, выйдя из нее путем мнимого побега, продолжал предательством и провокатурой. {{P|380|1}} Так, к моменту процесса 1884 года, в котором, преданная Дегаевым, участвовала и я, тайное общество, стремившееся сломить автократию, потрясавшее своей деятельностью не только родину, но волновавшее и весь цивилизованный мир, лежало поверженное без всякой надежды восстать в скором времени из своего крушения. И в то время как мой организм был потрясен и ослаблен условиями предварительного заключения в крепости, а душа изломана и опустошена тяжелыми переживаниями, наступил момент исполнить, чего бы это ни стоило, последний долг перед разбитой партией и погибшими товарищами — сделать исповедание своей веры, высказать перед судом нравственные побуждения, которые руководили нашей деятельностью, и указать общественный и политический идеал, к которому мы стремились. Прозвучали слова председателя: мое имя было названо. Наступила неестественная тишина; глаза присутствующих, как своих, так и чужих, обратились ко мне, и все уже слушали, хотя еще ни одно слово не сорвалось с моих губ. Было жутко: а что если среди задуманной речи мое мышление внезапно окутает тот мрак, который нередко смущал меня в эти решающие дни? И среди тишины, наэлектризованной общим вниманием, голосом, в котором звучало сдержанное волнение, я произнесла свое последнее слово: «В настоящее время рассмотрению суда подлежат мои действия начиная с 1879 года. Прокурор в своей обвинительной речи выразил удивление как по отношению к их качеству, так и по отношению к количеству. Но эти преступления, как и всякие другие, имеют свою историю. Они находятся в неразрывной логической связи со всей предыдущей моей жизнью. Во время предварительного заключения я часто думала: могла ли моя жизнь идти иначе, чем она шла, и могла ли она кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз я отвечала себе: нет! Я начала жизнь при очень благоприятных обстоятельствах. По образованию я не нуждалась в руково-{{P|381|1}}дителях, меня не нужно было водить на помочах. Семья у меня была развитая и любящая, так что борьбы, которая так часто бывает между старым и молодым поколением, я не испытала. Материальной нужды и заботы о куске хлеба или об экономической самостоятельности я не знала. Когда я вышла 17 лет из института, во мне в первый раз зародилась мысль о том, что не все находятся в таких благоприятных условиях, как я. Смутная идея о том, что я принадлежу к культурному меньшинству, возбуждала во мне мысль об обязанностях, которые налагает на меня мое положение по отношению к остальной, некультурной массе, которая живет изо дня в день, погруженная в физический труд и лишенная того, что обыкновенно называется благами цивилизации. В силу этого представления о контрасте между моим положением и положением окружающих у меня явилась первая мысль о необходимости создать себе цель в жизни, которая клонилась бы ко благу этих окружающих. Русская журналистика того времени и то женское движение, которое было в полном разгаре в начале 70-х годов, дали готовый ответ на запросы, которые у меня возникали, они указали на деятельность врача как на такую, которая может удовлетворить моим филантропическим стремлениям. Тогда женская академия в Петербурге была уже открыта, но она с самого начала отличалась той хилостью, которою отличается и до сих пор, постоянно борясь между жизнью и смертью; а так как решение мое было твердое и я не хотела в силу случайности сойти с раз принятого пути, то я решилась отправиться за границу. И вот, значительно перекроив свою жизнь, я поехала в Цюрих и поступила в университет. Заграничная жизнь представляет большое различие с русской. Явления, которые я там встретила, были для меня вполне новы. Я не была подготовлена к ним тем, что раньше видела и раньше знала; не была подготовлена к правильной оценке всего того, что встретила. Идея социализма была воспринята мной первоначально почти инстинктивно. Мне казалось, что она есть не что {{P|382|1}} иное, как расширение той филантропической идеи, которая у меня возникла раньше. Учение, которое обещает равенство, братство и общечеловеческое счастье, должно было подействовать на меня ослепляющим образом. Мой горизонт расширился: вместо каких-нибудь тетюшан у меня явилось представление о народе, о человечестве. Кроме того, я приехала за границу в такой период, когда только что совершившиеся события в Париже и происходившая тогда революция в Испании вызвали сильный отклик во всем рабочем мире Запада. Между прочим, я познакомилась с учением и организацией Интернационала. Я могла только впоследствии оценить, что многое из того, что я видела тогда, было лишь казовым концом. Кроме того, я не смотрела на рабочее движение, с которым познакомилась, как на продукт западноевропейской жизни и считала, что то же учение пригодно для всякого времени и для всякого места. За границей, увлекшись социалистическими идеями, я вступила в первый революционный кружок, в котором участвовала моя сестра Лидия. Его организация была весьма слабая: каждый член мог приступить к деятельности когда угодно и в какой угодно форме. Деятельность же состояла в пропаганде идей социализма, в радужной надежде, что народ в силу бедности и своего социального положения уже социалист, что достаточно одного слова, чтоб он воспринял социалистические идеи. То, что мы называли тогда социальной революцией, имело скорее характер мирного переворота, т. е. мы думали, что меньшинство, враждебное социализму, видя невозможность борьбы, принуждено будет уступить большинству, сознавшему свои интересы, так что о пролитии крови не было и речи. Я оставалась за границей почти четыре года. Я отличалась всегда некоторым консерватизмом в том смысле, что принимала решения небыстро, но, раз приняв их, отступала уже с трудом. Поэтому, когда весной 1874 года кружок почти весь отправился в Россию, я осталась за границей, чтоб продолжать изучение медицины. {{P|383|1}} Моя сестра и другие члены сообщества кончили свою карьеру весьма бедственно. Два-три месяца работы на фабриках в качестве работниц и рабочих повлекли двух- и трехлетнее предварительное заключение, а затем суд, который приговорил некоторых из них на каторгу, а других — в Сибирь на поселение и житье. Когда они находились в тюрьме, то сделали призыв: мне предложили явиться в Россию с целью поддержать дело кружка. Так как я получила уже достаточно медицинских знаний и думала, что получение звания доктора медицины и хирургии будет удовлетворять только тщеславию, то и отправилась в Россию. Тут мне пришлось на первых же порах испытать кризис: движение в народ уже потерпело поражение. Тем не менее я нашла достаточное количество людей, которые казались мне симпатичными, которым я доверяла и с которыми сошлась. Вместе с ними я участвовала в выработке той программы, которая известна под названием программы народников. Я отправилась в деревню. Программа народников, как суду известно, имела цели, конечно, не разрешенные законом, потому что выставляла своей задачей передачу всей земли в руки крестьянской общины. Но прежде чем это совершится, та роль, которую должны были играть революционеры, живя в народе, должна была заключаться в том, что во всех государствах называется не иначе как культурной деятельностью. Таким образом, и я явилась в деревню с вполне революционными задачами, но по тому, как я вела себя по отношению к крестьянам, как я действовала, я думаю, я не подверглась бы никакому преследованию нигде, кроме России, и даже считалась бы небесполезным членом общества. Я поступила в земство как фельдшерица. В очень скором времени против меня составилась целая лига, во главе которой стояли предводитель дворянства и исправник, а в хвосте — урядник, волостной писарь и т. п. Про меня распространяли всевозможные слухи: и то, что я беспаспортная, тогда как я жила по собственному виду, и то, что диплом у меня фальшивый, и пр. Когда крестьяне не хотели идти на невыгод-{{P|384|1}}ную сделку с помещиком, говорили, что виновата я; когда волостной сход уменьшал жалованье писарю, утверждали, что виновата в этом опять-таки я. Производились негласные и гласные дознания; приезжал исправник; некоторые крестьяне были арестованы; при допросе фигурировало мое имя; было два доноса губернатору, и только благодаря хлопотам, которые принял на себя председатель земской управы, я была оставлена в покое. Вокруг меня образовалась полицейско-шпионская атмосфера: меня стали бояться. Крестьяне обходили задворками, чтоб прийти ко мне в дом… Вот эти-то обстоятельства и привели меня к вопросу: что я могу делать при данных условиях? Скажу откровенно: я поселилась в деревне в таком возрасте, когда грубых ошибок в смысле нетактичности я не могла делать; в том возрасте, когда люди делаются более терпимыми, более внимательными к чужим взглядам. Я хотела изучить почву, узнать, что думает сам крестьянин, чего он желает. Я видела, что против меня нет никаких фактов, что меня преследуют, собственно, за дух, за направление: подозревали, что не может быть, чтоб человек, не лишенный образования, поселился в деревне без каких-нибудь самых ужасных целей. Таким образом, я была лишена возможности даже физического сближения с народом и не могла не только делать что-нибудь, но даже сноситься с ним по поводу самых обыденных целей. Тогда я задумалась: не делала ли я каких-нибудь ошибок, которых могла бы избежать, переехав в другую местность и повторив опыт? Мне было тяжело расстаться с теми планами, которые у меня были. Четыре года я училась медицине и свыклась с мыслью, что буду работать среди крестьян. Размышляя на эту тему и собирая сведения о других лицах, я убедилась, что дело не в моей личности и не в условиях данной местности, а в общих условиях, точнее, в том, что в России нет политической свободы. До этого момента мои задачи были общественно-альтруистические: они не затрагивали моих личных {{P|384|1}} интересов. Теперь мне в первый раз пришлось на самой себе испытать неудобство нашего образа правления. Еще раньше не раз я получала предложения от общества „Земля и воля“ вступить в него и действовать среди интеллигенции. Но, в силу того что я крепко держалась за принятое решение, я не принимала этих предложений и держалась за деревню до последней крайности. Таким образом, не легкомысленное отношение, а горькая необходимость заставила меня отказаться от первоначальных взглядов и вступить на другой путь. В то время начали появляться отдельные мнения, что элемент политический должен играть известную роль в задачах революционной партии. В обществе „Земля и воля“ образовались две категории лиц, которые тянули в разные стороны. Когда я покончила с деревней, я заявила обществу „Земля и воля“, что в настоящее время я считаю себя свободной. В то время мне предстояло одно из двух: или сделать шаг назад, ехать за границу и сделаться доктором, но уже не для крестьян, а для лиц богатых, чего я не хотела, или — что я и предпочла — употребить энергию и силы на то, чтобы сломить то препятствие, о которое разбились мои желания. Поступив в общество „Земля и воля“, я получила приглашение на Воронежский съезд, на котором партия еще не разделилась, но более или менее определенно было высказано, кто чего держится. Одни говорили, что надо действовать по-прежнему, т. е. жить в деревне и организовать восстание народа в какой-нибудь определенной местности, другие считали, что надо жить в городах и направить свою деятельность против правительственной власти. Из Воронежа я поехала в Петербург, где вскоре общество „Земля и воля“ распалось, и мне было предложено сделаться членом Исполнительного комитета партии „Народная воля“, на что я и изъявила свое согласие. Моя предыдущая жизнь привела меня к убеждению, что единственный путь, которым данный порядок может быть изменен, есть путь насильственный. Мирным путем я идти не могла: печать, как известно, {{P|386|1}} у нас не свободна, так что думать о распространении идей посредством печатного слова невозможно. Если бы какой-нибудь орган общества указал мне другой путь, кроме насилия, быть может, я бы его выбрала, по крайней мере испробовала бы. Но я не видела протеста ни в земстве, ни в суде, ни в каких-либо корпорациях; не было воздействия и литературы в смысле изменения той жизни, которою мы живем, — так что я считала, что единственный выход из того положения, в котором мы находимся, заключается в насильственной деятельности. Раз приняв это положение, я пошла этим путем до конца. Я всегда требовала от личности, как от других, так, конечно, и от себя, последовательности и согласия слова с делом, и мне казалось, что, если я теоретически признала, что лишь насильственным путем можно что-нибудь сделать, я обязана принимать и непосредственное участие в насильственных действиях, которые будут предприняты той организацией, к которой я примкнула. К этому меня принуждало очень многое. Я не могла бы со спокойной совестью привлекать других к участию в насильственных действиях, если б я сама не участвовала в них: только личное участие давало мне право обращаться с различными предложениями к другим лицам. Собственно говоря, организация „Народная воля“ предпочитала употреблять меня на другие цели — на пропаганду среди интеллигенции, но я хотела и требовала себе другой роли: я знала, что и суд всегда обратит внимание на то, принимала ли я непосредственное участие в деле, и то общественное мнение, которому одному дают возможность свободно выражаться, обрушивается всегда с наибольшей силой на тех, кто принимает непосредственное участие в насильственных действиях, так что я считала прямо подлостью толкать других на тот путь, на который сама не шла бы. Вот объяснение той „кровожадности“, которая должна казаться такой страшной и непонятной и которая выразилась в тех действиях, одно перечисление которых показалось бы суду циничным, если бы оно не вытекало из таких мотивов, которые во всяком случае, мне кажется, не бесчестны. {{P|387|1}} В программе, по которой я действовала, самой существенной стороной, имевшей для меня наибольшее значение, было уничтожение абсолютистского образа правления. Собственно, я не придаю практического значения тому, стоит ли у нас в программе республика или конституционная монархия. Я думаю, можно мечтать и о республике, но что воплотится в жизнь лишь та форма государственного устройства, к которой общество окажется подготовленным, так что вопрос этот не имеет для меня особенного значения. Я считаю самым главным, самым существенным, чтоб явились такие условия, при которых личность имела бы возможность всесторонне развивать свои силы и всецело отдавать их на пользу общества. И мне кажется, что при наших порядках таких условий не существует». Когда я кончила, председатель мягко спросил: — Вы сказали все, что хотели? — Да, — ответила я. И никакие силы земные не помогли бы мне говорить еще, — так велико было мое волнение и усталость. Сочувственные взгляды, рукопожатия и приветствия товарищей и защитников по окончании речи и в последовавший перерыв удостоверили, что речь произвела впечатление. Министр юстиции Набоков, присутствовавший на этом заседании и заметивший, что присяжный поверенный Леонтьев стенографировал речь, обратился к нему после заседания с просьбой дать ему копию с нее. Последний долг был исполнен, и великий покой сошел в мою душу. Говорят, такое блаженное состояние просветленного успокоения бывает перед смертью. Прошлое с его жгучими переживаниями от картин созидания и разрушения общественных идеалов и целей, с его волнующими впечатлениями от противоположных типов людей, то изумляющих мужеством, то повергающих в отчаяние позорной трусостью, все, что было пережито в жизни в калейдоскопе великодушного и гнусного, — все отошло куда-то вдаль. Завеса безвозвратного опустилась над трагедией, изжитой до последнего акта. Да! Прошлое отошло, а будущее, грозное будущее с его отрывом от жизни и людей не наступило. Это {{P|388|1}} была передышка, когда полный событиями тревожный период жизни завершился, а мертвый период грядущего еще не развернулся даже в предчувствии. И я дышала легко. Цикл служения идее со всеми воспоминаниями, отправляющими его, был завершен, как цикл жизни является завершенным для человека, который умирает. А разве я не умирала? Разве гражданская смерть для человека, отдавшегося общественной деятельности, не то же, что смерть физическая для человека частной жизни? И как он, умирая, может чувствовать блаженное успокоение, так чувствовала его и я, оглядываясь назад и сознавая, что все усилия сделаны, все возможное совершено, что если я брала от общества и от жизни, то и отдала обществу и жизни все, что только могла дать. Я изжила все духовные и физические силы: больше не оставалось ничего — исчезла даже и воля к жизни. И в то время как меня охватывало чувство освобождения от долга перед родиной, перед обществом, партией, я делалась только человеком, дочерью моей матери, сестрой моей сестры, которые одни остались у меня среди общественного разорения. Я чувствовала себя как тяжелораненый. Над ним угрозою долго стоял нож хирурга. Но вот операция сделана, она кончена; он снят с операционного стола, наркоз прошел, и он отдыхает в чистой, прохладной, белой постели. У него отрезана рука, у него отрезана нога, но все тревоги и опасения позади, сейчас боли нет, и он счастлив, не постигая глубины несчастья, которое ему предстоит и вот-вот постучится к нему в дверь. Приговор гласил: смертная казнь через повешение мне и семи товарищам — между ними шести офицерам, судившимся со мной. После суда произошло следующее. Ко мне в камеру пришел смотритель дома предварительного заключения, морской офицер в отставке. — Военные, приговоренные к смертной казни, решили подать прошение о помиловании, — сказал он. — Но барон Штромберг колеблется и просил узнать ваше мнение, как поступить ему: должен ли он ввиду жела-{{P|389|1}}ния товарищей тоже подать прошение или, не примыкая к ним, воздержаться от этого? — Скажите Штромбергу, — ответила я, — что никогда я не посоветую другим делать то, чего ни при каких условиях не сделала бы сама. Смотритель с укором глядел мне в лицо. — Какая вы жестокая! — промолвил он<ref>К смертной казни были приговорены: Фигнер, Ашенбреннер, Похитонов, Рогачев, Штромберг, Тихонович, Ювачев, Волкенштейн. Казнены двое — Штромберг и Рогачев. Остальные заключены в Шлиссельбургскую крепость. Подробнее см.: том II настоящего издания.</ref>. ==== 2. Десять дней ==== В воскресенье после суда ко мне приходили мать и сестра. Я не подозревала, что вижу их в последний раз. {{poemx1|| В надежде увидаться снова Ушла… не оглянулась мать! Сестра ж осталась у порога, Чтоб взгляд еще прощальный дать.}} Жутко было стоять под этим долгим, скорбным взглядом. Знала ли она или только предчувствовала, что это свидание последнее?.. Еще минута — и я не выдержала бы; но дверь захлопнулась, и навсегда. В понедельник около 1 часа я кончила завтрак — мне прислали рябчика, грушу «дюшес» и коробку конфет. Вбежала надзирательница со словами: «За вами приехали!» В десять минут сборы были кончены; карета увозила меня в Петропавловскую крепость. Там я очутилась снова в № 43. Очень хотелось пить. — Заварите, пожалуйста, чаю, — обратилась я к дежурному, — выньте из моих вещей коробку с конфетами. В коридоре стихло; жандармы не возвращались; в ожидании я прилегла на койку и заснула крепко и сладко. Кажется, никогда еще я не спала так в заключении, так крепко, так сладко. Быть может, мне снилось, что я опять с матерью и, ласкаясь к ней, говорю, как это бывало не раз: «Ма-{{P|390|1}}мочка! Какая вы интересная: право, влюбиться можно!» — или я видела, что сестра принесла мне букет чайных роз, еще более нежных и благоуханных, чем прежние?.. Загремел замок, и, прежде чем я успела вскочить, в камере стоял толстый, грубый офицер Яковлев в сопровождении жандарма и крепостного солдата. Не дав мне опомниться, он начал читать документ, бывший в его руке. Я ничего не понимала, не могла понять: сладкий сон сковывал мое тело и мое сознание. Что такое? Какие-то слова, странное бессвязное перечисление предметов: «Коты, платок из холста в 1 аршин 2 вершка… жестяная кружка… 3000 шпицрутенов…» Ничего не понимаю! — Подождите одну минуту, — закрывая глаза рукой, сказала я. — Я спала и не могу проснуться; придите немного погодя. Через четверть часа офицер вошел снова, снова прочел бумагу. Я поняла. — Пройдите в другую камеру, — сказал жандарм. Эта была пустая камера рядом, в ней обыкновенно меня обыскивала женщина, приходившая специально для этого. Она и теперь была тут. На мне было изящное, ловко сшитое платье из тонкого синего сукна. Его привезла мне мать во время суда. Я сняла его и все до нитки, что было на мне; сняла образок, которым меня благословила мать. На койке лежала куча какого-то тряпья. Женщина накинула на меня рубаху крестьянского покроя из грубого, еще не мытого, серого холста и такой же платок в 1 аршин 2 вершка; обернула ноги в холщовые портянки и придвинула неуклюжие, непомерно большие коты, подала юбку из серого солдатского сукна. Я с удивлением смотрела на эту юбку: она была вся изъедена не молью, а какой-то большой прожорливой гусеницей, прогрызшей десятки длинных полукруглых дорожек. Потом она дала серый суконный халат с желтым тузом на спине. Подкладка была пропитана грязью, салом и потом: по-видимому, кто-то раньше долго носил его. Плечи халата спускались далеко вниз, а рукава закрывали кисть {{P|391|1}} руки. Вероятно, эту одежду сменили бы на новую, если бы я стала протестовать. Но я не протестовала: я была в чужой воле и предпочитала молчать. Уродливая метаморфоза совершилась, и я вернулась в № 43 преображенной Сандрильоной. Перемена была так крута, контраст так силен, что я готова была хохотать дико, неестественно — хохотать над собой, над синим платьем, над рябчиком и над «дюшес». В камере также произошло изменение: хотя то не был дворец золотой рыбки, превращенный в избушку с разбитым корытом, но все же должно было действовать на воображение. Два тюфяка, всегда лежавшие на койке, исчезли; их заменил мешок с соломой; из двух подушек осталась {{P|392|1}} одна; вместо одеяла появился кусок старой байки, а на столе белая глиняная кружка превратилась в жестяную. Она была измята, точно исковеркана нарочно; вся в ржавчине, по краям она была зазубрена: по утрам, когда вместо чая мне подавали в ней кипяток с черным хлебом-солью, приходилось искать безопасного места, чтоб не поранить губ. С переменой обстановки пришел конец просветленному спокойствию, дававшему такую отраду в предшествовавшие дни. Мысль сделала лихорадочный скачок и стала работать возбужденно. Я думала теперь не о себе и не о настоящем, не о моих близких и не о том, что меня ожидает. Мысль почему-то обратилась к судьбам революционных движений вообще, на Западе и у нас, к преемственности идей, к их перебросу из одной страны в другую. Сцены из времен, давно прошедших, лица, давно почившие, воскресали в памяти, и воображение работало, как никогда. Книг у меня не было, да я бы и не могла в эти дни сосредоточить внимание на чем-либо постороннем. Мне дали только евангелие. Когда-то в детстве я увлекалась им; теперь оно не отвечало настроению. Первые дни я не притронулась к его страницам; потом, когда я передумала все свое и возбуждение упало, я читала слова, фразы, но их смысл и значение не вскрывались; чтение было механическое — я просто стала переводить текст сначала на французский, потом на немецкий языки. В Петропавловской крепости по субботам доктор Вильмс обыкновенно обходил всех заключенных. Явился он в субботу и теперь. Он шел по коридору со смотрителем Лесником и весело разговаривал. Басистый смех его разносился глухо по длинному пустому коридору и еще гудел, когда жандарм отпер мою камеру. Смех резко оборвался, когда он увидел меня; старое, суровое лицо с грубыми чертами лица вытянулось: почти два года он посещал меня и теперь в первый раз встретил в преображенном виде. Немного отвернув лицо, он спросил: «Как здоровье?» Странный вопрос, обращенный к человеку, приговоренному к смерти. {{P|393|1}} — Ничего, — ответила я. На восьмой день вечером я услышала в коридоре шум отпираемых и запираемых дверей. Очевидно, кто-то обходил камеры. Отперли и мою. Старый генерал, комендант крепости, вошел со смотрителем-офицером и прочей свитой. Подняв бумагу, которую он держал в руке, нарочито громко и раздельно он произнес: «Государь император всемилостивейше повелел смертную казнь заменить вам каторгой без срока». Думала ли, ожидала ли, что меня казнят? Готовилась ли к этому? Нет, я не думала. Казнили Перовскую после 1 марта, и эта первая казнь женщины, кажется, произвела на всех удручающее впечатление. Тогда казнь женщины еще не сделалась «бытовым явлением», и после казни Перовской прошло трехлетие. Но если б приговор остался в силе, я умерла бы с полным самообладанием: по настроению я была готова к смерти. Едва ли я была бы одушевлена энтузиазмом: все мои силы были изжиты, и я просто смерть быструю на эшафоте предпочла бы медленному умиранию, неизбежность которого ясно сознавала в то время. Так прошли десять дней до 12 октября 1884 года, когда меня увезли — я не знала куда. Это был Шлиссельбург. Там, в Шлиссельбурге, началась потусторонняя жизнь моя, та еще не изведанная мной жизнь человека, лишенного всех прав, прав гражданских, но, можно сказать, и человеческих прав. {{P|394|1}} === Примечания === {{Примечания}} <nowiki>[[Категория:Очерки]] [[Категория:Мемуары]] [[Категория:Вера Николаевна Фигнер]] [[Категория:Литература 1922 года]]</nowiki> 74ul0d7nsfyklw4skw640v5jd120eyy Шаблон:БСЭ1/Авторы 10 1212323 5730485 5730113 2026-07-15T05:06:37Z Wlbw68 37914 5730485 wikitext text/x-wiki {{#switch:{{{1}}} |И. Абрамов = [[Автор:Исай Викторович Абрамов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Абрамов = [[Автор:Фёдор Иванович Абрамов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] | А. Абрикосов | А. А. = [[Автор:Алексей Иванович Абрикосов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Абросимов = [[Автор:Михаил Алексеевич Абросимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Авдусин = [[Автор:Павел Павлович Авдусин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Аверкиева = [[Автор:Юлия Павловна Аверкиева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Аверьев |А. Аверьев = [[Автор:Виктор Николаевич Аверьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Агульник = [[Автор:Мордух Абрамович Агульник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Адамчук = [[Автор:Владимир Андреевич Адамчук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Александров | Александров Г. Ф. = [[Автор:Георгий Фёдорович Александров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Александров = [[Автор:Павел Сергеевич Александров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Алексеев/лингвистика = [[Автор:Василий Михайлович Алексеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Алексеев = [[Автор:Владимир Кузьмич Алексеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Алехин | В. Алёхин = [[Автор:Василий Васильевич Алехин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Алпатов = [[Автор:Владимир Владимирович Алпатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Алпатов = [[Автор:Михаил Владимирович Алпатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Алперс = [[Автор:Борис Владимирович Алперс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Альтгаузен = [[Автор:Николай Фёдорович Альтгаузен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Альтман = [[Автор:Владимир Владимирович Альтман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Ананьев = [[Автор:Борис Герасимович Ананьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Андреев = [[Автор:Николай Николаевич Андреев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Андреев/литература = [[Автор:Николай Петрович Андреев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Аникст = [[Автор:Александр Абрамович Аникст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Аничков = [[Автор:Николай Николаевич Аничков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Анохин = [[Автор:Пётр Кузьмич Анохин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Анощенко = [[Автор:Николай Дмитриевич Анощенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Антипов-Каратаев = [[Автор:Иван Николаевич Антипов-Каратаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Антонова = [[Автор:Валентина Ивановна Антонова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Аранович = [[Автор:Давид Михайлович Аранович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Аргунов = [[Автор:Николай Емельянович Аргунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Арекелян = [[Автор:Арташес Аркадьевич Аракелян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Арский = [[Автор:Игорь Владимирович Арский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Артамонов = [[Автор:Михаил Илларионович Артамонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Артоболевский = [[Автор:Иван Иванович Артоболевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Архангельский = [[Автор:Николай Андреевич Архангельский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Аршавский = [[Автор:Илья Аркадьевич Аршавский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Аршаруни = [[Автор:Аршалуис Михайлович Аршаруни|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Аскеров = [[Автор:Александр Александрович Аскеров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Асмус = [[Автор:Валентин Фердинандович Асмус|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Астапович = [[Автор:Игорь Станиславович Астапович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Астахов = [[Автор:Константин Васильевич Астахов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Бальзак = [[Автор:Софья Семёновна Бальзак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Банк = [[Автор:Алиса Владимировна Банк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Баранников = [[Автор:Алексей Петрович Баранников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Барон = [[Автор:Лазарь Израилевич Барон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Барон = [[Автор:Михаил Аркадьевич Барон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Барсуков = [[Автор:Александр Николаевич Барсуков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Бархаш = [[Автор:Исаак Меерович Бархаш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Баскин = [[Автор:Марк Петрович Баскин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Батищев = [[Автор:Степан Петрович Батищев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Баумгарт = [[Автор:Карл Карлович Баумгарт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Бахарев = [[Автор:Александр Арсентьевич Бахарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Бахтин = [[Автор:Александр Николаевич Бахтин (генерал)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Баштан = [[Автор:Фёдор Андреевич Баштан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Бахрушин = [[Автор:Сергей Владимирович Бахрушин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Белицер = [[Автор:Вера Николаевна Белицер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Белкин = [[Автор:Павел Васильевич Белкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Белов = [[Автор:Константин Петрович Белов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Белов = [[Автор:Фёдор Иванович Белов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Белькинд = [[Автор:Лев Давидович Белькинд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Бельская = [[Автор:Татьяна Николаевна Бельская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Беляев = [[Автор:Виктор Михайлович Беляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Беляев |Евг. Беляев = [[Автор:Евгений Александрович Беляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Лев Семёнович Берг|Л. С. Берг|Л. Берг = [[Автор:Лев Семёнович Берг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Бердоносов = [[Автор:Михаил Владимирович Бердоносов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Березов | П. Берёзов = [[Автор:Павел Иванович Берёзов |{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Берестнев = [[Автор:Владимир Фёдорович Берестнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ян Антонович Берзин|Я. Берзин = [[Автор:Ян Антонович Берзин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Беритов = [[Автор:Иван Соломонович Беритов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Беркенгейм = [[Автор:Борис Моисеевич Беркенгейм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Берлянд = [[Автор:Елена Семёновна Берлянд-Чёрная|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Бернадинер = [[Автор:Бер Моисеевич Бернадинер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Бернандт = [[Автор:Григорий Борисович Бернандт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Бернштейн = [[Автор:Самуил Борисович Бернштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Бертельс | Е. Б./лингвистика= [[Автор:Евгений Эдуардович Бертельс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Берцинский = [[Автор:Семён Моисеевич Берцинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Бессмертный = [[Автор:Борис Семёнович Бессмертный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Билибин = [[Автор:Александр Фёдорович Билибин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Бирштейн = [[Автор:Яков Авадьевич Бирштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Благовещенский = [[Автор:Андрей Васильевич Благовещенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Близняк = [[Автор:Евгений Варфоломеевич Близняк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Блюменфельд = [[Автор:Виктор Михайлович Блюменфельд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Бляхер = [[Автор:Леонид Яковлевич Бляхер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Бобринский = [[Автор:Николай Алексеевич Бобринский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Богданов = [[Автор:Алексей Алексеевич Богданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Богданов = [[Автор:Борис Алексеевич Богданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Боголюбов = [[Автор:Александр Николаевич Боголюбов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Боголюбский = [[Автор:Сергей Николаевич Боголюбский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Богоров = [[Автор:Вениамин Григорьевич Богоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Богоявленский = [[Автор:Сергей Константинович Богоявленский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Богуславская = [[Автор:Евгения Яковлевна Бугославская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Боднарский = [[Автор:Митрофан Степанович Боднарский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Болдырев = [[Автор:Николай Иванович Болдырев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Болтинский = [[Автор:Василий Николаевич Болтинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Бончковский = [[Автор:Вячеслав Францевич Бончковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Борисяк = [[Автор:Алексей Алексеевич Борисяк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Ботвинкин = [[Автор:Олег Константинович Ботвинкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Бочкарёв = [[Автор:Валентин Николаевич Бочкарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Брагинский = [[Автор:Иосиф Самуилович Брагинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Брадис = [[Автор:Владимир Модестович Брадис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. М. Браудо = [[Автор:Евгений Максимович Браудо|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Брейтбург = [[Автор:Абрам Моисеевич Брейтбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Бриткин = [[Автор:Алексей Сергеевич Бриткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Бродский = [[Автор:Николай Леонтьевич Бродский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Бронштейн = [[Автор:Вениамин Борисович Бронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Бронштейн = [[Автор:Илья Николаевич Бронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Брускин = [[Автор:Яков Моисеевич Брускин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Брюсов = [[Автор:Александр Яковлевич Брюсов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Будагян = [[Автор:Фаддей Ервандович Будагян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Будников = [[Автор:Пётр Петрович Будников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Будницкий = [[Автор:Иосиф Моисеевич Будницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Булатов = [[Автор:Сергей Яковлевич Булатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Бурче = [[Автор:Фёдор Яковлевич Бурче|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Бугославский = [[Автор:Сергей Алексеевич Бугославский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Бункин = [[Автор:Николай Александрович Бункин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Бухгейм = [[Автор:Александр Николаевич Бухгейм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Бухина = [[Автор:Вера Анатольевна Бухина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Быстров = [[Автор:Алексей Петрович Быстров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Л. Быховская|C. Быховская = [[Автор:Софья Львовна Быховская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Бычков = [[Автор:Лев Николаевич Бычков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Сергей Иванович Вавилов|С. Вавилов|С. В. = [[Автор:Сергей Иванович Вавилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Вагнер = [[Автор:Виктор Владимирович Вагнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Вайндрах |Г. В. = [[Автор:Григорий Моисеевич Вайндрах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Вайнштейн = [[Автор:Осип Львович Вайнштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |З. Василькова = [[Автор:Зинаида Григорьевна Василькова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Василевич = [[Автор:Глафира Макарьевна Василевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Василенко = [[Автор:Виктор Михайлович Василенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Васильев = [[Автор:Сергей Фёдорович Васильев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Вассерберг = [[Автор:Виктор Эммануилович Вассерберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Васютин = [[Автор:Василий Филиппович Васютин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. В-ий |А. В. = [[Автор:Алексей Макарович Васютинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Вебер = [[Автор:Борис Георгиевич Вебер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Веймарн = [[Автор:Борис Владимирович Веймарн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Вейнгартен = [[Автор:Соломон Михайлович Вейнгартен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Вейс = [[Автор:Всеволод Карлович Вейс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Вейсберг = [[Автор:Григорий Петрович Вейсберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Веселовский = [[Автор:Степан Борисович Веселовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Васецкий = [[Автор:Григорий Степанович Васецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Виденек = [[Автор:Иван Иванович Виденек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Визе = [[Автор:Владимир Юльевич Визе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Виленкин = [[Автор:Борис Владимирович Виленкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Виленкин = [[Автор:Виталий Яковлевич Виленкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Виноградов = [[Автор:Виктор Владимирович Виноградов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Виноградов = [[Автор:Константин Яковлевич Виноградов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Винокур = [[Автор:Григорий Осипович Винокур|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Вишнев = [[Автор:Сергей Михайлович Вишнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Владимирский = [[Автор:Василий Васильевич Владимирский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Вовси = [[Автор:Мирон Семёнович Вовси|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Войцицкий = [[Автор:Владимир Тимофеевич Войцицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Волгин = [[Автор:Вячеслав Петрович Волгин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Волков = [[Автор:Анатолий Андреевич Волков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Волькенштейн = [[Автор:Михаил Владимирович Волькенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Вольская = [[Автор:Вера Николаевна Вольская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Воронцов-Вельяминов = [[Автор:Борис Александрович Воронцов-Вельяминов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Воронцов-Вельяминов = [[Автор:Павел Алексеевич Воронцов-Вельяминов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Вотчал = [[Автор:Борис Евгеньевич Вотчал|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Вуйович = [[Автор:Воислав Вуйович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Вукс = [[Автор:Максим Филиппович Вукс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Вул = [[Автор:Бенцион Моисеевич Вул|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Выропаев = [[Автор:Борис Николаевич Выропаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Вышинский = [[Автор:Андрей Януарьевич Вышинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Вышинский = [[Автор:Пётр Евстафьевич Вышинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Вяткин = [[Автор:Михаил Порфирьевич Вяткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Габинский = [[Автор:Яков Осипович Габинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Гайнуллин | = [[Автор:Мидхат Фазлыевич Гайнуллин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Гайсинович | = [[Автор:Абба Евсеевич Гайсинович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. М. Галаган |А. Галаган = [[Автор:Александр Михайлович Галаган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Галактионов | Галактионов М. Р. = [[Автор:Михаил Романович Галактионов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Галицкий = [[Автор:Лев Николаевич Галицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Галкин = [[Автор:Илья Саввич Галкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Гальперин = [[Автор:Лев Ефимович Гальперин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Гальперин = [[Автор:Соломон Ильич Гальперин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Гарелин |Н. Г. |Н. Г-н = [[Автор:Николай Фёдорович Гарелин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Гейликман = [[Автор:Тевье Борисович Гейликман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Гейман | В. Гейман | = [[Автор:Борис Яковлевич Гейман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Геласимова = [[Автор:Антонина Николаевна Геласимова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Геллер = [[Автор:Самуил Юльевич Геллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Гиляровский = [[Автор:Василий Алексеевич Гиляровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Гинецинский = [[Автор:Александр Григорьевич Гинецинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Гинзбург = [[Автор:Семён Львович Гинзбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Гептнер = [[Автор:Владимир Георгиевич Гептнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Гершензон = [[Автор:Наталья Михайловна Гершензон-Чегодаева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Гершензон = [[Автор:Сергей Михайлович Гершензон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Гессен = [[Автор:Борис Михайлович Гессен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Гиляревский = [[Автор:Сергей Александрович Гиляревский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Гинодман = [[Автор:Доба Менделевна Гинодман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Гиппиус = [[Автор:Евгений Владимирович Гиппиус|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Гиринис = [[Автор:Сергей Владимирович Гиринис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Глаголев = [[Автор:Нил Александрович Глаголев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Гладштейн = [[Автор:Рахиль Моисеевна Гладштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Глек = [[Автор:Тимофей Павлович Глек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Гливенко = [[Автор:Валерий Иванович Гливенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Глоцер = [[Автор:Лев Моисеевич Глоцер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Глух = [[Автор:Михаил Александрович Глух|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Глухов = [[Автор:Михаил Михайлович Глухов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Глушаков = [[Автор:Пётр Иванович Глушаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Говорухин = [[Автор:Василий Сергеевич Говорухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Годнев = [[Автор:Тихон Николаевич Годнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Гойхбарг = [[Автор:Александр Григорьевич Гойхбарг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Голенкин = [[Автор:Михаил Ильич Голенкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Голунский = [[Автор:Сергей Александрович Голунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Голубев = [[Автор:Борис Александрович Голубев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Гольдберг = [[Автор:Георгий Александрович Гольдберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Гольдфайль|Л. Г. = [[Автор:Леонид Густавович Гольдфайль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Гольст = [[Автор:Леопольд Леопольдович Гольст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Гольц = [[Автор:Екатерина Павловна Гольц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Гопнер = [[Автор:Серафима Ильинична Гопнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Горбов = [[Автор:Всеволод Александрович Горбов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Горелик = [[Автор:Габриэль Симонович Горелик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Горелик = [[Автор:Яков Маркович Горелик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Гориневская = [[Автор:Валентина Валентиновна Гориневская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Горкич = [[Автор:Милан Миланович Горкич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Горлачёв = [[Автор:Яков Дмитриевич Горлачёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Горфин = [[Автор:Давид Владимирович Горфин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Готалов-Готлиб = [[Автор:Артур Генрихович Готлиб|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Готье = [[Автор:Юрий Владимирович Готье|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Граков = [[Автор:Борис Николаевич Граков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Гракин = [[Автор:Иван Алексеевич Гракин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Гранде = [[Автор:Бенцион Меерович Гранде|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Гребенев = [[Автор:Алексей Иванович Гребенев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Греков = [[Автор:Борис Дмитриевич Греков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Гречишников = [[Автор:Владимир Константинович Гречишников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Гриб = [[Автор:Владимир Романович Гриб|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. А. Григорьев = [[Автор:Андрей Александрович Григорьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Гришко = [[Автор:Николай Николаевич Гришко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Гроссман = [[Автор:Леонид Петрович Гроссман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Губер = [[Автор:Александр Андреевич Губер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Гудзий = [[Автор:Николай Каллиникович Гудзий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Гуковский = [[Автор:Матвей Александрович Гуковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Гурвич = [[Автор:Георгий Семёнович Гурвич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Гурвич = [[Автор:Леопольд Ильич Гурвич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Гуревич = [[Автор:Григорий Маркович Гуревич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ш. Гуревич = [[Автор:Шолом Израилевич Гуревич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Гурштейн = [[Автор:Арон Шефтелевич Гурштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Гурьянов = [[Автор:Евгений Васильевич Гурьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Гурьянова = [[Автор:Евпраксия Фёдоровна Гурьянова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Гуссейнов = [[Автор:Гейдар Наджаф оглы Гусейнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Гущин = [[Автор:Александр Сергеевич Гущин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Давиденков = [[Автор:Сергей Николаевич Давиденков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Данилевич = [[Автор:Лев Васильевич Данилевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Данилевский = [[Автор:Виктор Васильевич Данилевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Данилов = [[Автор:Сергей Сергеевич Данилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Данциг = [[Автор:Борис Моисеевич Данциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Данциг = [[Автор:Наум Моисеевич Данциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Де-Лазари = [[Автор:Александр Николаевич Де-Лазари|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Дебец = [[Автор:Георгий Францевич Дебец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Деборин = [[Автор:Абрам Моисеевич Деборин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Деборин = [[Автор:Григорий Абрамович Деборин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Делоне = [[Автор:Борис Николаевич Делоне|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Дембовский = [[Автор:Ян Дембовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Дементьев = [[Автор:Георгий Петрович Дементьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Демидович | В. Демидович = [[Автор:Борис Павлович Демидович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Демьянов/музыка = [[Автор:Николай Иванович Демьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Демьянов/химия = [[Автор:Николай Яковлевич Демьянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Денике = [[Автор:Борис Петрович Денике|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Денисов = [[Автор:Андрей Иванович Денисов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Денисова = [[Автор:Лидия Фёдоровна Денисова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Державин = [[Автор:Алексей Никитич Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Державин = [[Автор:Константин Николаевич Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Державин = [[Автор:Николай Севастьянович Державин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Джалиль = [[Автор:Муса Джалиль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Джанашиа = [[Автор:Симон Николаевич Джанашиа|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Джервис | М. В. Джервис = [[Автор:Михаил Владимирович Джервис-Бродский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Дик = [[Автор:Николай Евгеньевич Дик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Диканский = [[Автор:Матвей Григорьевич Диканский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Дмитриев = [[Автор:Сергей Сергеевич Дмитриев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Добиаш-Рождественская = [[Автор:Ольга Антоновна Добиаш-Рождественская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Добров = [[Автор:Александр Семёнович Добров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Добровольский = [[Автор:Алексей Дмитриевич Добровольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Добровольский = [[Автор:Виктор Васильевич Добровольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Добротворский = [[Автор:Николай Митрофанович Добротворский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Добротин = [[Автор:Николай Алексеевич Добротин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Добрынин = [[Автор:Борис Фёдорович Добрынин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Добрынин = [[Автор:Николай Фёдорович Добрынин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Дорофеев = [[Автор:Сергей Васильевич Дорофеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Древинг = [[Автор:Елизавета Фёдоровна Древинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Дробинский = [[Автор:Александр Иосифович Дробинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Дробинский = [[Автор:Константин Николаевич Дробинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Дроздовская = [[Автор:Екатерина Александровна Дроздовская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Дружинин = [[Автор:Николай Михайлович Дружинин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Дубнов = [[Автор:Яков Семёнович Дубнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Дульский = [[Автор:Пётр Максимилианович Дульский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Дурденевский = [[Автор:Всеволод Николаевич Дурденевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Дурманов = [[Автор:Николай Дмитриевич Дурманов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Дынник = [[Автор:Михаил Александрович Дынник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Евтихиев = [[Автор:Иван Иванович Евтихиев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Еголин = [[Автор:Александр Михайлович Еголин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Егоршин = [[Автор:Василий Петрович Егоршин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Ежиков | М. Ежиков = [[Автор:Иван Иванович Ежиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Еленевская = [[Автор:Екатерина Васильевна Еленевская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Еленевский = [[Автор:Ричард Аполлинариевич Еленевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Ефремов = [[Автор:Виктор Васильевич Ефремов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Жадовский = [[Автор:Анатолий Есперович Жадовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Жвирблянский = [[Автор:Юлий Маркович Жвирблянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Жданко = [[Автор:Татьяна Александровна Жданко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Жданов = [[Автор:Герман Степанович Жданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Жебрак = [[Автор:Моисей Харитонович Жебрак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Живов = [[Автор:Марк Семёнович Живов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Жидков= [[Автор:Герман Васильевич Жидков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Жирмунский |М. Ж.= [[Автор:Михаил Матвеевич Жирмунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Жирмунский= [[Автор:Семён Савельевич Жирмунский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Жмуйда= [[Автор:Виктор Борисович Жмуйда|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Жолквер = [[Автор:Александр Ефимович Жолквер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Жук = [[Автор:Сергей Яковлевич Жук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Жуков = [[Автор:Михаил Михайлович Жуков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Жураковский = [[Автор:Геннадий Евгеньевич Жураковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Заблудовский = [[Автор:Михаил Давидович Заблудовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Заборовский = [[Автор:Александр Игнатьевич Заборовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Загорчик = [[Автор:Матвей Михайлович Загорчик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Зарянов = [[Автор:Иван Михеевич Зарянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Заславский = [[Автор:Давид Иосифович Заславский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Захаров = [[Автор:Евгений Евгеньевич Захаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Захваткин = [[Автор:Алексей Алексеевич Захваткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Захер = [[Автор:Яков Михайлович Захер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Защук = [[Автор:Сергей Леонидович Защук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Збарский = [[Автор:Борис Ильич Збарский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Звавич = [[Автор:Исаак Семёнович Звавич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Зеленина = [[Автор:Клавдия Алексеевна Зеленина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Зелинский = [[Автор:Корнелий Люцианович Зелинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Зельин = [[Автор:Константин Константинович Зельин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Земец = [[Автор:Анна Александровна Земец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Зенкевич = [[Автор:Лев Александрович Зенкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Зимин = [[Автор:Пётр Николаевич Зимин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Зинич = [[Автор:Стефан Иосифович Зинич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Золотарев = [[Автор:Александр Михайлович Золотарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Зотов = [[Автор:Алексей Иванович Зотов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Зоркий = [[Автор:Марк Соломонович Зоркий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Зубов = [[Автор:Николай Николаевич Зубов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Зутис = [[Автор:Ян Яковлевич Зутис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Иванов = [[Автор:Иван Маркелович Иванов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Иванова = [[Автор:Александра Николаевна Иванова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Ивановский = [[Автор:Борис Александрович Ивановский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Ивановский |Вл. Ивановский = [[Автор:Владимир Николаевич Ивановский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Иващенко = [[Автор:Александр Фёдорович Иващенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Иверонова = [[Автор:Валентина Ивановна Иверонова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Ивинг = [[Автор:Виктор Петрович Ивинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Игнатов = [[Автор:Сергей Сергеевич Игнатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Извеков = [[Автор:Борис Иванович Извеков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Ильин = [[Автор:Борис Владимирович Ильин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Ильин = [[Автор:Модест Михайлович Ильин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Ильичев = [[Автор:Леонид Фёдорович Ильичёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Иоффе = [[Автор:Абрам Фёдорович Иоффе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Исакович = [[Автор:Ефим Абрамович Исакович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Исаченко = [[Автор:Борис Лаврентьевич Исаченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Истомин = [[Автор:Александр Васильевич Истомин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Кабачник = [[Автор:Мартин Израилевич Кабачник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Кабо = [[Автор:Рафаил Михайлович Кабо|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Каврайский = [[Автор:Владимир Владимирович Каврайский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Каган |В. К./математика = [[Автор:Вениамин Фёдорович Каган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Кагаров = [[Автор:Евгений Георгиевич Кагаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Каганов = [[Автор:Всеволод Михайлович Каганов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Казаков = [[Автор:Георгий Александрович Казаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. К-ий = [[Автор:Исаак Абрамович Казарновский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Калабухов = [[Автор:Николай Иванович Калабухов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. А. Каменецкий |В. Каменецкий |В. Км. |В. К./география = [[Автор:Владимир Александрович Каменецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Каменский = [[Автор:Григорий Николаевич Каменский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Каминский = [[Автор:Лев Семёнович Каминский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Каммари = [[Автор:Михаил Давидович Каммари|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Камшилов = [[Автор:Михаил Михайлович Камшилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Канасков = [[Автор:Давид Романович Канасков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Капелюшников = [[Автор:Матвей Алкунович Капелюшников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Капица = [[Автор:Пётр Леонидович Капица|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Каплан = [[Автор:Аркадий Владимирович Каплан|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Капустинский = [[Автор:Анатолий Фёдорович Капустинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Капцов = [[Автор:Николай Александрович Капцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Караваев = [[Автор:Николай Михайлович Караваев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Кара-Мурза = [[Автор:Георгий Сергеевич Кара-Мурза|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Карасева = [[Автор:Лидия Ефимовна Карасёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Карбышев = [[Автор:Дмитрий Михайлович Карбышев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Карев = [[Автор:Николай Афанасьевич Карев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Карева = [[Автор:Мария Павловна Карева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Карелин = [[Автор:Дмитрий Борисович Карелин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Карлик = [[Автор:Лев Наумович Карлик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Карпов |Вл. Карпов = [[Автор:Владимир Порфирьевич Карпов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Каррыев = [[Автор:Баймухамед Аталиевич Каррыев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Касаткин = [[Автор:Андрей Георгиевич Касаткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Касрадзе = [[Автор:Константин Михайлович Касрадзе-Панасян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Катренко = [[Автор:Дмитрий Алексеевич Катренко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Кафенгауз = [[Автор:Бернгард Борисович Кафенгауз|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Кафенгауз = [[Автор:Лев Борисович Кафенгауз|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Кацнельсон = [[Автор:Соломон Давидович Кацнельсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Кашкин = [[Автор:Иван Александрович Кашкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Кекилов = [[Автор:Аман Кекилович Кекилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Келдыш = [[Автор:Юрий Всеволодович Келдыш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Келлер = [[Автор:Борис Александрович Келлер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Кефели = [[Автор:Тамара Яковлевна Кефели|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Кикодзе |В. Кикодзе = [[Автор:Баграт Иосифович Кикодзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Кикодзе = [[Автор:Платон Иосифович Кикодзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Кипшидзе = [[Автор:Давид Семёнович Кипшидзе|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Кириллов = [[Автор:Николай Иванович Кириллов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Киселев = [[Автор:Григорий Леонидович Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Киселёв = [[Автор:Михаил Сергеевич Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Киселев | Н. Киселёв = [[Автор:Николай Николаевич Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Киселев = [[Автор:Сергей Петрович Киселёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Клеман = [[Автор:Михаил Карлович Клеман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Клемин = [[Автор:Иван Александрович Клемин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Кленова = [[Автор:Мария Васильевна Клёнова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Клевенский = [[Автор:Митрофан Михайлович Клевенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Клейнер = [[Автор:Исидор Михайлович Клейнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Клинковштейн = [[Автор:Илья Михайлович Клинковштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Клюшникова = [[Автор:Екатерина Степановна Клюшникова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Кобылина = [[Автор:Мария Михайловна Кобылина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Ковалев = [[Автор:Сергей Иванович Ковалёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Коваленко = [[Автор:Борис Игнатьевич Коваленко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Ковальчик = [[Автор:Евгения Ивановна Ковальчик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Коган = [[Автор:Арон Яковлевич Коган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. С. Коган |П. Коган = [[Автор:Пётр Семёнович Коган|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Кожевников = [[Автор:Александр Владимирович Кожевников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Кожевников = [[Автор:Фёдор Иванович Кожевников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Кожин = [[Автор:Николай Александрович Кожин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Козловский = [[Автор:Давид Евстафьевич Козловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Козо-Полянский = [[Автор:Борис Михайлович Козо-Полянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Козьмин = [[Автор:Борис Павлович Козьмин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Кокиев = [[Автор:Георгий Александрович Кокиев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Колмогоров = [[Автор:Андрей Николаевич Колмогоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Комарницкий = [[Автор:Николай Александрович Комарницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Кон = [[Автор:Феликс Яковлевич Кон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Конради = [[Автор:Георгий Павлович Конради|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Константинов |Н. А. Константинов = [[Автор:Николай Александрович Константинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Кончаловский = [[Автор:Дмитрий Петрович Кончаловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Копелев = [[Автор:Лев Зиновьевич Копелев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Копченова = [[Автор:Екатерина Васильевна Копченова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Копытин = [[Автор:Леонид Алексеевич Копытин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Коренман = [[Автор:Израиль Миронович Коренман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Королев |Ф. Королёв = [[Автор:Фёдор Андреевич Королёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Коростовцев = [[Автор:Михаил Александрович Коростовцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Коротков = [[Автор:Иван Иванович Коротков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Корчагин = [[Автор:Вячеслав Викторович Корчагин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Коршун = [[Автор:Алексей Алексеевич Коршун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Косвен = [[Автор:Марк Осипович Косвен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Космодемьянский = [[Автор:Аркадий Александрович Космодемьянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Костржевский = [[Автор:Стефан Францевич Костржевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Х. Коштоянц = [[Автор:Хачатур Седракович Коштоянц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Кравков = [[Автор:Сергей Васильевич Кравков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Кравцев = [[Автор:Георгий Георгиевич Кравцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Краснов = [[Автор:Михаил Леонидович Краснов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Красногорская = [[Автор:Лидия Ивановна Красногорская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Краснокутский = [[Автор:Василий Александрович Краснокутский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Красносельская = [[Автор:Татьяна Абрамовна Красносельская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Крастин = [[Автор:Иван Андреевич Крастин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Крашенинников = [[Автор:Алексей Алексеевич Крашенинников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Кренке = [[Автор:Николай Петрович Кренке|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Кречетович = [[Автор:Лев Мельхиседекович Кречетович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Криницкий = [[Автор:Александр Иванович Криницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Крисс = [[Автор:Анатолий Евсеевич Крисс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Кроль = [[Автор:Михаил Борисович Кроль|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Крейцер = [[Автор:Борис Александрович Крейцер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Кружков = [[Автор:Виктор Алексеевич Кружков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] | Кружков В. С. = [[Автор:Владимир Семёнович Кружков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Крупская = [[Автор:Надежда Константиновна Крупская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Крывелев = [[Автор:Иосиф Аронович Крывелёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Кубаркин = [[Автор:Леонтий Владимирович Кубаркин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. В. Кубицкий|А. Кубицкий = [[Автор:Александр Владиславович Кубицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Кузмак = [[Автор:Евсей Маркович Кузмак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Кузнецов = [[Автор:Константин Алексеевич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Кузнецов |И. Кузнецов/энтомология = [[Автор:Николай Яковлевич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Кузнецов = [[Автор:Пётр Саввич Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Кузнецов = [[Автор:Сергей Иванович Кузнецов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Кулаковский = [[Автор:Лев Владимирович Кулаковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Куличенко = [[Автор:Василий Федосеевич Куличенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Кульбацкий = [[Автор:Константин Ефимович Кульбацкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Кульков = [[Автор:Александр Ефимович Кульков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Кун = [[Автор:Николай Альбертович Кун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Куницкий = [[Автор:Ростислав Владимирович Куницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Курсанов = [[Автор:Лев Иванович Курсанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Курский = [[Автор:Владимир Иванович Курский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Кусикьян = [[Автор:Иосиф Карпович Кусикьян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Кюнер = [[Автор:Николай Васильевич Кюнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. М. Лавровский = [[Автор:Владимир Михайлович Лавровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Лагунов = [[Автор:Георгий Леонтьевич Лагунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Лазарев = [[Автор:Виктор Никитич Лазарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Лайнер = [[Автор:Владимир Ильич Лайнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Ландсберг = [[Автор:Григорий Самуилович Ландсберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Лапин = [[Автор:Марк Михайлович Лапин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Лебедев = [[Автор:Владимир Иванович Лебедев (историк)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Лебедев = [[Автор:Дмитрий Дмитриевич Лебедев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Левик = [[Автор:Борис Вениаминович Левик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Левин = [[Автор:Иосиф Давыдович Левин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Левинсон-Лессинг = [[Автор:Владимир Францевич Левинсон-Лессинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Левинштейн = [[Автор:Израиль Ионасович Левинштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Левицкий = [[Автор:Николай Арсеньевич Левицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Левшин = [[Автор:Вадим Леонидович Лёвшин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Леонардов = [[Автор:Борис Константинович Леонардов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Леонов = [[Автор:Александр Кузьмич Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Леонов = [[Автор:Борис Максимович Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Леонов = [[Автор:Михаил Андреевич Леонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Леонтович = [[Автор:Михаил Александрович Леонтович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Леонтьев = [[Автор:Алексей Николаевич Леонтьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Лепинь = [[Автор:Лидия Карловна Лепинь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Лепский = [[Автор:Семён Семёнович Лепский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Лесник = [[Автор:Самуил Маркович Лесник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Лесников = [[Автор:Михаил Павлович Лесников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Летавет = [[Автор:Август Андреевич Летавет|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Ливанская = [[Автор:Фаня Владимировна Ливанская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Линде = [[Автор:Владимир Владимирович Линде|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Липецкер = [[Автор:Михаил Семёнович Липецкер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Лившиц = [[Автор:Наталия Наумовна Лившиц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Линчевский = [[Автор:Вадим Павлович Линчевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Липшиц = [[Автор:Сергей Юльевич Липшиц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Лихарев = [[Автор:Борис Константинович Лихарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Ложечкин = [[Автор:Михаил Павлович Ложечкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Лозовецкий = [[Автор:Владимир Степанович Лозовецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Лозовский = [[Автор:Соломон Абрамович Лозовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Лойцянский = [[Автор:Лев Герасимович Лойцянский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Э. Локшин = [[Автор:Эфраим Юдович Локшин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Сергей Алексеевич Лопашев|С. Л. = [[Автор:Сергей Алексеевич Лопашев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Лужецкая = [[Автор:Алла Николаевна Лужецкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Лукашова |Е. Лукашева = [[Автор:Евгения Николаевна Лукашова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Лукомский = [[Автор:Владислав Крескентьевич Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Лукомский = [[Автор:Илья Генрихович Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Лукомский = [[Автор:Сергей Меерович Лукомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Лунц = [[Автор:Альберт Максимович Лунц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Лунц = [[Автор:Ефим Борисович Лунц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Лурия = [[Автор:Александр Романович Лурия|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Лурье = [[Автор:Анатолий Исакович Лурье|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Луцкий = [[Автор:Владимир Борисович Луцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Львов = [[Автор:Николай Александрович Львов (ботаник)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Львов/театр = [[Автор:Николай Иванович Львов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Ляхницкий = [[Автор:Валериан Евгеньевич Ляхницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Ляховский = [[Автор:Александр Илларионович Ляховский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Лященко = [[Автор:Пётр Иванович Лященко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Магидович = [[Автор:Иосиф Петрович Магидович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Мазарович = [[Автор:Александр Николаевич Мазарович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Майер |В. И. Майер = [[Автор:Владимир Иванович Майер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Макеев = [[Автор:Павел Семёнович Макеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Максимов = [[Автор:Александр Николаевич Максимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Максимов = [[Автор:Николай Александрович Максимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Малицкая = [[Автор:Ксения Михайловна Малицкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Малкин = [[Автор:Марк Моисеевич Малкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Малышев = [[Автор:Михаил Петрович Малышев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Маляров = [[Автор:Константин Лукич Маляров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Мариенбах = [[Автор:Лев Михайлович Мариенбах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Марков |П. А. Марков | П. М./театр = [[Автор:Павел Александрович Марков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Марков/геология = [[Автор:Пётр Николаевич Марков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Маркова = [[Автор:Раиса Ивановна Маркова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Маркузон = [[Автор:Фёдор Давидович Маркузон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Маркушевич = [[Автор:Алексей Иванович Маркушевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Мартынов = [[Автор:Иван Иванович Мартынов (музыковед)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Марцинковский = [[Автор:Борис Израилевич Марцинковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Матвеев = [[Автор:Борис Степанович Матвеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Маца = [[Автор:Иван Людвигович Маца|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Мачинский = [[Автор:Алексей Владимирович Мачинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Машкин = [[Автор:Николай Александрович Машкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Медынский = [[Автор:Евгений Николаевич Медынский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Мейер/микология = [[Автор:Елена Игнатьевна Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Мейер = [[Автор:Елизавета Александровна Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Мейер = [[Автор:Константин Игнатьевич Мейер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Меликов = [[Автор:Владимир Арсеньевич Меликов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Мельников = [[Автор:Игорь Александрович Мельников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Мамонтова = [[Автор:Лидия Ивановна Мамонтова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Менделева = [[Автор:Юлия Ароновна Менделева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Менжинский = [[Автор:Евгений Александрович Менжинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Меницкий = [[Автор:Иван Антонович Меницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Мендельсон = [[Автор:Лев Абрамович Мендельсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Меншуткин = [[Автор:Борис Николаевич Меншуткин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Метёлкин = [[Автор:Анатолий Иванович Метёлкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Мещеряков = [[Автор:Николай Леонидович Мещеряков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Мигаловский = [[Автор:Константин Александрович Мигаловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Миллер = [[Автор:Борис Всеволодович Миллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Миллер = [[Автор:Валентин Фридрихович Миллер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Минаев = [[Автор:Владислав Николаевич Минаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Мирский = [[Автор:Дмитрий Петрович Святополк-Мирский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Мирчинк = [[Автор:Георгий Фёдорович Мирчинк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Митин М. Б. = [[Автор:Марк Борисович Митин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Михайлов = [[Автор:Александр Александрович Михайлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Михайлов = [[Автор:Фёдор Михайлович Михайлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Михальчи = [[Автор:Дмитрий Евгеньевич Михальчи|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Мишулин = [[Автор:Александр Васильевич Мишулин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Мнева = [[Автор:Надежда Евгеньевна Мнёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Мовшенсон = [[Автор:Александр Григорьевич Мовшенсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Моисеев = [[Автор:Сергей Никандрович Моисеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Молок = [[Автор:Александр Иванович Молок|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Молчанова = [[Автор:Ольга Павловна Молчанова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Моргунов = [[Автор:Николай Сергеевич Моргунов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Мордвинов = [[Автор:Василий Константинович Мордвинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Мороховец = [[Автор:Евгений Андреевич Мороховец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Мотылева = [[Автор:Тамара Лазаревна Мотылёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Мочалов В. Д. = [[Автор:Василий Дмитриевич Мочалов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ш. Мошковский |Ш. Машковский = [[Автор:Шабсай Давидович Мошковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Сергей Дмитриевич Мстиславский|С. Д. Мстиславский |С. Мстиславский = [[Автор:Сергей Дмитриевич Мстиславский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Муратов = [[Автор:Михаил Владимирович Муратов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Мысовский = [[Автор:Лев Владимирович Мысовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Мышкин = [[Автор:Николай Филиппович Мышкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Настюков = [[Автор:Александр Михайлович Настюков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Невежина = [[Автор:Вера Михайловна Невежина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Недошивин = [[Автор:Герман Александрович Недошивин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |З. Неедлы = [[Автор:Зденек Неедлы|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Н-ов = [[Автор:Николай Васильевич Нелидов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Немыцкий = [[Автор:Виктор Владимирович Немыцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Нестурх = [[Автор:Михаил Фёдорович Нестурх|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Нестьев = [[Автор:Израиль Владимирович Нестьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Неустроев | Н. Неустроев = [[Автор:Владимир Петрович Неустроев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Н-а = [[Автор:Милица Васильевна Нечкина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Никитин = [[Автор:Николай Павлович Никитин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Никифоров = [[Автор:Борис Матвеевич Никифоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Николаев = [[Автор:Михаил Петрович Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Николаев = [[Автор:Олег Владимирович Николаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Н-ий|В. Н.|В. Никольский = [[Автор:Владимир Капитонович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Никольский = [[Автор:Константин Вячеславович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Никольский = [[Автор:Николай Михайлович Никольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Никонов = [[Автор:Владимир Андреевич Никонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Новикова = [[Автор:Анна Михайловна Новикова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Новицкий = [[Автор:Георгий Андреевич Новицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Нович = [[Автор:Иоанн Савельевич Нович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Новоспасский = [[Автор:Александр Фёдорович Новоспасский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Нусинов = [[Автор:Исаак Маркович Нусинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Образцов = [[Автор:Владимир Николаевич Образцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Обручев = [[Автор:Владимир Афанасьевич Обручев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Овчинников = [[Автор:Александр Михайлович Овчинников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Огнев |Б. О. = [[Автор:Борис Владимирович Огнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Огнёв | С. И. Огнев |С. О. = [[Автор:Сергей Иванович Огнёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Оголевец = [[Автор:Георгий Степанович Оголевец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Ойфебах = [[Автор:Марк Ильич Ойфебах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Окнов = [[Автор:Михаил Григорьевич Окнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Окунев = [[Автор:Леопольд Яковлевич Окунев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Олещук = [[Автор:Фёдор Несторович Олещук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Ольденбург = [[Автор:Сергей Фёдорович Ольденбург|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Опарин = [[Автор:Александр Иванович Опарин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Орлов = [[Автор:Борис Павлович Орлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Орлов = [[Автор:Сергей Владимирович Орлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Осадчий =[[Автор:Пётр Семёнович Осадчий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Осипов =[[Автор:Александр Михайлович Осипов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Осницкая =[[Автор:Галина Алексеевна Осницкая|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Оснос =[[Автор:Юрий Александрович Оснос|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Островитянов =[[Автор:Константин Васильевич Островитянов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Павлов = [[Автор:Михаил Александрович Павлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Павловский = [[Автор:Евгений Никанорович Павловский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Пазухин = [[Автор:Василий Александрович Пазухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Пальмбах = [[Автор:Александр Адольфович Пальмбах|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Панов = [[Автор:Дмитрий Юрьевич Панов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Парамонов = [[Автор:Александр Александрович Парамонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Паренаго = [[Автор:Павел Петрович Паренаго|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Парийский = [[Автор:Николай Николаевич Парийский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Партигул = [[Автор:Соломон Пинкасович Партигул|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Пассек = [[Автор:Татьяна Сергеевна Пассек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Пашков = [[Автор:Анатолий Игнатьевич Пашков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Певзнер = [[Автор:Лея Мироновна Певзнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Певзнер = [[Автор:Мануил Исаакович Певзнер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Первушин = [[Автор:Сергей Алексеевич Первушин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Перетерский = [[Автор:Иван Сергеевич Перетерский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Перцев = [[Автор:Владимир Николаевич Перцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Песков = [[Автор:Николай Петрович Песков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Петров = [[Автор:Сергей Гаврилович Петров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Петровский = [[Автор:Владимир Алексеевич Петровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Петрокас = [[Автор:Леонид Венедиктович Петрокас|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Пидгайный = [[Автор:Леонид Ерофеевич Пидгайный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Пик = [[Автор:Вильгельм Пик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Пиков = [[Автор:Василий Иванович Пиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Первухин = [[Автор:Михаил Георгиевич Первухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Перевалов = [[Автор:Викторин Александрович Перевалов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Петров = [[Автор:Александр Ильич Петров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. К. Пиксанов|Н. Пиксанов = [[Автор:Николай Кирьякович Пиксанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Писарев = [[Автор:Иннокентий Юльевич Писарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Писаревский = [[Автор:Дмитрий Сергеевич Писаревский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Пильник = [[Автор:Михаил Ефремович Пильник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Пичета = [[Автор:Владимир Иванович Пичета|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Плисецкий= [[Автор:Марк Соломонович Плисецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Плотников = [[Автор:Кирилл Никанорович Плотников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Побле= [[Автор:Дмитрий Иосифович Побле|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Погребной= [[Автор:Лаврентий Иванович Погребной|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Поддубский= [[Автор:Иван Васильевич Поддубский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Подорожный= [[Автор:Николай Емельянович Подорожный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Позин| В. И. Позин| В. П.| В. П-ин = [[Автор:Владимир Иванович Позин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Познер = [[Автор:Виктор Маркович Познер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Покалюк = [[Автор:Карл Иосифович Покалюк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Покровский = [[Автор:Константин Доримедонтович Покровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Н. Покровский = [[Автор:Михаил Николаевич Покровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Полак = [[Автор:Иосиф Фёдорович Полак|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Половинкин = [[Автор:Александр Александрович Половинкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Поляков = [[Автор:Григорий Петрович Поляков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Пономарев = [[Автор:Павел Дмитриевич Пономарёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Понтрягин = [[Автор:Лев Семёнович Понтрягин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Попов = [[Автор:Владимир Александрович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Попов = [[Автор:Константин Михайлович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Попов = [[Автор:Николай Владимирович Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Попов = [[Автор:Павел Николаевич Попов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Попова/музыка = [[Автор:Татьяна Васильевна Попова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Попова = [[Автор:Татьяна Григорьевна Попова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Поршнев = [[Автор:Борис Фёдорович Поршнев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Поспелов П. Н. = [[Автор:Пётр Николаевич Поспелов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Потемкин = [[Автор:Фёдор Васильевич Потёмкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Поцелуевский = [[Автор:Александр Петрович Поцелуевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Прасолов = [[Автор:Леонид Иванович Прасолов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Предводителев = [[Автор:Александр Саввич Предводителев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Преображенский = [[Автор:Борис Сергеевич Преображенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Преображенский = [[Автор:Николай Алексеевич Преображенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Пригоровский = [[Автор:Георгий Михайлович Пригоровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Приоров = [[Автор:Николай Николаевич Приоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Пробст = [[Автор:Абрам Ефимович Пробст|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Прунцов = [[Автор:Василий Васильевич Прунцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Пуришев = [[Автор:Борис Иванович Пуришев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Путинцев = [[Автор:Фёдор Максимович Путинцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Пучков = [[Автор:Александр Сергеевич Пучков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Пышнов = [[Автор:Владимир Сергеевич Пышнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Пятигорский = [[Автор:Моисей Гдальевич Пятигорский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Пятышева = [[Автор:Наталья Валентиновна Пятышева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Радванский = [[Автор:Владимир Донатович Радванский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Радек = [[Автор:Карл Бернгардович Радек|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Радциг = [[Автор:Александр Александрович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Радциг = [[Автор:Николай Иванович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Радциг = [[Автор:Сергей Иванович Радциг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Р. = [[Автор:Сергей Иванович Раевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Раздорский = [[Автор:Владимир Фёдорович Раздорский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Разенков = [[Автор:Иван Петрович Разенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Раимов = [[Автор:Риф Мухсинович Раимов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Райко = [[Автор:Николай Васильевич Райко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Райхинштейн = [[Автор:Михаил Наумович Райхинштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Ракитников = [[Автор:Андрей Николаевич Ракитников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Раковский = [[Автор:Адам Владиславович Раковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Рамзаев = [[Автор:Дмитрий Александрович Рамзаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Ранович = [[Автор:Абрам Борисович Ранович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Рапопорт = [[Автор:Яков Львович Рапопорт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Рау = [[Автор:Фёдор Андреевич Рау|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Рафалович = [[Автор:Иосиф Маркович Рафалович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Рафалькес = [[Автор:Соломон Борисович Рафалькес|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Рахманов = [[Автор:Виктор Александрович Рахманов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Редер = [[Автор:Дмитрий Григорьевич Редер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Резцова = [[Автор:Мария Васильевна Резцова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Рейхард|А. Рейхарт = [[Автор:Александр Юльевич Рейхардт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Ренчицкий = [[Автор:Пётр Николаевич Ренчицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Рихтер = [[Автор:Гавриил Дмитриевич Рихтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Ровнов = [[Автор:Алексей Сергеевич Ровнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Рогаль-Левицкий = [[Автор:Дмитрий Романович Рогаль-Левицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Рогинская = [[Автор:Фрида Соломоновна Рогинская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Родов = [[Автор:Яков Иосифович Родов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Розенбаум = [[Автор:Натан Давидович Розенбаум|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Розенберг = [[Автор:Давид Иохелевич Розенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Розенталь = [[Автор:Марк Моисеевич Розенталь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Розенштейн = [[Автор:Лазарь Ильич Розенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Розенштейн/медицина = [[Автор:Лев Маркович Розенштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Рокицкий = [[Автор:Пётр Фомич Рокицкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Романовский = [[Автор:Всеволод Иванович Романовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Ростоцкий = [[Автор:Болеслав Норберт Иосифович Ростоцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Ростоцкий = [[Автор:Иосиф Болеславович Ростоцкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Ротерт = [[Автор:Павел Павлович Роттерт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Ротштейн = [[Автор:Фёдор Аронович Ротштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. И. Рубин = [[Автор:Исаак Ильич Рубин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Рубинштейн = [[Автор:Николай Леонидович Рубинштейн (1897—1963)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Рубинштейн/(1902—1952) = [[Автор:Николай Леонидович Рубинштейн (1902—1952)|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Ругг = [[Автор:Вениамин Маврикиевич Ругг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Рудных = [[Автор:Семён Павлович Рудных|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Румянцев = [[Автор:Алексей Всеволодович Румянцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Рыбникова = [[Автор:Мария Александровна Рыбникова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Рывкинд = [[Автор:Александр Васильевич Рывкинд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Рыжков = [[Автор:Виталий Леонидович Рыжков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Рытиков = [[Автор:Николай Александрович Рытиков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Рытов = [[Автор:Сергей Михайлович Рытов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Савинский = [[Автор:Дмитрий Васильевич Савинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Савич = [[Автор:Александр Антонович Савич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Самойло|А. С. = [[Автор:Александр Сергеевич Самойло|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Самойлов|А. С. = [[Автор:Александр Филиппович Самойлов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Санжеев = [[Автор:Гарма Данцаранович Санжеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Санина = [[Автор:Александра Васильевна Санина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Санталов = [[Автор:Арсений Алексеевич Санталов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Сахаров = [[Автор:Пётр Васильевич Сахаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Свирин = [[Автор:Алексей Николаевич Свирин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Севин = [[Автор:Сергей Иванович Севин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Семёнов/стратонавт = [[Автор:Виктор Александрович Семёнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Семенов |В. Семёнов = [[Автор:Виктор Фёдорович Семёнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Семенов-Тян-Шанский |В. Семёнов-Тян-Шанский |В. Семёнов Тян-Шанский = [[Автор:Вениамин Петрович Семёнов-Тян-Шанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Семенченко = [[Автор:Владимир Ксенофонтович Семенченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Сергеев = [[Автор:Михаил Алексеевич Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Сергеев/химик = [[Автор:Пётр Гаврилович Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Сергеев/инженер = [[Автор:Пётр Сергеевич Сергеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Сергиевский = [[Автор:Максим Владимирович Сергиевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Серейский = [[Автор:Александр Самойлович Серейский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Серейский = [[Автор:Марк Яковлевич Серейский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Сивков = [[Автор:Константин Васильевич Сивков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Сидоров = [[Автор:Алексей Алексеевич Сидоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Сидорова = [[Автор:Вера Александровна Сидорова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. И. Силищенский|М. Силищенский = [[Автор:Митрофан Иванович Силищенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Симкин = [[Автор:Соломон Маркович Симкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Синев = [[Автор:Пётр Иванович Синев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Синельников = [[Автор:Николай Александрович Синельников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Ситковский = [[Автор:Евгений Петрович Ситковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Сказкин|С. С. = [[Автор:Сергей Данилович Сказкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Скачков = [[Автор:Иван Иванович Скачков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Скрябин = [[Автор:Константин Иванович Скрябин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Скундина = [[Автор:Мария Генриховна Скундина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Славин = [[Автор:Владимир Ильич Славин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. В. Славин = [[Автор:Самуил Венедиктович Славин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Сливкер = [[Автор:Борис Юльевич Сливкер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Слоневский = [[Автор:Сигизмунд Иванович Слоневский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Смирнов = [[Автор:Александр Иванович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Смирнов = [[Автор:Василий Степанович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Смирнов = [[Автор:Николай Александрович Смирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Смирнский = [[Автор:Василий Иванович Смирнский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Сморгонский = [[Автор:Леонид Михайлович Сморгонский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Смышляков = [[Автор:Василий Иванович Смышляков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Соболев = [[Автор:Николай Иванович Соболев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Соболев = [[Автор:Юрий Васильевич Соболев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. С-ль |С. Соболь = [[Автор:Самуил Львович Соболь|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Советкин = [[Автор:Фёдор Фролович Советкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Советов = [[Автор:Сергей Александрович Советов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Соколов = [[Автор:Иван Сергеевич Соколов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Соколов = [[Автор:Николай Сергеевич Соколов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |З. П. Соловьев = [[Автор:Зиновий Петрович Соловьёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Соловьёва = [[Автор:Валентина Александровна Соловьёва|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Сольский = [[Автор:Дмитрий Антонович Сольский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Сперанский = [[Автор:Александр Николаевич Сперанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Сперанский = [[Автор:Георгий Несторович Сперанский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Спиваковский = [[Автор:Александр Онисимович Спиваковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Спиру = [[Автор:Василий Львович Спиру|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Спрыгина = [[Автор:Людмила Ивановна Спрыгина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Сретенский = [[Автор:Леонид Николаевич Сретенский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Стайковский = [[Автор:Аркадий Павлович Стайковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Сталин = [[Автор:Иосиф Виссарионович Сталин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Стальный = [[Автор:Вениамин Александрович Стальный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Станков = [[Автор:Сергей Сергеевич Станков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Станчинский = [[Автор:Владимир Владимирович Станчинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Старицина = [[Автор:Павла Павловна Старицина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Стекольников = [[Автор:Илья Самуилович Стекольников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Степанов = [[Автор:Вячеслав Васильевич Степанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ц. Степанян = [[Автор:Цолак Александрович Степанян|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. С. = [[Автор:Оскар Августович Степун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Стоклицкая-Терешкович = [[Автор:Вера Вениаминовна Стоклицкая-Терешкович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Страментов = [[Автор:Андрей Евгеньевич Страментов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Страхов = [[Автор:Николай Михайлович Страхов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Страшун = [[Автор:Илья Давыдович Страшун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Стрелков = [[Автор:Пётр Георгиевич Стрелков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Стрелецкий = [[Автор:Николай Станиславович Стрелецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Стрельчук = [[Автор:Иван Васильевич Стрельчук|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Струмилин = [[Автор:Станислав Густавович Струмилин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Струминский = [[Автор:Василий Яковлевич Струминский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Субботин = [[Автор:Михаил Фёдорович Субботин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Суворов = [[Автор:Сергей Георгиевич Суворов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Сукачев = [[Автор:Владимир Николаевич Сукачёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Сулейкин = [[Автор:Дмитрий Александрович Сулейкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Сумароков = [[Автор:Виктор Павлович Сумароков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Суслов = [[Автор:Сергей Петрович Суслов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Сухарев = [[Автор:Владимир Иванович Сухарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Сушкин = [[Автор:Гавриил Григорьевич Сушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Сушкин = [[Автор:Пётр Петрович Сушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Сыроечковский = [[Автор:Борис Евгеньевич Сыроечковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Сыромятников = [[Автор:Борис Иванович Сыромятников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Сысин = [[Автор:Алексей Николаевич Сысин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Сычевская = [[Автор:Валентина Ивановна Сычевская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Евг. Тагер = [[Автор:Евгений Борисович Тагер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Тайц = [[Автор:Михаил Юрьевич Тайц|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Тапельзон = [[Автор:Самуил Львович Тапельзон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Тарасевич = [[Автор:Лев Александрович Тарасевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Тарасенков |Ан. Тарасенков = [[Автор:Анатолий Кузьмич Тарасенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Тарасов = [[Автор:Всеволод Вячеславович Тарасов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Тарасов = [[Автор:Николай Иванович Тарасов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Тареев|Е. Т. = [[Автор:Евгений Михайлович Тареев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Тереношкин = [[Автор:Алексей Иванович Тереножкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Тарле = [[Автор:Евгений Викторович Тарле|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Таубман = [[Автор:Аркадий Борисович Таубман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Теплов = [[Автор:Борис Михайлович Теплов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Терентьев = [[Автор:Александр Петрович Терентьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Терентьев = [[Автор:Фёдор Александрович Терентьев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Терновец = [[Автор:Борис Николаевич Терновец|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Тимирязев = [[Автор:Аркадий Климентьевич Тимирязев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Тимирязев = [[Автор:Климент Аркадьевич Тимирязев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Тимофеев = [[Автор:Леонид Иванович Тимофеев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Тихов = [[Автор:Гавриил Адрианович Тихов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Тихомирнов = [[Автор:Герман Александрович Тихомирнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Тихомиров = [[Автор:Евгений Иванович Тихомиров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Тихомиров = [[Автор:Михаил Николаевич Тихомиров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Тишбейн = [[Автор:Роман Робертович Тишбейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Токарев = [[Автор:Сергей Александрович Токарев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Токмалаев = [[Автор:Савва Фёдорович Токмалаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Толчинский, А. А.|А. Т-ский = [[Автор:Анатолий Абрамович Толчинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Точильников = [[Автор:Гирш Моисеевич Точильников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Трайнин = [[Автор:Арон Наумович Трайнин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Транковский = [[Автор:Даниил Александрович Транковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Трахтенберг = [[Автор:Орест Владимирович Трахтенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Трахтман = [[Автор:Яков Наумович Трахтман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Третьяков = [[Автор:Григорий Михайлович Третьяков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Т. = [[Автор:Мария Лазаревна Тронская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Троцкий = [[Автор:Иосиф Моисеевич Тронский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Трояновский = [[Автор:Александр Антонович Трояновский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Трубин = [[Автор:Константин Георгиевич Трубин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Трухин = [[Автор:Фёдор Иванович Трухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Трушлевич = [[Автор:Виктор Иванович Трушлевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Тудоровский = [[Автор:Александр Илларионович Тудоровский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ш. Турецкий = [[Автор:Шамай Яковлевич Турецкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Туркин = [[Автор:Владимир Константинович Туркин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Тутыхин = [[Автор:Борис Алексеевич Тутыхин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Тюляев = [[Автор:Семён Иванович Тюляев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Угрюмов = [[Автор:Павел Григорьевич Угрюмов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Удальцов = [[Автор:Иван Дмитриевич Удальцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Уманский = [[Автор:Яков Семёнович Уманский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Уразов = [[Автор:Георгий Григорьевич Уразов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Усков = [[Автор:Борис Николаевич Усков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Ухтомский = [[Автор:Алексей Алексеевич Ухтомский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Фабелинский = [[Автор:Иммануил Лазаревич Фабелинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Фатуев = [[Автор:Роман Максимович Фатуев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Фёдоров = [[Автор:Владимир Григорьевич Фёдоров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Федоров-Давыдов |А. Фёдоров-Давыдов = [[Автор:Алексей Александрович Фёдоров-Давыдов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Федорович = [[Автор:Борис Александрович Федорович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Федченко = [[Автор:Борис Алексеевич Федченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Фейгель = [[Автор:Иосиф Исаакович Фейгель|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Фесенко = [[Автор:Прокопий Ильич Фесенко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Фесенков = [[Автор:Василий Григорьевич Фесенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Фигурнов = [[Автор:Пётр Константинович Фигурнов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Филатов = [[Автор:Владимир Петрович Филатов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Филимонов = [[Автор:Иван Николаевич Филимонов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Филин = [[Автор:Федот Петрович Филин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Филиппов = [[Автор:Михаил Иванович Филиппов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Филоненко-Бородич = [[Автор:Михаил Митрофанович Филоненко-Бородич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Ф—ко = [[Автор:Юрий Александрович Филипченко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Флинт = [[Автор:Евгений Евгеньевич Флинт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Флорин = [[Автор:Вильгельм Флорин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Фомичев = [[Автор:Андрей Петрович Фомичев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Фомина = [[Автор:Вера Александровна Фомина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Франк |Г. Ф. = [[Автор:Глеб Михайлович Франк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Францов = [[Автор:Юрий Павлович Францев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Фрейман |А. Ф./лингвистика = [[Автор:Александр Арнольдович Фрейман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Фридман = [[Автор:Александр Александрович Фридман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Фриш = [[Автор:Сергей Эдуардович Фриш|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Фролов = [[Автор:Нил Спиридонович Фролов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Фронштейн |Р. Ф./медицина = [[Автор:Рихард Михайлович Фронштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Н. Фрумкин |А. Ф. = [[Автор:Александр Наумович Фрумкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Фрумов = [[Автор:Соломон Абрамович Фрумов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Хайкин = [[Автор:Семён Эммануилович Хайкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Халфин = [[Автор:Александр Менделевич Халфин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Хачатуров = [[Автор:Тигран Сергеевич Хачатуров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Хвойник |Игн. Хвойник = [[Автор:Игнатий Ефимович Хвойник|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Хвостов = [[Автор:Владимир Михайлович Хвостов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Хибарин = [[Автор:Иван Николаевич Хибарин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Хинчин = [[Автор:Александр Яковлевич Хинчин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Холин = [[Автор:Сергей Сергеевич Холин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Холодный = [[Автор:Николай Григорьевич Холодный|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Храмой = [[Автор:Александр Владимирович Храмой|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Хромов = [[Автор:Павел Алексеевич Хромов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Хромов = [[Автор:Сергей Петрович Хромов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Хухрина = [[Автор:Екатерина Владимировна Хухрина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Цейтлин = [[Автор:Александр Григорьевич Цейтлин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Цейтлин = [[Автор:Василий Михайлович Цейтлин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Церевитинов = [[Автор:Фёдор Васильевич Церевитинов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Цицин = [[Автор:Николай Васильевич Цицин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Цшохер = [[Автор:Вольдемар Оскарович Цшохер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Цыпкин | М. С. Цыпкин = [[Автор:Михаил Семёнович Цыпкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Чаадаева = [[Автор:Ольга Нестеровна Чаадаева|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Чебоксаров = [[Автор:Николай Николаевич Чебоксаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Чегодаев = [[Автор:Андрей Дмитриевич Чегодаев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Чельцов = [[Автор:Всеволод Сергеевич Чельцов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Чельцов = [[Автор:Михаил Александрович Чельцов-Бебутов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Чемоданов|Н. Ч. = [[Автор:Николай Сергеевич Чемоданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Чемоданов = [[Автор:Сергей Михайлович Чемоданов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Черданцев = [[Автор:Глеб Никанорович Черданцев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Черемных = [[Автор:Павел Семёнович Черемных|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. М. Черемухин|А. Черемухин|А. Ч. = [[Автор:Алексей Михайлович Черёмухин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Черенков = [[Автор:Павел Алексеевич Черенков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Черенович = [[Автор:Станислав Янович Черенович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Черников = [[Автор:Павел Акимович Черников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Чернов = [[Автор:Александр Александрович Чернов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ф. Чернов = [[Автор:Филарет Филаретович Чернов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Черномордик = [[Автор:Ефим Яковлевич Черномордик|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Четвериков = [[Автор:Сергей Дмитриевич Четвериков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Чехов = [[Автор:Николай Владимирович Чехов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Чирвинский = [[Автор:Пётр Николаевич Чирвинский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Чистов = [[Автор:Борис Николаевич Чистов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Чорба = [[Автор:Николай Григорьевич Чорба|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Чичеров = [[Автор:Владимир Иванович Чичеров|{{#titleparts:{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}|1|1}}]] |А. Е. Чичибабин|А. Чичибабин|А. Ч./Чичибабин = [[Автор:Алексей Евгеньевич Чичибабин|{{#titleparts:{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}|1|1}}]] |Е. Шаблиовский = [[Автор:Евгений Степанович Шаблиовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Шайн = [[Автор:Григорий Абрамович Шайн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Шапиро/лингвистика = [[Автор:Абрам Борисович Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Шапиро = [[Автор:Александр Яковлевич Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Шапиро = [[Автор:Гавриил Семёнович Шапиро|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Шапошников = [[Автор:Владимир Николаевич Шапошников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Шатский = [[Автор:Николай Сергеевич Шатский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Шафранов = [[Автор:Борис Владимирович Шафранов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Шахназаров = [[Автор:Мушег Мосесович Шахназаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Ш.|Е. Шварцман = [[Автор:Евсей Манасеевич Шварцман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Шведский = [[Автор:Иосиф Евсеевич Шведский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Шеварев = [[Автор:Пётр Алексеевич Шеварёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Шейнберг = [[Автор:Александр Ефимович Шейнберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Шекун = [[Автор:Олимпиада Алексеевна Шекун|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Гергард Густавович Шенберг|Г. Г. Шенберг = [[Автор:Гергард Густавович Шенберг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Шенк = [[Автор:Алексей Константинович Шенк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Щерба = [[Автор:Лев Владимирович Щерба|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Шестаков = [[Автор:Андрей Васильевич Шестаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Шибанов = [[Автор:Николай Владимирович Шибанов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Шийк = [[Автор:Андрей Александрович Шийк|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Шиллинг = [[Автор:Евгений Михайлович Шиллинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Шилов = [[Автор:Николай Иванович Шилов|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Шифринсон = [[Автор:Борис Львович Шифринсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Шкварников = [[Автор:Пётр Климентьевич Шкварников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Шлапоберский |В. Ш. = [[Автор:Василий Яковлевич Шлапоберский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Я. Шляхтер = [[Автор:Яков Израилевич Шляхтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Шмальгаузен = [[Автор:Иван Иванович Шмальгаузен|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Шмидт = [[Автор:Георгий Александрович Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Шмидт|Дж. А. Шмидт|Дж. Шмидт = [[Автор:Джемс Альфредович Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |О. Шмидт = [[Автор:Отто Юльевич Шмидт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Шмырев = [[Автор:Валериан Иванович Шмырёв|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. Шнеерсон = [[Автор:Григорий Михайлович Шнеерсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Шницер = [[Автор:Соломон Соломонович Шницер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Ю. Шокальский = [[Автор:Юлий Михайлович Шокальский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Шокин = [[Автор:Иван Николаевич Шокин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Ш.|Р. Шор = [[Автор:Розалия Осиповна Шор|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Е. Штаерман = [[Автор:Елена Михайловна Штаерман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Штейн = [[Автор:Виктор Морицович Штейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Р. Штейнман = [[Автор:Рафаил Яковлевич Штейнман|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Штейнпресс = [[Автор:Борис Соломонович Штейнпресс|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Штернфельд = [[Автор:Ари Абрамович Штернфельд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Штокмар = [[Автор:Михаил Петрович Штокмар|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Штурм = [[Автор:Леонилла Дмитриевна Штурм|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Шубников = [[Автор:Алексей Васильевич Шубников|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Шулейкин. = [[Автор:Иван Дмитриевич Шулейкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Шульга-Нестеренко = [[Автор:Мария Ивановна Шульга-Нестеренко|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Шунков = [[Автор:Виктор Иванович Шунков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |У. Шустер = [[Автор:Ура Абрамович Шустер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Л. Шухгальтер = [[Автор:Лев Яковлевич Шухгальтер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Т. Щапова = [[Автор:Татьяна Фёдоровна Щапова|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Щербина = [[Автор:Владимир Родионович Щербина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Щукин = [[Автор:Иван Семёнович Щукин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Щукина = [[Автор:Мария Николаевна Щукина|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Шушаков = [[Автор:Андрей Семёнович Шушаков|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |З. Эвальд = [[Автор:Зинаида Викторовна Эвальд|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |З. Эггерт = [[Автор:Зинаида Карловна Эггерт|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Д. Эдинг = [[Автор:Дмитрий Николаевич Эдинг|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Эйнис = [[Автор:Владимир Львович Эйнис|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Эйхенбаум = [[Автор:Борис Михайлович Эйхенбаум|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Г. В. Эпштейн|Г. Эпштейн = [[Автор:Герман Вениаминович Эпштейн|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Эттингер = [[Автор:Павел Давыдович Эттингер|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Юзефович = [[Автор:Иосиф Сигизмундович Юзефович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |М. Юнович = [[Автор:Минна Марковна Юнович|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Юрковский = [[Автор:Александр Моисеевич Юрковский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Юшкевич = [[Автор:Адольф Павлович Юшкевич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |З. Явич = [[Автор:Залкинд Моисеевич Явич|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Яворская = [[Автор:Нина Викторовна Яворская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Якобсон = [[Автор:Пётр Васильевич Якобсон|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Яковкин = [[Автор:Авенир Александрович Яковкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |А. Яковлев = [[Автор:Алексей Иванович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |К. Яковлев = [[Автор:Константин Павлович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Яковлев = [[Автор:Николай Никифорович Яковлев|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |И. Якушкин = [[Автор:Иван Вячеславович Якушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |В. Ямушкин = [[Автор:Василий Петрович Ямушкин|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Н. Яницкий = [[Автор:Николай Фёдорович Яницкий|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |С. Яновская = [[Автор:Софья Александровна Яновская|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Ярустовский = [[Автор:Борис Михайлович Ярустовский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |П. Ярчевский = [[Автор:Пётр Григорьевич Ярчевский|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |Б. Яфаров = [[Автор:Бекер Арифович Яфаров|{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}}]] |{{#titleparts:{{{1}}}|1|1}} }}<noinclude>{{doc-inline}} Возвращает вики-ссылку на страницу автора. Используется в [[:Шаблон:БСЭ1/Автор статьи в словнике]]. Вероятно стоит вынести сюда же список авторов из [[:Шаблон:БСЭ1/Автор]], чтобы не дублировать. Но там зачем-то используются точки. Принимает 1 параметр: инициалы автора. == См. также == * [[:Шаблон:БСЭ2/Авторы]] [[Категория:Шаблоны проектов]] </noinclude> ivocjyo6ekk83fcckt8ssftk634bka1 Страница:Брандт Я. Самоучитель китайского письменного языка. Том 1. (1914).djvu/68 104 1225677 5730364 5729145 2026-07-14T16:57:14Z Monedula 5 опечатка 5730364 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Monedula" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{heading|6|m=1.5em|{{razr|Урокъ}} XVI.}} {| class="reader12" lang="{{КафаровПопов-язык1}}" |- | || || || ||class="_right1"| 不 ||class="_right1"| 識 ||class="_right2"| 字{{КафаровПопов-запятая|4}} || || || || || |- |colspan="12" class="blankline"| |- | 至 || 曰{{опечатка2|｡|{{КафаровПопов-запятая}}}} || 上 || 援{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 阱 || 牆 || 人 || 阱{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 牆 || 阱 || 獵 || 山 |- | 此 || 吾 || 書 || 旣 || 傷 || 下{{КафаровПопов-запятая|4}} || 不 || 行 || 上 || 以 || 人 || 有 |- | 哉{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 苟 || 告{{КафаровПопов-запятая|4}} || 出{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 足{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 誤 || 識 || 人 || 曰{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 伺{{КафаровПопов-запятая|4}} || 謀 || 虎{{КафаровПопов-запятая|3,}} |- | || 知 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 人 || 大 || 蹴{{КафаровПопов-запятая|4}} || 字{{КафаровПопов-запятая|4}} || 止 || 下 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 捕 ||lang="{{КафаровПопов-язык1|2}}"| 害 |- | || 書{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 乃 || 指 || 呼 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 者{{КафаровПопов-запятая}} || 步{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 有 || 大 || 虎{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 人 |- | || 豈 || 歎{{КафаровПопов-запятая|4}} || 牆 || 求 ||lang="{{КафаровПопов-язык1|4}}"| 墜 || 過 || 鄕 || 虎 || 書 || 設 || 畜{{КафаровПопов-запятая|4,}} |} {{^|2em}} {| class="reader12 reader11" lang="{{КафаровПопов-язык1}}" |- | || || || ||class="_right1"| 承 ||class="_right2"| 宮{{КафаровПопов-запятая|1}} || || || || || |- |colspan="11" class="blankline"| |- | 遂 || 輙 || 遂 || 役 || 入 || 憇{{КафаровПопов-запятая|4}} || 承 || 講 || 有 || 八{{КафаровПопов-запятая|1}} || 承 |- | 成 || 勤 || 爲 || 學 || 請 || 焉{{КафаровПопов-запятая}} || 宮 || 授{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 徐 || 歳 || 宮 |- | 通 || 學{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 諸 || 中{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 於 || 聞 || 驅 || 弟 || 子 || 爲 || 少 |- | 人{{КафаровПопов-запятая|2,}} || {{опечатка2|於|如}} || 生 || 子 || 子 || 誦 || 豕 || 子 || 盛{{КафаровПопов-запятая|4}} || 人 || 孤 |- | || 是 || 拾 || 盛 || 盛{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 聲 || 過 || 數 || 者{{КафаровПопов-запятая}} || 牧 || 家 |- | || 數 || 薪{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 許{{КафаровПопов-запятая|3}} || 願 || 而 || 其 || 百 || 設 || 豕{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 貧{{КафаровПопов-запятая|2,}} |- | || 年{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 暇 || 之{{КафаровПопов-запятая}} || 執 || 樂{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 門{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 人{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 學 || 鄉 || 年 |} {{^|2em}} {| class="reader12 reader11" lang="{{КафаровПопов-язык1}}" |- | || || || ||class="_right1"| 中 ||class="_right2"| 國{{КафаровПопов-запятая|2}} || || || || || |- |colspan="11" class="blankline"| |- | 不 || 爲 || 傳 || 是{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 以 || 古 || 地 || 千 ||lang="{{КафаровПопов-язык1|4}}"| 廣 || 東{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 我 |- | 愛 || 中 || 以 || 食 || 來{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 國{{КафаровПопов-запятая|2}} || 球 || 年 || 博{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 氣 || 中 |- | 中 || 國 || 及 || 於 || 居 || 也{{КафаровПопов-запятая}} || 上 || 前{{КафаровПопов-запятая|2}} || 人 || 候 || 國 |- | 國{{КафаровПопов-запятая|2}} || 之 || 吾 || 是{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 於 || 自 || 最 || 文 || 民 || 溫 || 居 |- | 也{{КафаровПопов-запятая}} || 人{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 身{{КафаровПопов-запятая|1,}} || 世 || 是{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 我 || 有 ||lang="{{КафаровПопов-язык1|4}}"| 化 || 繁 || 和{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 亞 |- | || 安 || 吾 || 世 || 衣 || 遠 || 名 || 己 || 夥{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 土 || 洲 |- | || 可 ||旣 || 相 || 於 || 祖 || 之 || 開 || 五 || 地 || 之 |} {{^|2em}} {| class="reader12" lang="{{КафаровПопов-язык1}}" |- | || || || || ||class="_right2"| 驢{{КафаровПопов-запятая|2}} || || || || || || |- |colspan="12" class="blankline"| |- | 畏 || 畏 || 今{{КафаровПопов-запятая|1}} || 而 || 數 || 極 || 將 ||lang="{{КафаровПопов-язык1|4}}"| 虎{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 以 || 喜 || 之 || 驢 |- | 爾{{КафаровПопов-запятая|2}} || 虎{{КафаровПопов-запятая|3,}} || 日 || 嘲{{КафаровПопов-запятая|1}} || 里 || 大 || 就 || lang="{{КафаровПопов-язык1|4}}"| 虎 || 威 || 得 || 無 || 蒙 |- | 矣{{КафаровПопов-запятая}} || 猶 || 乎{{КафаровПопов-запятая}} || 之 || 不 || 鳴{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 而 || 以 || 羣 || 計{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 敢 || lang="{{КафаровПопов-язык1|4}}"| 虎 |- | || 昨 || 今 || 曰{{КафаровПопов-запятая}} || 敢 || 棄 || 與 || 爲 || 獸{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 時 || 近{{КафаровПопов-запятая|4}} || 皮{{КафаровПопов-запятая}} |- | || 日 || 日 || 爾 || 息{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 皮 || 遊{{КафаровПопов-запятая|2,}} || 同 || 一 || 時 || 者{{КафаровПопов-запятая}} || 羣 |- | || 獸 || 爾 || 亦 || 狐 || 而 || 驢 || 類{{КафаровПопов-запятая|4}} || 日 || 出 || 驢 || 獸 |- | || 之 || 之 || 有 || 見 || 遁{{КафаровПопов-запятая|4,}} || 駭 || 也{{КафаровПопов-запятая}} || 遇 || 行{{КафаровПопов-запятая|2}} || 自 || 畏{{КафаровПопов-запятая|4}} |} {{heading|5|m=1.5em|Объясненіе словъ.}} <div class="noindent"> 1. {{КафаровПопов-формат1|lang=4|虎}}{{fsp}}''xу''³ (141) — тигръ. {{КафаровПопов-формат1|畜}}{{fsp}}''чу''⁴ (102) — домашній скотъ; кормить, воспитывать. {{КафаровПопов-формат1|獵}}{{fsp}}''лѣ'' (94/187) — охотникъ, охотиться. {{КафаровПопов-формат1|謀}}{{fsp}}''моу''² (149/554) — умышлять, задумывать. {{КафаровПопов-формат1|阱}}{{fsp}}''цзинъ''³ (170/141) — дыра, ловушка, волчья яма. {{КафаровПопов-формат1|伺}}{{fsp}}''сы''⁴ (''цы''⁴) (9/672) — подкарауливать, шпіонить. {{КафаровПопов-формат0|止步}}{{fsp}}''чжи-бу''⁴ — останавливаться, быть осторожнымъ. {{КафаровПопов-формат1|鄕}}{{fsp}}''сянъ''¹ (163) — село, деревня; родина. {{КафаровПопов-формат0|鄕人}}{{fsp}}''сянъ''¹-''жэнь'' — крестьянинъ. {{КафаровПопов-формат1|蹴}}{{fsp}}''цу''⁴ (157/152) — наталкиваться, натыкаться. {{КафаровПопов-формат1|歎}}{{fsp}}''тань''⁴ (76) — вздыхать. {{КафаровПопов-формат1|{{опечатка2|茍|苟}}}}{{fsp}}''гоу''³ (140) — если; готовый; незначительный. {{КафаровПопов-формат1|哉}}{{fsp}}''цзай''¹ (30/152) — ч‑ца восклицанія, удивленія или сомнѣнія. (см. урокъ 18 отд. граммат.). 2. {{КафаровПопов-формат1|承}}{{fsp}}''чэнъ''² (64) — получать, держать, заключать въ себѣ; признавать. {{КафаровПопов-формат1|宮}}{{fsp}}''гунъ''¹ (40) — дворецъ, храмъ, школа, жилище. {{КафаровПопов-формат0|承宮}}{{fsp}}''Чэнъ-гунъ''¹ — собственное имя. {{КафаровПопов-формат1|孤}}{{fsp}}''гу''¹ (39) — сирота, одинокій. {{КафаровПопов-формат1|貧}}{{fsp}}''пинь''¹ (154) — бѣдный. {{КафаровПопов-формат1|牧}}{{fsp}}''му''⁴ (93) —пасти скотъ; завѣдывать. {{КафаровПопов-формат1|豕}}{{fsp}}''ши''⁴ (152) — свинья. {{КафаровПопов-формат0|徐子盛}}{{fsp}}''Сюй-цзы-шэнъ''⁴ — соб. имя. {{КафаровПопов-формат1|授}}{{fsp}}''шоу''⁴ (64/657) — давать, передавать. {{КафаровПопов-формат0|講授}}{{fsp}}''цзянъ-шоу''⁴ — обучать. {{КафаровПопов-формат0|弟子}}{{fsp}}''ди-цзы''³ — ученики. {{КафаровПопов-формат1|驅}}{{fsp}}''цюй''¹ (187/210) — гнать, прогонять. {{КафаровПопов-формат1|憩{{опечатка2|､|､|пропущена пунктуация}}憇}}{{fsp}}''цзѣ''² (61) — отдыхать. {{КафаровПопов-формат1|誦}}{{fsp}}''сунъ''⁴ (149/892) — читать нараспѣвъ, декламировать. {{КафаровПопов-формат1|請}}{{fsp}}''цинъ''³ (149/134) — просить, приглашать. {{КафаровПопов-формат1|執}}{{fsp}}''чжи''³ (32) — держать, хватать, управлять, состоять. {{КафаровПопов-формат1|役}}{{fsp}}''и''⁴ (60) — служитель, слуга. {{КафаровПопов-формат0|執役}}{{fsp}}''чжи-и''⁴ — быть въ услуженіи. </div><noinclude><!-- --> <references /> {{колонтитул|130||131}} </div></noinclude> 4osi31tjxv3ftdu30ijyt9mf0zoia4p Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/141 104 1226158 5730438 5728901 2026-07-14T21:52:02Z Baraban-uragan 121071 ссылка на источник 5730438 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="2" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} а) „Русалки булы колысь жинки, та за ихъ грихи Богъ наказавъ ихъ и прогнав у лиса“<ref>{{Razr|В. В. Ивановъ}}, Жизнь и творчество крестьянъ Харьковской губ. Т. I. Харьковъ, 1898, с. 849.</ref>. б) По воззрѣнію малоруссовъ Сосницкаго у. Черниговской губ., „русалки—не иное что, какъ люди, {{razr|умершіе на зеленой}} (т. е на Троицкой) {{razr|недѣлѣ}}, женщины и мужчины“<ref>Свящ. {{Razr|Базилевичъ}}, Мѣстечко Александровка (Этн. Сборн. Спб. 1853, с. 326).</ref>. То же и въ Козелецкомъ у. этой губ.: „русалки—люди, умершіе въ праздникъ Святой Троицы“<ref>АГО. XLVI, 10; рукопись {{Razr|В. Максимовича}} о с. Держановкѣ, 1849 г.</ref>. в) „По словамъ мужчинъ (Купянскаго у.), когда {{razr|войско Фараона}} потонуло въ Чермномъ морѣ, всѣ утонувшія обратились—мужчины въ водяныхъ, а женщины и дѣти въ русалокъ, и партіями разбрелись по морю и по рѣкамъ. Видъ они имѣютъ: верхняя часть тѣла до пупа человѣчья, а нижняя—рыбья. Онѣ иногда останавливаютъ на морѣ корабли и на рѣкахъ лодки и спрашиваютъ: скоро будетъ страшный судъ? продолжаютъ ли дѣти носить подъ праздникъ Рождества Христова „вечерю“ своему крестному отцу и своей кресной матери? Получивъ на первый вопросъ утвердительный, а на второй отрицательный отвѣтъ, радуются; въ противномъ же случаѣ и досады топятъ даже корабли“<ref>{{Razr|П. Ивановъ}}, Народн. разсказы о домовыхъ и т. д. Купянск. у. (Сборн. Харьк. Ист. Филол. Общ. 1893 г.).</ref>. Такимъ образомъ, громадное большинство нашихъ источниковъ {{razr|признаютъ русалокъ заложными покойниками}}. Но только одинъ бѣлорусскій наблюдатель (Богуславскій изъ с. Юриновки Новгород-сѣверскаго у.) прямо отожествляетъ русалокъ съ „людьми, умершими ненатуральною смертью“. Всѣ же прочія свидѣтельства причисляютъ къ русалкамъ лишь нѣкоторые, немногіе разряды заложныхъ покойниковъ. Чаще всего говорится о дѣтяхъ—умершихъ прежде крещенія, мертворожденных и выкидышахъ (27 свидѣтельствъ изъ общаго числа 43; 13 малор., 7 бѣлор. и 7 великор.). Затѣмъ слѣдуютъ утопленницы—дѣвицы и женщины (17 свид.: 8 великор., 2 бѣлор. и 7 малор.); проклятые родителями дѣти (4: 2 великор. и 2 бѣлор.), къ нимъ же нужно прибавить и пропавшихъ безъ вѣсти Ливенскихъ дѣвицъ; женщины-самоубійцы вообще (8 великор. и 1 малор.); удавленницы (2 великор.); умершіе въ молодости дѣвицы (2 малор.)—Всего, такимъ образомъ, 7 групп, въ подсчетъ коихъ не вошли 4 свидѣтельства совсѣмъ особаго рода (3 малор. и 1 великор.). | {{nop}} а) „Русалки булы колысь жинки, та за их грихи Бог наказав их и прогнав у лиса“<ref>{{Razr|В. В. Иванов}}, Жизнь и творчество крестьян Харьковской губ. Т. I. Харьков, 1898, с. 849.</ref>. б) По воззрению малоруссов Сосницкого у. Черниговской губ., „русалки—не иное что, как люди, {{razr|умершие на зеленой}} (т. е на Троицкой) {{razr|неделе}}, женщины и мужчины“<ref>Свящ. {{Razr|Базилевич}}, [https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/313/mode/2up Местечко Александровка] (Этн. Сборн. Спб. 1853, с. 326).</ref>. То же и в Козелецком у. этой губ.: „русалки—люди, умершие в праздник Святой Троицы“<ref>АГО. XLVI, 10; рукопись {{Razr|В. Максимовича}} о с. Держановке, 1849 г.</ref>. в) „По словам мужчин (Купянского у.), когда {{razr|войско Фараона}} потонуло в Чермном море, все утонувшие обратились — мужчины в водяных, а женщины и дети в русалок, и партиями разбрелись по морю и по рекам. Вид они имеют: верхняя часть тела до пупа человечья, а нижняя — рыбья. Они иногда останавливают на море корабли и на реках лодки и спрашивают: скоро будет страшный суд? продолжают ли дети носить под праздник Рождества Христова „вечерю“ своему крестному отцу и своей кресной матери? Получив на первый вопрос утвердительный, а на второй отрицательный ответ, радуются; в противном же случае и досады топят даже корабли“<ref>{{Razr|П. Иванов}}, Народн. рассказы о домовых и т. д. Купянск. у. (Сборн. Харьк. Ист. Филол. Общ. 1893 г.).</ref>. Таким образом, громадное большинство наших источников {{razr|признают русалок заложными покойниками}}. Но только один белорусский наблюдатель (Богуславский из с. Юриновки Новгород-северского у.) прямо отожествляет русалок с „людьми, умершими ненатуральною смертью“. Все же прочие свидетельства причисляют к русалкам лишь некоторые, немногие разряды заложных покойников. Чаще всего говорится о детях—умерших прежде крещения, мертворожденных и выкидышах (27 свидетельств из общего числа 43; 13 малор., 7 белор. и 7 великор.). Затем следуют утопленницы — девицы и женщины (17 свид.: 8 великор., 2 белор. и 7 малор.); проклятые родителями дети (4: 2 великор. и 2 белор.), к ним же нужно прибавить и пропавших без вести Ливенских девиц; женщины-самоубийцы вообще (8 великор. и 1 малор.); удавленницы (2 великор.); умершие в молодости девицы (2 малор.) — Всего, таким образом, 7 групп, в подсчет коих не вошли 4 свидетельства совсем особого рода (3 малор. и 1 великор.). }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 76wsywb4zn3t2z43b6ilf9nkdxu9k6s Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/145 104 1226226 5730441 5729048 2026-07-14T21:59:12Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730441 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР| этого миѳологическаго образа: насъ же въ данномъ случаѣ занимаетъ главным образомъ только одинъ вопросъ—о принадлежности русалокъ къ заложнымъ покойницамъ. {{якорь|№1}}№ 1. Послѣ смерти Одесскаго протоіерея Николая Ивановича {{razr|Соколова}} были напечатаны его „воспоминанія и автобіографія“. Дѣтство свое о. Соколовъ провелъ въ {{razr|Орловской}} губ., гл. обр. с. Спасскомъ, {{razr|Мценскаго}} у. (въ первой половинѣ XIX в.). По воспоминаніямъ своего дѣтства, авторъ рисуетъ также и мѣстное народное воззрѣніе на русалокъ. Въ Троицынъ день завивали вѣнки, угощались въ лѣсу, кумились въ вѣнкахъ, стоя подъ аркою связанныхъ вѣтвей, но „спѣшили оставить лѣсъ до заката солнца потому, что съ ночи Троицына да на цѣлую недѣлю {{razr|лѣсомъ}} овладѣвали ''русалки''. Это—молодыя существа женскаго пола, ходятъ голыя, безъ обуви и безъ покрова на головѣ. Тѣло у нихъ бѣлое, какъ снѣг; лицо свѣтлое, какъ восходящая луна; волосы красновато-свѣтлые съ длинными локонами разстилаются по плечамъ. Онѣ легки, какъ пух, быстро перебѣгаютъ отъ дерева къ дереву, перескакиваютъ съ вѣтви на вѣтвь и, качаясь на вѣтвяхъ, чистымъ и нѣжнымъ голосом альта зовутъ подругъ: „кума, кума! приходи!“ Дѣвокъ и молодыхъ жещинъ не любятъ и, когда увидятъ какую въ лѣсу, нападаютъ на нее, срываютъ одежду и вѣтвями прогоняютъ изъ лѣса. Но мужчинъ съ хохотомъ окружаютъ, рвутъ одежды, пока совершенно не сдѣлаютъ голыми, потомъ сзади хватаютъ подъ мышки, щекотаніемъ приводятъ ихъ въ хохотъ и щекотятъ до тѣхъ поръ, пока они не падаютъ въ обморокъ. Тогда, осыпая ихъ поцѣлуями, берутъ на руки и неводиками приносятъ въ домъ и полагаютъ на ихъ постели, а женатаго—къ женѣ подъ бокъ. Стариковъ же и старухъ русалки не любятъ и прячутся; имъ доводится слышать только голоса русалокъ и видѣть, какъ вѣтви колеблются подъ пими, когда онѣ качаются. Одному изъ отважныхъ молодыхъ людей сильно захотѣлось видѣть русалокъ. Чтобы избѣжать щекотанія ихъ, ему посовѣтовали обратиться напередъ къ знахарю. Вотъ какой рецептъ далъ ему знахарь: „когда настанетъ ночь и всѣ лягутъ спать, и ты ляжь на своей постели и не спи, пока всѣ не заснутъ. Когда всѣ захрапятъ, ты поднимись, раздѣнься до гола и надѣнь два креста: одинъ на грудь, другой на спину. Русалки оттого пападаютъ сзади, а не спереди, что боятся креста на груди; а какъ у тебя будетъ висѣть крестъ и на спинѣ, и притомъ ты будешь голъ, то онѣ будутъ играть съ тобой, |этого мифологического образа: нас же в данном случае занимает главным образом только один вопрос — о принадлежности русалок к заложным покойницам. {{якорь|№1}}№ 1. После смерти Одесского протоиерея Николая Ивановича {{razr|Соколова}} были напечатаны его „воспоминания и автобиография“. Детство свое о. Соколов провел в {{razr|Орловской}} губ., гл. обр. с. Спасском, {{razr|Мценского}} у. (в первой половине XIX в.). По воспоминаниям своего детства, автор рисует также и местное народное воззрение на русалок. В Троицын день завивали венки, угощались в лесу, кумились в венках, стоя под аркою связанных ветвей, но „спешили оставить лес до заката солнца потому, что с ночи Троицына да на целую неделю {{razr|лесом}} овладевали ''русалки''. Это — молодые существа женского пола, ходят голые, без обуви и без покрова на голове. Тело у них белое, как снег; лицо светлое, как восходящая луна; волосы красновато-светлые с длинными локонами расстилаются по плечам. Они легки, как пух, быстро перебегают от дерева к дереву, перескакивают с ветви на ветвь и, качаясь на ветвях, чистым и нежным голосом альта зовут подруг: „кума, кума! приходи!“ Девок и молодых жещин не любят и, когда увидят какую в лесу, нападают на нее, срывают одежду и ветвями прогоняют из леса. Но мужчин с хохотом окружают, рвут одежды, пока совершенно не сделают голыми, потом сзади хватают под мышки, щекотанием приводят их в хохот и щекотят до тех пор, пока они не падают в обморок. Тогда, осыпая их поцелуями, берут на руки и неводиками приносят в дом и полагают на их постели, а женатого — к жене под бок. Стариков же и старух русалки не любят и прячутся; им доводится слышать только голоса русалок и видеть, как ветви колеблются под пими, когда они качаются. Одному из отважных молодых людей сильно захотелось видеть русалок. Чтобы избежать щекотания их, ему посоветовали обратиться наперед к знахарю. Вот какой рецепт дал ему знахарь: „когда настанет ночь и все лягут спать, и ты ляжь на своей постели и не спи, пока все не заснут. Когда все захрапят, ты поднимись, разденься до гола и надень два креста: один на грудь, другой на спину. Русалки оттого пападают сзади, а не спереди, что боятся креста на груди; а как у тебя будет висеть крест и на спине, и притом ты будешь гол, то они будут играть с тобой, }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 3420kb8u9gnkgep9b9tuaqnfy72123w 5730443 5730441 2026-07-14T22:02:13Z Baraban-uragan 121071 исправление 5730443 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР| этого миѳологическаго образа: насъ же въ данномъ случаѣ занимаетъ главным образомъ только одинъ вопросъ—о принадлежности русалокъ къ заложнымъ покойницамъ. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №1}}№ 1. Послѣ смерти Одесскаго протоіерея Николая Ивановича {{razr|Соколова}} были напечатаны его „воспоминанія и автобіографія“. Дѣтство свое о. Соколовъ провелъ въ {{razr|Орловской}} губ., гл. обр. с. Спасскомъ, {{razr|Мценскаго}} у. (въ первой половинѣ XIX в.). По воспоминаніямъ своего дѣтства, авторъ рисуетъ также и мѣстное народное воззрѣніе на русалокъ. Въ Троицынъ день завивали вѣнки, угощались въ лѣсу, кумились въ вѣнкахъ, стоя подъ аркою связанныхъ вѣтвей, но „спѣшили оставить лѣсъ до заката солнца потому, что съ ночи Троицына да на цѣлую недѣлю {{razr|лѣсомъ}} овладѣвали ''русалки''. Это—молодыя существа женскаго пола, ходятъ голыя, безъ обуви и безъ покрова на головѣ. Тѣло у нихъ бѣлое, какъ снѣг; лицо свѣтлое, какъ восходящая луна; волосы красновато-свѣтлые съ длинными локонами разстилаются по плечамъ. Онѣ легки, какъ пух, быстро перебѣгаютъ отъ дерева къ дереву, перескакиваютъ съ вѣтви на вѣтвь и, качаясь на вѣтвяхъ, чистымъ и нѣжнымъ голосом альта зовутъ подругъ: „кума, кума! приходи!“ Дѣвокъ и молодыхъ жещинъ не любятъ и, когда увидятъ какую въ лѣсу, нападаютъ на нее, срываютъ одежду и вѣтвями прогоняютъ изъ лѣса. Но мужчинъ съ хохотомъ окружаютъ, рвутъ одежды, пока совершенно не сдѣлаютъ голыми, потомъ сзади хватаютъ подъ мышки, щекотаніемъ приводятъ ихъ въ хохотъ и щекотятъ до тѣхъ поръ, пока они не падаютъ въ обморокъ. Тогда, осыпая ихъ поцѣлуями, берутъ на руки и неводиками приносятъ въ домъ и полагаютъ на ихъ постели, а женатаго—къ женѣ подъ бокъ. Стариковъ же и старухъ русалки не любятъ и прячутся; имъ доводится слышать только голоса русалокъ и видѣть, какъ вѣтви колеблются подъ пими, когда онѣ качаются. Одному изъ отважныхъ молодыхъ людей сильно захотѣлось видѣть русалокъ. Чтобы избѣжать щекотанія ихъ, ему посовѣтовали обратиться напередъ къ знахарю. Вотъ какой рецептъ далъ ему знахарь: „когда настанетъ ночь и всѣ лягутъ спать, и ты ляжь на своей постели и не спи, пока всѣ не заснутъ. Когда всѣ захрапятъ, ты поднимись, раздѣнься до гола и надѣнь два креста: одинъ на грудь, другой на спину. Русалки оттого пападаютъ сзади, а не спереди, что боятся креста на груди; а какъ у тебя будетъ висѣть крестъ и на спинѣ, и притомъ ты будешь голъ, то онѣ будутъ играть съ тобой, |этого мифологического образа: нас же в данном случае занимает главным образом только один вопрос — о принадлежности русалок к заложным покойницам. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №1}}№ 1. После смерти Одесского протоиерея Николая Ивановича {{razr|Соколова}} были напечатаны его „воспоминания и автобиография“. Детство свое о. Соколов провел в {{razr|Орловской}} губ., гл. обр. с. Спасском, {{razr|Мценского}} у. (в первой половине XIX в.). По воспоминаниям своего детства, автор рисует также и местное народное воззрение на русалок. В Троицын день завивали венки, угощались в лесу, кумились в венках, стоя под аркою связанных ветвей, но „спешили оставить лес до заката солнца потому, что с ночи Троицына да на целую неделю {{razr|лесом}} овладевали ''русалки''. Это — молодые существа женского пола, ходят голые, без обуви и без покрова на голове. Тело у них белое, как снег; лицо светлое, как восходящая луна; волосы красновато-светлые с длинными локонами расстилаются по плечам. Они легки, как пух, быстро перебегают от дерева к дереву, перескакивают с ветви на ветвь и, качаясь на ветвях, чистым и нежным голосом альта зовут подруг: „кума, кума! приходи!“ Девок и молодых жещин не любят и, когда увидят какую в лесу, нападают на нее, срывают одежду и ветвями прогоняют из леса. Но мужчин с хохотом окружают, рвут одежды, пока совершенно не сделают голыми, потом сзади хватают под мышки, щекотанием приводят их в хохот и щекотят до тех пор, пока они не падают в обморок. Тогда, осыпая их поцелуями, берут на руки и неводиками приносят в дом и полагают на их постели, а женатого — к жене под бок. Стариков же и старух русалки не любят и прячутся; им доводится слышать только голоса русалок и видеть, как ветви колеблются под пими, когда они качаются. Одному из отважных молодых людей сильно захотелось видеть русалок. Чтобы избежать щекотания их, ему посоветовали обратиться наперед к знахарю. Вот какой рецепт дал ему знахарь: „когда настанет ночь и все лягут спать, и ты ляжь на своей постели и не спи, пока все не заснут. Когда все захрапят, ты поднимись, разденься до гола и надень два креста: один на грудь, другой на спину. Русалки оттого пападают сзади, а не спереди, что боятся креста на груди; а как у тебя будет висеть крест и на спине, и притом ты будешь гол, то они будут играть с тобой, }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 4in3ou2nt5ch5ggww3w2kipsvhycp9j Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/147 104 1226228 5730442 5729097 2026-07-14T22:01:41Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730442 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|''рѣки''. Но послѣднее мнѣніе никѣмъ не принимается въ Орловский губерніи: каждому извѣстно, что въ водѣ рѣкъ живетъ Водяной, который принимаетъ въ свои объятія всякаго утопленника и задерживаетъ его, не давая ему жить на воздухѣ… Говорили еще, будто русалки, оставивъ лѣсъ, долго еще остаются на нивахъ и безмолвно катаются въ волнахъ нивы. Но это ложь: на поляхъ есть ''Полевой''“<ref>{{razr|Н. И. Соколовъ}}, Воспоминанія ([https://archive.org/details/Kievskaya_Staryna_1882-1906/Kievskaya_Staryna_1906.pdf Кіевск. Стар. 1906, № 3—4], с. 292)</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №2}}№ 2. „Пошелъ онъ (плотникъ Гаврила) ''въ лѣсъ'' по орѣхи, и заблудился. Не можетъ найти дороги; а ужъ ночь на дворѣ. Вот, и присѣлъ онъ подъ дерево. Задремалъ и слышитъ вдругъ: кто-то его зоветъ. Смотритъ—никого. Онъ опять задремалъ,—опять зовут. Онъ опять глядитъ, глядитъ: а передъ нимъ на вѣткѣ русалка сидит, качается и его къ себѣ зоветь, а сама помираетъ со смѣху, смѣется. А мѣсяць-то свѣтилъ сильно, все видно. Вотъ, зоветъ она его, и такая сама вся свѣтленькая, бѣленькая сидитъ на вѣткѣ, словно плотичка какая или пескарь. Гаврила-то такъ и обмеръ, а она, знай, хохочетъ да его все къ себѣ этакъ рукой зовет. Ужъ Гаврила было и встал послушался было русалки, да знать, Господь его надоумилъ: положилъ на себя крестъ. А ужъ какъ ему было трудно крестъ-то класть; рука, просто, какъ каменная, не ворочается. Какъ положилъ крестъ, русалочка-то и смѣяться перестала, да вдругъ какъ заплачет. Плачетъ она, глаза волосами утираетъ, а волоса у нея зеленые, что твоя копопля.—„Чего ты, лѣсное зелье, плачешь?„—“Не креститься бы тебѣ, человѣче, жить бы тебѣ со мной на веселіи до конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не я одна убиваться буду: убивайся же и ты до конца дней“. Тутъ она пропала, а Гарилѣ тотчасъ и понятственно стало, какъ ему изъ лѣсу выйти. А только съ тѣхъ поръ вотъ онъ все невеселый ходитъ. — Да какъ же это можетъ этакая лѣсная ''нечисть'' христіанскую душу испортить?! Защекотать она его хотѣла. Это ихнее дѣло, этихъ русалок-то. А, вѣдь, вотъ и здѣсь должны быть русалки? Нѣтъ, здесь мѣсто чистое, вольное. Одно: рѣка близко“<ref>{{razr|И. С. Тургеневъ}}, [[w:Записки охотника|Записки охотника]]. Бѣжинъ лугъ. (Разговоръ крестьянскихъ мальчиковъ Орловской губ.).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №3}}№ 3. Въ {{razr|Калужской}} губ. „къ русалкамъ относятъ женщин, наложившихъ на себя руки. Получивъ въ свое владѣніе подобную |''реки''. Но последнее мнение никем не принимается в Орловский губернии: каждому известно, что в воде рек живет Водяной, который принимает в свои объятия всякого утопленника и задерживает его, не давая ему жить на воздухе… Говорили еще, будто русалки, оставив лес, долго еще остаются на нивах и безмолвно катаются в волнах нивы. Но это ложь: на полях есть ''Полевой''“<ref>{{razr|Н. И. Соколов}}, Воспоминания ([https://archive.org/details/Kievskaya_Staryna_1882-1906/Kievskaya_Staryna_1906.pdf Киевск. Стар. 1906, № 3—4], с. 292)</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №2}}№ 2. „Пошел он (плотник Гаврила) ''в лес'' по орехи, и заблудился. Не может найти дороги; а уж ночь на дворе. Вот, и присел он под дерево. Задремал и слышит вдруг: кто-то его зовет. Смотрит — никого. Он опять задремал, — опять зовут. Он опять глядит, глядит: а перед ним на ветке русалка сидит, качается и его к себе зоветь, а сама помирает со смеху, смеется. А месяць-то светил сильно, все видно. Вот, зовет она его, и такая сама вся светленькая, беленькая сидит на ветке, словно плотичка какая или пескарь. Гаврила-то так и обмер, а она, знай, хохочет да его все к себе этак рукой зовет. Уж Гаврила было и встал послушался было русалки, да знать, Господь его надоумил: положил на себя крест. А уж как ему было трудно крест-то класть; рука, просто, как каменная, не ворочается. Как положил крест, русалочка-то и смеяться перестала, да вдруг как заплачет. Плачет она, глаза волосами утирает, а волоса у нее зеленые, что твоя копопля. — „Чего ты, лесное зелье, плачешь?„ — “Не креститься бы тебе, человече, жить бы тебе со мной на веселии до конца дней; а плачу я, убиваюсь оттого, что ты крестился; да не я одна убиваться буду: убивайся же и ты до конца дней“. Тут она пропала, а Гариле тотчас и понятственно стало, как ему из лесу выйти. А только с тех пор вот он все невеселый ходит. — Да как же это может этакая лесная ''нечисть'' христианскую душу испортить?! Защекотать она его хотела. Это ихнее дело, этих русалок-то. А, ведь, вот и здесь должны быть русалки? Нет, здесь место чистое, вольное. Одно: река близко“<ref>{{razr|И. С. Тургенев}}, [[w:Записки охотника|Записки охотника]]. Бежин луг. (Разговор крестьянских мальчиков Орловской губ.).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №3}}№ 3. В {{razr|Калужской}} губ. „к русалкам относят женщин, наложивших на себя руки. Получив в свое владение подобную }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> c6wtgs8h389awy1q7suz5fjz6iklhcv Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/148 104 1226231 5730445 5729056 2026-07-14T22:02:47Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730445 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|женскую душу, главный начальникъ злыхъ духовъ даетъ повелѣніе {{razr|варить}} ее въ котлѣ, съ разными снадобьями и зельями, отчего женщина дѣлается необыкновенною красавицею и ''вѣчноюною''; онѣ живутъ обыкновенно въ рѣкахъ, а съ Тройцына дня до Петрова странствуютъ по землѣ, витаютъ въ лѣсахъ, избирая себѣ пріютомъ старыя деревья, особенно дубы; качаются на древесныхъ сучьяхъ, разматываютъ пряжу, похищая ее у поселянокъ, которыя ложатся спать безъ молитвы.—Воображеніе народа рисуетъ русалокъ нагими и съ распущенными волосами. Русалки {{razr|ненавидятъ женщинъ}} и прельщаютъ мужчинъ. Ни одинъ мужчина не можетъ устоять противъ ослѣпительной ихъ красоты, и при первомъ взглядѣ влюбляется. Лѣтъ 80 тому назадъ одинъ крестьянинъ былъ очарованъ прелестями русалки. Страсть его продолжалась болѣе десяти лѣтъ. Ни одинъ знахарь не могъ исцѣлить его. Однажды, когда топилась печь, парень увидѣлъ въ огнѣ предметъ своей любви. Вообразивъ, что его возлюбленная горитъ, и желая ее спасти, онъ бросился въ топившуюся печь и погибъ. Шестая недѣля послѣ Пасхи, т. е. недѣля передъ Тройцынымъ днемъ, извѣстна подъ именемъ ''русальской''. По преданію, она получила свое названіе оттого, что русалки посвящаютъ ее своимъ забавамъ и увеселеніямъ, празднуютъ свои {{razr|свадьбы}}, качаются на деревьяхъ, плаваютъ, кружатся и поютъ свои пѣсни. Только исключительно въ продолженіе этой недѣли русалки {{razr|видимы}} для человѣка. Въ это-то время онѣ и стараются заманить въ свои сѣти парней, съ которыми потомъ и проводятъ часы полдня и полуночи“<ref>М. {{razr|Попроцкій}}. Калужская губернія, II, 1864, с. 158—159.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №4}}№ 4. „Кромѣ лѣшихъ, въ нашихъ (Чернскаго у. {{razr|Тульск}}. губ.) ''въ лесах'' водятся еще русалки, но ихъ теперь стало меньше и не такъ стали онѣ опасны для человѣка… Русалки въ лѣсу или качаются на ветвяхъ березы, или сидятъ подъ деревомъ съ корзинками въ рукахъ, въ которыхъ носятъ ягоды, орѣхи, бублики, калачи, и этимъ заманиваютъ къ себѣ маленькихъ ребятъ и защекочиваютъ, а потомъ и радуются. Во время цвѣтенія хлѣба русалки гуляютъ во ржи. Похожи онѣ на дѣвушекъ, ''красивы'' станомъ и лицомъ, съ распущенными длинными зелеными волосами и одежды не имѣютъ. Чтобы избавиться отъ русалокъ, надо очертить кругъ около тебя и закрестить, или же взять ''кочергу'' и на ней подъѣхать къ нимъ. Въ первомъ случаѣ онѣ не переступятъ запрещенной черты и  |женскую душу, главный начальник злых духов дает повеление {{razr|варить}} ее в котле, с разными снадобьями и зельями, отчего женщина делается необыкновенною красавицею и ''вечноюною''; они живут обыкновенно в реках, а с Тройцына дня до Петрова странствуют по земле, витают в лесах, избирая себе приютом старые деревья, особенно дубы; качаются на древесных сучьях, разматывают пряжу, похищая ее у поселянок, которые ложатся спать без молитвы. — Воображение народа рисует русалок нагими и с распущенными волосами. Русалки {{razr|ненавидят женщин}} и прельщают мужчин. Ни один мужчина не может устоять против ослепительной их красоты, и при первом взгляде влюбляется. Лет 80 тому назад один крестьянин был очарован прелестями русалки. Страсть его продолжалась более десяти лет. Ни один знахарь не мог исцелить его. Однажды, когда топилась печь, парень увидел в огне предмет своей любви. Вообразив, что его возлюбленная горит, и желая ее спасти, он бросился в топившуюся печь и погиб. Шестая неделя после Пасхи, т. е. неделя перед Тройцыным днем, известна под именем ''русальской''. По преданию, она получила свое название оттого, что русалки посвящают ее своим забавам и увеселениям, празднуют свои {{razr|свадьбы}}, качаются на деревьях, плавают, кружатся и поют свои песни. Только исключительно в продолжение этой недели русалки {{razr|видимы}} для человека. В это-то время они и стараются заманить в свои сети парней, с которыми потом и проводят часы полдня и полуночи“<ref>М. {{razr|Попроцкий}}. Калужская губерния, II, 1864, с. 158—159.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №4}}№ 4. „Кроме леших, в наших (Чернского у. {{razr|Тульск}}. губ.) ''в лесах'' водятся еще русалки, но их теперь стало меньше и не так стали они опасны для человека… Русалки в лесу или качаются на ветвях березы, или сидят под деревом с корзинками в руках, в которых носят ягоды, орехи, бублики, калачи, и этим заманивают к себе маленьких ребят и защекочивают, а потом и радуются. Во время цветения хлеба русалки гуляют во ржи. Похожи они на девушек, ''красивы'' станом и лицом, с распущенными длинными зелеными волосами и одежды не имеют. Чтобы избавиться от русалок, надо очертить круг около тебя и закрестить, или же взять ''кочергу'' и на ней подъехать к ним. В первом случае они не переступят запрещенной черты и  }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> kwl2hcusta88nvgalki1zbl1qjpjis0 Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/149 104 1226251 5730446 5729090 2026-07-14T22:03:14Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730446 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|не схватятъ стоящаго въ кругу; во второмъ—онѣ разбѣгутся отъ того человѣка, который подъѣзжаетъ къ нимъ на кочергѣ, такъ какъ онѣ подумаютъ, что къ нимъ ѣдетъ вѣдьма, которой окѣ боятся. ''Валькомъ'' (рубелемъ), отмахиваясь наотмашь, можно избавиться отъ русалокъ, или сказать, сколько клевцовъ (зубьевъ) въ боронѣ,—и онѣ тоже отступятся. Опасны бываютъ русалки въ русальную недѣлю. Онѣ водятся не только въ лѣсу и ржи, но и въ водѣ“<ref>А. {{razr|Колчинъ}}, Вѣрованія крестьянъ Тульской губ. (Этн. Обозр. 1899 № 3, с. 25).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №5}}№ 5. Въ гор. {{razr|Симбирскѣ}}, молодая вдова-красавица Марина сильно влюбилась въ красавца Ивана Курчаваго и, въ день свадьбы его съ другою невѣстою, въ Волгу бросилась. „Искали и неводомъ и снастями—не могли найти. Послѣ пошли слухи, что Марина оборотилась русалкой, да по вечерамъ и выходитъ на берегъ. Сядетъ на огрудокъ [груду мелкихъ камней], или на конецъ плота и все моет голову да расчесываетъ свои косы, а сама смотритъ на избу, где живетъ Иванъ Курчавый съ молодой женой; потомъ вдругъ застонет да заохаетъ жалобно, прежалобно и бросится въ воду со всего маху. Многіе ее видѣли, даже слышали, какъ она горько плачетъ и поетъ заунывно, тихо—индо за сердце беретъ: „Ахъ ты Ванюшка, ты мой батюшка! Ты меня разлюбилъ, ты меня погубилъ! Неглядный ты мой! Дорогой ты мой!“ И Иванъ Курчавый слышалъ, что Марина отъ любви къ нему утопилась въ Волгѣ, стала русалкой и живетъ въ страшномъ ''омутѣ'', гдѣ и въ бурю и въ тиху погоду вода какъ въ котлѣ кипитъ, бѣлый валъ ходитъ. Ну, будто бы Марина-Русалка съ какимъ-то седымъ старикомъ въ этомъ валу и появляются и ''лодки опрокидывают''. Рыбаки поговаривали, что видѣли иногда Марину-Русалку на песках, противъ Симбирска. Плыветъ кажется лебедь, тихо; выйдетъ на песокъ, взмахнетъ да ударитъ крыльями и превратится въ красавицу-бабу и развалится на пескѣ, какъ мертвая. Вечеркомъ многихъ ''пугала''.—Иванъ Курчавый началъ все тосковать и повадился, въ полночь, одинъ одинешенекъ, на бударкѣ ѣздить къ омуту, съ гуслями, да играть разны пѣсенки. Самъ то заплачетъ, то засвищетъ, то какъ лѣшій захохочетъ, то затянетъ заунывную пѣсню. Ну, слышь, Марина-Русалка вынырнетъ изъ воды, бросится въ лодку къ Ивану Курчавому и давай съ нимъ миловаться да обниматься и хохотать, да так страшно! Ездилъ, ѣздилъ Иванъ Курчавый въ полночь на омутъ, да |не схватят стоящего в кругу; во втором — они разбегутся от того человека, который подъезжает к ним на кочерге, так как они подумают, что к ним едет ведьма, которой оке боятся. ''Вальком'' (рубелем), отмахиваясь наотмашь, можно избавиться от русалок, или сказать, сколько клевцов (зубьев) в бороне, — и они тоже отступятся. Опасны бывают русалки в русальную неделю. Они водятся не только в лесу и ржи, но и в воде“<ref>А. {{razr|Колчин}}, Верования крестьян Тульской губ. (Этн. Обозр. 1899 № 3, с. 25).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №5}}№ 5. В гор. {{razr|Симбирске}}, молодая вдова-красавица Марина сильно влюбилась в красавца Ивана Курчавого и, в день свадьбы его с другою невестою, в Волгу бросилась. „Искали и неводом и снастями — не могли найти. После пошли слухи, что Марина оборотилась русалкой, да по вечерам и выходит на берег. Сядет на огрудок [груду мелких камней], или на конец плота и все моет голову да расчесывает свои косы, а сама смотрит на избу, где живет Иван Курчавый с молодой женой; потом вдруг застонет да заохает жалобно, прежалобно и бросится в воду со всего маху. Многие ее видели, даже слышали, как она горько плачет и поет заунывно, тихо—индо за сердце берет: „Ах ты Ванюшка, ты мой батюшка! Ты меня разлюбил, ты меня погубил! Неглядный ты мой! Дорогой ты мой!“ И Иван Курчавый слышал, что Марина от любви к нему утопилась в Волге, стала русалкой и живет в страшном ''омуте'', где и в бурю и в тиху погоду вода как в котле кипит, белый вал ходит. Ну, будто бы Марина-Русалка с каким-то седым стариком в этом валу и появляются и ''лодки опрокидывают''. Рыбаки поговаривали, что видели иногда Марину-Русалку на песках, против Симбирска. Плывет кажется лебедь, тихо; выйдет на песок, взмахнет да ударит крыльями и превратится в красавицу-бабу и развалится на песке, как мертвая. Вечерком многих ''пугала''. — Иван Курчавый начал все тосковать и повадился, в полночь, один одинешенек, на бударке ездить к омуту, с гуслями, да играть разны песенки. Сам то заплачет, то засвищет, то как леший захохочет, то затянет заунывную песню. Ну, слышь, Марина-Русалка вынырнет из воды, бросится в лодку к Ивану Курчавому и давай с ним миловаться да обниматься и хохотать, да так страшно! Ездил, ездил Иван Курчавый в полночь на омут, да }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 3hdp1rqg114n1g45hm7kvvhd47np11f Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/150 104 1226260 5730448 5729111 2026-07-14T22:03:37Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730448 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|такъ и слѣдъ его простылъ: ни его, ни бандуры не нашли, только весла да лодка у берега… Разъ ночью приходилъ (къ своей женѣ) и сказалъ: не тужи обо мнѣ, женушка! Мнѣ съ Мариной жить на днѣ Волги матушки весело: меня полюбилъ Водяной Волнокъ… Заиграю—онъ распляшется, со всѣми ''женами русалками''… Обѣщался наградить меня на этомъ свѣтѣ: отпустить вмѣетѣ съ Мариною, моей полюбовницей“<ref>Д. Н. {{razr|Садовниковъ}}, Сказки и преданія Самарскаго края. Спб. 1884, с. 387—388, № 124: Марина-Русалка.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №6}}№ 6. Во {{razr|Владимірской губ}}. „русалки или шутовки рисуются въ образѣ женщинъ или дѣвушекѣ: „совсѣмъ какъ женщина, только въ лицѣ краски (румянца) нѣтъ, да руки тощія и холодныя; Космы (волосы) больно длинныя, титины (груди) большущія“.—Видятъ ихъ часто въ прудахъ, озерахъ и проточныхъ водахъ, какъ онѣ балахтаются, стоя по поясъ въ водѣ или на столько, что „только что грѣха не видать“. Здѣсь онѣ обыкновенно чешутся, т. е. гребенкой волосы чешутъ, чаще спереди назадъ; отъ волосъ сыплются иногда блестки, падающія назадъ; въ водѣ же онѣ „водой намываются“, т. е. моютъ лицо руками. Одинъ изъ крестьянъ разсказывалъ, что видѣлъ русалку, какъ она въ водѣ передъ зеркаломъ прихорашивалась, другой—какъ она ''рыбу да рака ѣла''. Нагія онѣ выходятъ изъ воды и ''на берегъ''; здѣсь онѣ прогуливаются, разговариваютъ между собою, смеются, шутятъ. Постоянное пребываніе русалокъ въ водѣ и особенно въ холодное время, очевидно, надоѣдаетъ имъ или, вѣрнѣе, онѣ зябнутъ тамъ, такъ какъ очевидцы разсказываютъ, что видятъ ихъ въ баняхъ, какъ тамъ моются: ржутъ (смѣются), шутятъ и парятся; видятъ ихъ также ''въ овинахъ'', когда тамъ хлѣбъ сушатъ; одинъ старикъ разсказываетъ: „гляжу, а она пришла ''вся во льду'', да и легла на теплину“.—Видятъ ихъ также и одѣтыми въ обыкновенныя одежды, и тогда онѣ занимаются обыкновенно ''мойкой бѣлья'', напр., валькомъ бѣлье колотятъ.—Не нравится также русалкамъ и пребываніе въ наготѣ или, какъ ихъ видятъ иногда, въ однихъ ''рваныхъ сарафанахъ''; желаніе одѣться заставляетъ ихъ ходить ночью въ бани, гдѣ бабы иногда оставляютъ на гребняхъ мочки, чтобы ''напрясть себѣ нитокъ для одежды''; но, очевидно, не всѣ изъ нихъ еще обучены этому искусству: другая только обсосулитъ мочку на гребнѣ да обслюнитъ. |так и след его простыл: ни его, ни бандуры не нашли, только весла да лодка у берега… Раз ночью приходил (к своей жене) и сказал: не тужи обо мне, женушка! Мне с Мариной жить на дне Волги матушки весело: меня полюбил Водяной Волнок… Заиграю — он распляшется, со всеми ''женами русалками''… Обещался наградить меня на этом свете: отпустить вмеете с Мариною, моей полюбовницей“<ref>Д. Н. {{razr|Садовников}}, Сказки и предания Самарского края. Спб. 1884, с. 387—388, № 124: Марина-Русалка.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №6}}№ 6. Во {{razr|Владимирской губ}}. „русалки или шутовки рисуются в образе женщин или девушеке: „совсем как женщина, только в лице краски (румянца) нет, да руки тощие и холодные; Космы (волосы) больно длинные, титины (груди) большущие“. — Видят их часто в прудах, озерах и проточных водах, как они балахтаются, стоя по пояс в воде или на столько, что „только что греха не видать“. Здесь они обыкновенно чешутся, т. е. гребенкой волосы чешут, чаще спереди назад; от волос сыплются иногда блестки, падающие назад; в воде же они „водой намываются“, т. е. моют лицо руками. Один из крестьян рассказывал, что видел русалку, как она в воде перед зеркалом прихорашивалась, другой — как она ''рыбу да рака ела''. Нагие они выходят из воды и ''на берег''; здесь они прогуливаются, разговаривают между собою, смеются, шутят. Постоянное пребывание русалок в воде и особенно в холодное время, очевидно, надоедает им или, вернее, они зябнут там, так как очевидцы рассказывают, что видят их в банях, как там моются: ржут (смеются), шутят и парятся; видят их также ''в овинах'', когда там хлеб сушат; один старик рассказывает: „гляжу, а она пришла ''вся во льду'', да и легла на теплину“. — Видят их также и одетыми в обыкновенные одежды, и тогда они занимаются обыкновенно ''мойкой белья'', напр., вальком белье колотят. — Не нравится также русалкам и пребывание в наготе или, как их видят иногда, в одних ''рваных сарафанах''; желание одеться заставляет их ходить ночью в бани, где бабы иногда оставляют на гребнях мочки, чтобы ''напрясть себе ниток для одежды''; но, очевидно, не все из них еще обучены этому искусству: другая только обсосулит мочку на гребне да обслюнит. }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> lpy1e8yu68wc63uaazonbm72yp4djl8 Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/151 104 1226279 5730449 5729137 2026-07-14T22:04:15Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730449 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|Народъ вѣритъ, что если на русалку надѣть крестъ, то она человѣкомъ сдѣлается (д. Брюховая, Вязник. у.). Въ дер. Мальцевой, Вязник. у., мнѣ разсказывали даже о двухъ случаяхъ, когда на русалкахъ женились деревенскіе парни, причемъ священникъ будто черезъ крещеніе сдѣлалъ ихъ предварительно людьми“<ref>{{razr|Г. К. Завойко}}, Вѣрованія, обряды и обычаи великороссовъ Владимир. губ. (Этн. Обозр. 1914, № 3—4, с. 101).</ref>. Переходимъ къ {{razr|бѣлорусскимъ}} свидѣтельствамъ о русалках: {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №7}}№ 7. „Русалки церазъ мяжу ня могуць перайци, оттого и вывялись; бачь, цяперъ земля уся перамѣрана. А спрежда, якъ земля була ня мѣрана, ихъ було много. Бувало, выйци нельзя,—зашлокочаць. А у лѣси, дакъ ноччи только и чутно: гу! гу! гу! гу! Ажъ сумно. Давно колись, старики казали, двюхъ приводзили и къ намъ у дзяревню. Дакъ у ихъ жаноцкое усе, только цыцки большія-большія, ажъ страшно, да волосы довгія. И ничего не говора, только плача й плача, ракой ильлетца, покуль пусьцяць. А як пусьцаць, тогды запяе, заграя, да у лѣсь. Много было. Ну, и нядзѣля ''Граная'', што яны на этой нядзѣли катались, ''грали'' у лѣси: гутата-гу-ляля! гутата-гуляля! Тольки бувало и чутно“<ref>{{razr|В. Р. Романовъ}}, Бѣлорусскій сборникъ. Вып. IV. Витебскъ, 1891. с. 139.</ref>. „Русалки на Граной нядзѣли катаютця. За гэтымъ самымъ у гэту нядзѣлю нихто ня ходзя у лѣсъ: бачъ, опасуютца… На Ковпитой (рѣчкѣ), на курганку, ''роща'' була, дакъ ихъ тутъ самое гульбища було… Дакъ возьмя на бярозу узлѣзя да за голючку волосьсямы привяжатца, да унизъ опуститца, да й колышитца, и кричатъ, да: уу-гу! уу-гу!“<ref>Тамъ же, с. 189—140.</ref> {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №8}}№ 8. Русалки „у нядзѣлю послѣ Духа збираюцца у лясу, вѣшаюць ''арели'' (качели) и згукаюць дзѣвокъ, парни по имени: „Ходзице колыхацца“. Тогды усѣ уцекаюць ''поперегъ межи'': черезъ межу оны ни пиряскочуць, бо высоко, а удоль межи догоняць. Зовуць колыхацца у поудзень и ноччу… А у ноччу якъ поѣдуць на ночлег, дыкъ обчерцуць коло сябе кругъ: черызъ кругъ не пирайдзець; яще яи голавешками пугаюць, гоняюцца за ей, а йна за йми,—вяликіе грудзи пиракинець назадъ, бо дужа вяликіе; а волосы у яе длинные,—уся у волосахъ, яна голая… Колибъ русалки догнали, дыкъ ена воче назад пираставила, голову пиравернула бы“<ref>Сборн. II Отд. Ак. Н., т. 72, 1902, № 4, с. 319 (Горецк. у. {{razr|Могил}}. губ.)</ref>. |Народ верит, что если на русалку надеть крест, то она человеком сделается (д. Брюховая, Вязник. у.). В дер. Мальцевой, Вязник. у., мне рассказывали даже о двух случаях, когда на русалках женились деревенские парни, причем священник будто через крещение сделал их предварительно людьми“<ref>{{razr|Г. К. Завойко}}, Верования, обряды и обычаи великороссов Владимир. губ. (Этн. Обозр. 1914, № 3—4, с. 101).</ref>. Переходим к {{razr|белорусским}} свидетельствам о русалках: {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №7}}№ 7. „Русалки цераз мяжу ня могуць перайци, оттого и вывялись; бачь, цяпер земля уся перамерана. А спрежда, як земля була ня мерана, их було много. Бувало, выйци нельзя, — зашлокочаць. А у леси, дак ноччи только и чутно: гу! гу! гу! гу! Аж сомно. Давно колись, старики казали, двюх приводзили и к нам у дзяревню. Дак у их жаноцкое усе, только цыцки большие-большие, аж страшно, да волосы довгия. И ничего не говора, только плача й плача, ракой ильлетца, покуль пусьцяць. А як пусьцаць, тогды запяе, заграя, да у лесь. Много было. Ну, и нядзеля ''Граная'', што яны на этой нядзели катались, ''грали'' у леси: гутата-гу-ляля! гутата-гуляля! Тольки бувало и чутно“<ref>{{razr|В. Р. Романов}}, Белорусский сборник. Вып. IV. Витебск, 1891. с. 139.</ref>. „Русалки на Граной нядзели катаютця. За гэтым самым у гэту нядзелю нихто ня ходзя у лес: бач, опасуютца… На Ковпитой (речке), на курганку, ''роща'' була, дак их тут самое гульбища було… Дак возьмя на бярозу узлезя да за голючку волосьсямы привяжатца, да униз опуститца, да й колышитца, и кричат, да: уу-гу! уу-гу!“<ref>Там же, с. 189—140.</ref> {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №8}}№ 8. Русалки „у нядзелю после Духа збираюцца у лясу, вешаюць ''арели'' (качели) и згукаюць дзевок, парни по имени: „Ходзице колыхацца“. Тогды усе уцекаюць ''поперек межи'': через межу оны ни пиряскочуць, бо высоко, а удоль межи догоняць. Зовуць колыхацца у поудзень и ноччу… А у ноччу як поедуць на ночлег, дык обчерцуць коло сябе круг: черыз круг не пирайдзець; яще яи голавешками пугаюць, гоняюцца за ей, а йна за йми, — вяликие грудзи пиракинець назад, бо дужа вяликие; а волосы у яе длинные, — уся у волосах, яна голая… Колиб русалки догнали, дык ена воче назад пираставила, голову пиравернула бы“<ref>Сборн. II Отд. Ак. Н., т. 72, 1902, № 4, с. 319 (Горецк. у. {{razr|Могил}}. губ.)</ref>. }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 0jyxt96ocqjhepbsnp4deh5zroibm3e Тайная доктрина (Блаватская; Рерих)/Том 2/Ч. 2/Отд. 11/F 0 1226364 5730389 5729287 2026-07-14T19:20:35Z Vladis13 49438 5730389 wikitext text/x-wiki {{Тайная доктрина (Блаватская; Рерих) | том = 2 | часть = 2 | станца = | шлока = | отдел = 11 | глава = F }} === Отдел XI === <center><big>F</big></center> {{heading|45|Семь душ египтологов}} Если мы обратимся к таким колодцам сведений, как ''«The Natural Genesis»'' и Лекциям Джеральда Мэсси, то доказательства древности, рассматриваемой нами сейчас доктрины, становятся положительно ошеломляющими. Факты не могут быть умалены из-за того, что мнение автора расходится с нашим. Он разбирает символ с чисто естественной точки зрения, может быть, немного слишком материалистической, ибо она является точкой зрения чересчур ярого эволюциониста и последователя современных дарвиновских догм. Так он доказывает, что: {{ТП-цитата2|«Изучающие книги Бёмэ, находят в них многое, относящееся к этим Семи Основным Духам и первичным Силам, рассматриваемым, как семь свойств Природы в алхимической и астрологической фазе средневековых тайн...}} {{ТП-цитата2|Последователи Бёмэ смотрят на это, как на божественное откровение его вдохновенного ясновидения. Они ничего не знают о естественном генезисе, об истории и постоянстве «Мудрости»<ref name="ftn500">Тем не менее, существуют люди, которые могут знать об этом нечто, даже помимо строк автора, несмотря на их несомненную широту.</ref> прошлого (или о нарушенных звеньях) и не в состоянии признать физические облики древних «Семи Духов» под их современной, метафизической или алхимической маскою. Второе связующее звено между теософией Бёмэ и физическими началами египетской мысли изложено в фрагментах ''Гермеса Трисмегиста''<ref name="ftn501">Это связующее звено, так же как другие, было указано автором настоящего труда уже девять лет тому назад до появления книги, из которой взято вышесказанное, именно в ''«Разоблаченной Изиде»,'' в труде, который полон подобных указательных звеньев между древней, средневековой и современной мыслью, но, к сожалению, труд этот был издан слишком небрежно.</ref>. Дело не в том, будут ли эти учения приписываться иллюминатам, буддистам, каббалистам, гностикам, масонам или христианам, основные характеры могут быть, истинно, познаны лишь в их началах<ref name="ftn502">Да; но как может ученый писатель доказать, что эти «начала» были именно в Египте и больше нигде и только 50,000 лет тому назад?</ref>. Когда пророки или же показные ясновидцы облачного мира приходят к нам и претендуют на подлинное вдохновение и произносят нечто новое, мы судим о значении его по самому сообщению. Но если мы видим, что они приносят нам древнее сообщение, которое они не могут объяснить, а мы можем, то естественно, что мы должны судить о нем скорее по основному значению, нежели на основании позднейших притязаний<ref name="ftn503">Именно; и это именно то, что теософы и делают. Они никогда не претендовали на – «изначальное вдохновение», но всегда указывали и сейчас указывают на «первоначальное значение» символов, которые они относят к другим странам, более древним даже, чем Египет; значения, исходящие кроме того от Иерархии (или Иерархий, если предпочитают) ''живущих ''Мудрых Людей – смертных, несмотря на эту Мудрость – которые отвергают каждое приближение к ''сверхъестественности.''</ref>. Для нас бесполезно будет влагать позднейшую мысль в ранний характер выражения и затем утверждать, что древние предполагали это<ref name="ftn504">Но где доказательство тому, что древние не подразумевали именно то, что утверждают теософы? Существуют рекорды того, что они говорят, точно так же, как существуют рекорды и того, о чем говорит Дж. Мэсси. Его толкования очень правильны, но также весьма односторонни. Конечно, Природа имеет более, нежели один ''физический аспект,'' ибо астрономия, астрология и пр., все они пребывают на физическом, но не духовном плане.</ref>! Утонченные толкования, ставшие доктринами и догмами в теософии, должны быть теперь исследованы на основании их генезиса в физических явлениях, чтобы дать нам возможность взорвать их лживые утверждения в сверхъестественном происхождении или сверхъестественном знании»<ref name="ftn505">''«The Nalural Genesis»,'' I, 318. Можно опасаться, что г-н Мэсси не преуспел в этом. Мы имеем наших последователей, так же как и он имеет своих, но материалистическая наука вступает и не принимает во внимание ни наших, ни его соображений.</ref>.}} Но талантливый автор ''"The Book of the Beginnings»'' и ''«The Nalural Genesis»'' поступает – весьма счастливо для нас – совершенно обратно. Он весьма торжественно демонстрирует наши Эзотерические (буддийские) Учения, доказывая их тождественность с учениями Египта. Пусть читатель судит сам по его талантливой лекции о «Семи Душах Человека»<ref name="ftn506">Тот факт, что этот ученый египтолог не признает в доктрине «О Семи Душах», как он называет наши «принципы» или «метафизические» ''понятия, ''ничего другого, как только «примитивную биологию или физиологию души», нисколько не умаляет наш довод. Лектор касается лишь двух ключей, тех, которые открывают астрономические и физиологические тайны Эзотеризма, и оставляет в стороне остальные пять. Иначе он тотчас же понял бы, что то, что он называет физиологическими подразделениями живой души человека, рассматривается теософами так же, как психологические и духовные.</ref>. Автор в ней говорит: {{ТП-цитата2|«Первая форма мистического Семь была представлена в небе семью большими звездами ''Большой Медведицы,'' созвездия, которое соединялось египтянами с Матерью Времени и Семью Стихийными Силами»<ref name="ftn507">''Op. Cit.,'' стр. 2.</ref>.}} Совершенно точно, ибо индусы помещают своих первоначальных Риши в Большой Медведице и называют это созвездие обителью Саптарши, Рикша и Читра-шикхандина. И Адепты их претендуют на знание, является ли это лишь астрономическим мифом или же первичной тайной, имеющей более глубокое значение, нежели это предполагается. Нам также говорят, что: {{ТП-цитата2|«Египтяне разделили ночную видимость неба на семь частей. Первоначальное Небо было семерично»<ref name="ftn508">''Ibid., loc. cit.''</ref>.}} Таким же было оно и у арийцев. Лишь следует прочесть ''Пураны ''о начале Брамы и его Яйца, чтобы убедиться в этом. Итак, неужели арийцы заимствовали это представление от египтян? Но лектор продолжает: {{ТП-цитата2|«Самые ранние из признанных сил в Природе были числом семь. Они стали семью Элементалами, дьяволами [?] или позднейшими божествами. Природа была наделена семью свойствами – как материя, сцепление, истечение, свертывание, скопление, статика и деление – ''человек же семью элементами или душами''»<ref name="ftn509">''Ibid., loc. cit.''</ref>.}} Все это преподавалось в Эзотерической Доктрине, но это объяснялось, и тайны ее открывались, как уже сказано, ''семью, ''а не двумя, или же, в крайнем случае, тремя ключами; потому причины, и последствия их действовали в невидимой или мистической, так же как и в психической Природе и относились настолько же к метафизике и психологии, как и к физиологии. Как говорит автор: {{ТП-цитата2|«Принцип ''семеричности,'' так сказать, был введен, и число семь предоставило священный символ, ''который мог быть употреблен для многочисленных целей''<ref name="ftn510">''Ibid., loc. cit.''</ref>.}} И так оно и употреблялось. Ибо: {{ТП-цитата2|«Семь душ Фараона часто упоминаются в египетских текстах... ''Семь душ или принципов в человеке были отождествлены нашими британскими Друидами...'' Раввины также исчисляли число душ до семи; так же поступают и Карены Индии<ref name="ftn511">10* ''Ibid.,'' стр. 4.</ref>10*.}} Затем автор с несколькими неправильностями в орфографии приводит таблицы двух учений – Эзотерического и египетского – и доказывает, что последнее имело те же серии и тот же порядок. {| align=center style="border-spacing:0;" ! style="text-align:center;padding-right:1em;"| [ЭЗОТЕРИЧЕСКОЕ] ИНДУССКОЕ ! style="text-align:center;border-left:1px solid #000000;"| ЕГИПЕТСКОЕ |- | style="padding-right:1em;"| 1. Рупа, тело или элемент формы. <br>2. Прана, дыхание жизни. <br>3. Астральное тело. <br>4. Манас или Разум<ref name="ftn512">Это большая ошибка, сделанная им в Эзотерическом перечислении. Манас есть пятый принцип, не четвертый; и Манас соответствует именно Себ'y, египетскому пятому принципу, ибо та доля Манаса, которая следует за двумя высшими принципами, и есть в действительности наследственная душа, светлая, бессмертная нить высшего ''Ego,'' который собирает и пропитывается духовным ароматом всех жизней или рождений.</ref>. <br>5. Кама рупа или животная душа. <br>6. Буддхи, или духовная душа. <br>7. Атма, чистый дух. | style="padding-left:1em;border-left:1px solid #000000;"| 1. Кха, тело. <br>2. Ба, душа дыхания. <br>3. Кхаба, тень. <br>4. Акху, ум или восприятие. <br>5. Себ, наследственная душа<ref name="ftn513">Там же, стр. 2.</ref>. <br>6. Путах, первый разумный отец. <br>7. Атму, божественная или вечная душа. |} Далее лектор перечисляет эти семь (египетских) Душ, как (1) Душа Крови – ''образующая;'' (2) Душа Дыхания – которая ''дышит;'' (3) Тень или покрывающая Душа – которая ''окутывает; ''(4) Душа Восприятия – которая ''познает;'' (5) Душа Возмужалости – которая ''порождает;'' (6) Разумная Душа – ''которая воспроизводит разумом;'' (7) Духовная Душа – которая ''остается постоянной.'' С экзотерической и физиологической точки зрения это может быть весьма точно; но с эзотерической оно не совсем так. Утверждать это, вовсе не значит, что «Эзотерические буддисты» ''разлагают человека на некоторое число элементарных духов,'' в чем обвиняет их в той же лекции Джеральд Мэсси. Ни один из «Эзотерических буддистов» не был повинен в подобной нелепости. Так же как никогда не предполагалось, что эти тени «становились духовными существами в ином мире» или «семью потенциальными духами или элементариями иной жизни». Просто утверждается, что каждый раз, как бессмертное ''Ego'' воплощается, оно становится в своей совокупности составной единицею из Материи и Духа, которые действуют совместно на семи различных планах бытия и сознания. В другом месте Джеральд Мэсси добавляет: {{ТП-цитата2|«Семь душ [наши «принципы»]... часто упоминаются в египетских текстах. Лунный Бог Тат-Эсмун или позднейший солнечный бог выражал семь сил природы, которые предшествовали ему и были суммированы в нем, как его семь душ [мы говорим «принципы»]... Семь звезд в руке Христа в Откровении имеют то же значение»<ref name="ftn514">Там же, стр. 2, 3.</ref>.}} И еще большее значение, ибо эти звезды изображают также ''семь ключей'' семи церквей или же, каббалистически, означают содалийские Мистерии. Впрочем, мы не будем задерживаться в обсуждении, но добавим, что другие египтологи также открыли, что семеричное строение человека было основной доктриной среди древних египтян. Франц Ламберт из Мюнхена, в ряде замечательных статей в ''«Сфинксе»,'' приводит неопровержимые доказательства своим заключениям из ''Книги Мертвых'' и других египетских рекордов. Для подробностей читатель должен обратиться к самим статьям, но следующая диаграмма, суммирующая заключения автора, является наглядным доказательством тождественности египетской Психологии с ''семеричным'' делением в «''Эзотерическом Буддизме».'' На левой стороне помещены каббалистические наименования соответствующих человеческих принципов, а на правой – иероглифические наименования с их пояснениями, как и на диаграмме Франца Ламберта. [[Файл:ЕПБ - ТД - Принципы человека в Каббале и Учении Египта.png|450px|center]] Это очень не дурное изображение числа «принципов» в Оккультизме, но весьма запутанное; это есть то, что мы называем семью «принципами» в человеке и что Дж. Мэсси называет «душами», давая ''Ego'' или Монаде, которое воплощается и «воскрешает», так сказать, при каждом рождении, то же наименование, что и египтяне, именно – «Обновленное». Но как может Руах<ref name="ftn515">По-видимому, существует путаница в умах западных каббалистов и продолжается она многие столетия. Они называют Руах (Дух) то что мы называем Кама Рупа; тогда как для нас Руах означает Духовную Душу Буддхи, а Нэфеш, четвертый принцип – Живую Животную Душу. Элифас Леви впадает в ту же ошибку. ''(В оригинале ссылка к Руах дана чуть ранее, в вышеприведённой таблице. – Прим. ред.)''</ref> (Дух) быть помещен в Кама Рупе? Что же говорит Бёмэ, этот – величайший ясновидец средних веков? {{ТП-цитата2|«Мы находим в Природе семь особых свойств, посредством которых эта единая Матерь создает все вещи [называемые им огонь, свет, звук (верхние три) и желание, горечь, страдание и вещественность, анализируя, таким образом, низшие своим собственным способом]; и все то, чем шесть форм являются духовно, тем седьмая [тело или вещественность] является по существу. Это и есть семь форм Матери всех Существ, из лона которой рождается все сущее в этом мире»<ref name="ftn516">''«Signatura Rerum»,'' XIV, парагр. 10, 14, 15; «''The Natural Genesis''», I, 317.</ref>.}} Затем: {{ТП-цитата2|«Создатель как бы породил самого себя в ''форме тварей,'' в теле этого Мира, в своих соответственных или Начальных Духах, и все звезды суть... силы Бога и все тело Мира состоит из семи соответственных или начальных духов»<ref name="ftn517">''«Aurora»,'' XXIV, 27.</ref>.}} Это есть передача мистическим языком нашей теософической доктрины. Но как можем мы согласиться с Дж. Мэсси, когда он утверждает, что: {{ТП-цитата2|«Семь Рас человека, которые были сублимированы и сделаны планетарными [?] в Эзотерическом Буддизме<ref name="ftn518">Воистину новости! Это заставляет нас опасаться, что лектор начал критиковать ''«Эзотерический Буддизм»,'' не прочтя его, ибо слишком много заблуждений в его замечаниях об этом труде.</ref>, могут быть найдены в Бундахиш, как (1) земные люди; (2) водяные люди; (3) люди с ушами на груди; (4) люди с глазами на груди; (5) люди об одной ноге; (6) люди с крыльями летучей мыши; (7) люди с хвостами»<ref name="ftn519">«Семь Душ Человека:», стр. 26, 27.</ref>.}} Каждое такое описание, несмотря на его аллегоричность и даже искажение в позднейшей форме, есть отзвук Сокровенного Учения. Все они относятся к до-человеческой эволюции «водяных людей, страшных и злых», созданных Природою, ''лишенной помощи,'' на протяжении миллионов лет, как это было уже изложено. Но мы категорически опровергаем утверждение, что «эти существа никогда не были настоящими расами», и отвечаем на него ссылкою или указанием на Архаические Станцы. Легко предположить и сказать, что наши «наставники ошибочно приняли эти тени Прошлого за человеческие и духовные», но гораздо труднее доказать, что «они не существуют и никогда не существовали. Утверждение это должно навсегда остаться равносильным заявлению Дарвина, что человек и человекообразная обезьяна имели одного общего пифекоидного предка. То, что лектор рассматривает в египетском ''«Ритуале»,'' как «способ выражения» и ничего больше, мы принимаем, как нечто, совершенно иное и имеющее важное значение. Вот один пример: ''«Ритуал, Книга Мертвых» ''гласит: {{ТП-цитата2|«Я есмь мышь». «Я есмь ястреб». «Я есмь обезьяна»... «Я есмь ''крокодил, душа которого происходит от'' ЛЮДЕЙ»... «''Я есмь душа богов''»<ref name="ftn520">Там же, стр. 26.</ref>.}} Лишь две последние фразы объяснены лектором, который говорит, мимоходом, «т. е., как вид разума», а последняя означает – «Гор или Христос, как результат всего». Оккультная Доктрина отвечает: это означает нечто гораздо большее. Прежде всего, оно дает подтверждение Учения, что, в то время, как человеческая Монада в Первом Круге прошла на Глобусе А и на других, через все три Царства – минеральное, растительное и животное – в этом нашем Четвертом Круге все млекопитающиеся произошли от Человека, если только полу-эфирная, многообразная тварь первых двух Рас, с ''человеческой'' Монадой в ней, может быть рассматриваема, как Человек. Но она должна быть названа так, ибо на Эзотерическом языке, именно не форма из плоти, крови и костей, ныне называемая человеком, есть Человек, но внутренняя божественная Монада с ее многообразными принципами или аспектами. Впрочем, упомянутая нами лекция, несмотря на ее расхождение с ''«Эзотерическим Буддизмом»'' и с его учением, является красноречивым ответом для тех, кто пытались представить все это, как вновь изобретенную доктрину. А таких много в Европе, Америке и даже в Индии. Однако, между Эзотеризмом древних Архатов и тем, что ныне пережило в Индии среди немногих браминов, серьезно изучавших свою Тайную Философию, разница не так уже велика. Она, по-видимому, сосредоточена и ограничена вопросом порядка и эволюции космических и других принципов больше, нежели чем-либо другим. Во всяком случае, расхождение не больше, нежели созданное вечным вопросом догмы ''filioque,'' которая уже с восьмого столетия отделила римско-католическую церковь от более древней греческой, восточной. Тем не менее, несмотря на разницу в формах, в которых семеричная догма представлена, сущность ее налицо и о присутствии ее и значении в браманской системе можно судить на основании того, что говорит об этом один из индусских метафизиков и ученых Веданты: {{ТП-цитата2|«Истинная эзотерическая, семеричная классификация является одной из весьма важных, если и не самой важной, классификацией, получившей свое распределение от таинственного строения этого вечного прообраза. В связи с этим я также хочу упомянуть, что четверичная классификация претендует на одинаковое происхождение. Свет жизни, по-видимому, как бы преломляется в трехгранной призме Пракрити, имеющей три Гунам, в виде ее трех граней, и разделяется на семь лучей, которые развивают, с течением времени, семь принципов этой классификации. Прогресс развития являет некоторые точки тождественности с постепенным развитием лучей спектра. И тогда как четверичная классификация вполне достаточна для всех практических целей, эта истинная семеричная классификация имеет большое теоретическое и научное значение. Необходимо принять ее, чтобы объяснить некоторые виды феноменов, отмеченных оккультистами; и, может быть, она больше пригодна служить основанием для совершенной системы психологии. Она не есть особое достояние «Транс-Гималайской Эзотерической Доктрины». На самом деле, она имеет более тесную связь с браманским Логосом, нежели с Логосом буддистов. Чтобы лучше пояснить то, что я предполагаю, я могу указать здесь, что Логос имеет семь форм. Другими словами, существуют семь видов Логоса в Космосе. Каждый из них стал центральной фигурой одной из главных ветвей древней Религии Мудрости. Эта классификация не есть та семеричная классификация, которую мы приняли. Я делаю это утверждение, не опасаясь противоречия. Истинная классификация обладает всеми данными для научной классификации. Она имеет семь определенных принципов, которые соответствуют семи определенным состояниям Праджна или сознания. Она перебрасывает мост через пропасть между объективным и субъективным и указывает на таинственный ток кругооборота, которым проходит идеация. Семь принципов связаны с семью состояниями материи и с семью формами силы. Эти принципы гармонически распределены между двумя полюсами, определяющими границы человеческого сознания»<ref name="ftn521">''«The Theosophist»,'' 1887 (Мадрас), стр. 705, 706.</ref>.}} Вышеприведенное совершенно точно, исключая, может быть, одного пункта. «Семеричная классификация в Эзотерической Системе никогда не была представлена кем-либо из приверженцев последней (насколько это известно автору этого труда), как особое, исключительное достояние «Транс-Гималайской Эзотерической Доктрины», но лишь как сохранившаяся только в этой древней Школе. Она является достоянием Транс-Гималайской Доктрины не более, нежели Пред-Гималайского Эзотерического Учения, и есть просто общее наследие всех подобных Школ, завещанное Мудрецам Пятой Коренной Расы великими Сиддхами<ref name="ftn522">В Светашватара Упанишаде (357) Сиддха называются те, кто от рождения обладают «сверхчеловеческими» силами, так же, как и «знанием и равнодушием к миру сему». Однако, по Оккультным учениям, Сиддха суть Нирманакая или же «Духи» – в смысле индивидуального или ''сознательного ''духа – великих Мудрецов из сфер на высшем плане, нежели наш земной, которые добровольно воплощаются в смертные тела, чтобы помочь человеческой расе в ее восходящем продвижении. Отсюда их врожденное знание, мудрость и силы.</ref> Четвертой. Вспомним, что атланты стали страшными колдунами, прославленными ныне в стольких древнейших Манускриптах Индии, лишь ко времени их «Падения», что вызвало потопление их Материка. Утверждается лишь, что Мудрость, переданная «Божественными Существами» – рожденными через силы Крияшакти Третьей Расы до ее Падения и разделения полов – Адептами ранней Четвертой Расы, оставалась во всей ее первичной чистоте в некотором известном Братстве. Указанная Школа или Братство тесно связана с неким островом внутреннего моря, в существование его верят как индусы, так и буддисты, но для географов и востоковедов он является «мифическим», – и чем меньше будут говорить о нем, тем будет мудрее. Также нельзя признать, что упомянутая «семеричная классификация» имеет более тесную связь с браманским Логосом, нежели с буддистским Логосом, ибо как тот, так и другой тождественны, будет ли один Логос называться Ишвара или Авалокитешвара, Брама или Падмапани. Впрочем, все это весьма малые различия, более воображаемые, чем реальные фактически. Браманизм и буддизм, взятые с точки зрения их ортодоксальных аспектов, настолько же враждебны и непримиримы между собою, как вода и масло. Однако, каждая из этих обширных организаций имеет уязвимое место в своем построении. Тогда как даже в их Эзотерическом толковании обе они могут согласиться лишь, чтобы разойтись во мнении, но как только их соответствующие уязвимые пункты будут сопоставлены, всякое расхождение должно будет прекратиться, ибо обе организации окажутся стоящими на общем основании. «Ахиллесова пята» ортодоксального браманизма есть философия Адвайты, последователей которой благоверные называют «переодетыми буддистами»; тогда как в ортодоксальном буддизме этою пятою является северный мистицизм, как он представлен учениками философий Школы Иогачария Ариясанги и Махаяны, которые, в свою очередь, прозваны своими со-верователями «переодетыми ведантистами». Эзотерическая Философия обеих этих религий может являть лишь одно целое, если они будут тщательно анализированы и сопоставлены, ибо Готама Будда и Шанкарачария очень тесно связаны между собою, если верить традициям и некоторым Эзотерическим Учениям. Таким образом, разница между обеими будет заключаться, скорее, в форме, нежели по существу. Чрезвычайно мистическое рассуждение, полное семеричной символики, может быть найдено в ''Анугите''<ref name="ftn523">''«Священные Книги Востока»,'' VIII, 284, ''et seq.''</ref>. В ней брамин повествует о блаженстве того, кто перешел за пределы области иллюзии: {{ТП-цитата2|«Где вымыслы, как слепни и москиты, где горе и радость, как холод и жар, где разочарование – ослепляющая тьма, где скупость – хищные звери и пресмыкающиеся, где желание и гнев являются препятствующими».}} Мудрец описывает вход и выход из леса – символ продолжительности человеческой жизни – а также и самый лес<ref name="ftn524">Я предлагаю здесь следовать тексту, но не комментариям издателя, который принимает дословно объяснения Арджуны Мишра и Нилакантха. Нашим востоковедам никогда не приходит на ум, что. если туземный толкователь не был посвященным, то он и не мог объяснить правильно, если же он был таким посвященным, то он не мог выдать истину.</ref>: {{ТП-цитата2|«В этом лесу имеются семь больших деревьев [включая чувства, ум и понимание или Манас и Буддхи], семь плодов и семь гостей; семь убежищ, семь (форм) созерцаний и семь (форм) посвящений. Это есть описание леса. Этот лес полон деревьями, приносящими прекрасные цветы и плоды пяти окрасок».}} {{ТП-цитата2|«Чувства, - говорит комментатор, - ...называются деревьями, как носители плодов... радостей и горестей... ; гости олицетворяют собою силу каждого чувства – они получают вышеописанные плоды; места уединения есть деревья... под которыми гости находят убежище; семь форм созерцания есть исключение самости из семи функций, семи чувств и т. д., уже упомянутых; семь форм посвящения относятся к посвящению в высшую жизнь через отречение от как бы вам не принадлежащих действий каждого члена из этой группы семи»<ref name="ftn525">См. ''Чхандогия,'' стр. 219, и Комментарии Шанкара по этому поводу.</ref>.}} Это объяснение безвредно, хотя оно и неудовлетворительно. Продолжая свое изложение, брамин говорит: {{ТП-цитата2|«Этот лес полон деревьев, приносящих цветы и плоды четырех окрасок. Этот лес полон деревьями, приносящими цветы и плоды трех окрасок, а также и смешанных. Этот лес полон деревьями, приносящими цветы и плоды двух окрасок и прекрасных красок. Этот лес полон деревьями, приносящими цветы и плоды одного цвета, и они благоуханны. Этот лес полон [вместо семи] двумя большими деревьями, приносящими многочисленные цветы и плоды, неизъяснимых красок [ум и понимание – два высших чувства или по теософии Манас и Буддхи]. Там есть огонь [Высшая Самость], связанный с Браманом<ref name="ftn526">Здесь издатель поясняет, говоря: «Я предполагаю – посвященный Браману». Мы же отваживаемся утверждать, что «Огонь» или Самость есть истинная «Высшая Самость», «связанная», то есть, «''единая'' с Брамою, единым Божеством». «Самость» больше не отделяет себя от Вселенского Духа.</ref>, и имеющий добрый ум [или ''истинное знание,'' по утверждению Арджуны Мишра). И там есть топливо (именно) пять чувств [или человеческие страсти]. Семь (форм) освобождения от них есть семь (форм) посвящения. Качество есть плоды... Там... великие мудрецы получают гостеприимство. И после того как им было оказано почитание и они исчезли, другой лес засиял впереди, в котором разум есть древо, а освобождение – плод, и древо это обладает тенью (в форме) спокойствия, зависящего от знания, и имеет удовлетворение, заменяющее ему воду, и Кшетраджна<ref name="ftn527">«Высшая Самость», говорит Кришна в ''Бхагават Гите,'' стр. 102, ''et seq.''</ref> в себе вместо Солнца».}} Так все вышесказанное весьма ясно, и каждый теософ, даже самый несведущий, конечно, поймет эту аллегорию. Но, тем не менее, мы видим, как выдающиеся востоковеды в своих объяснениях сделали из этого совершенную мешанину. «Великие мудрецы, получающие гостеприимство», объяснены, как означающие чувства, которые отработав и ''не будучи связаны с самостью,'' наконец поглощаются ею». Но невозможно понять, если чувства «не связаны» с «Высшей Самостью», то, каким образом, могут они быть поглощены ею? Следовало бы представить как раз обратное, именно потому, что ''личные'' чувства тяготеют и стремятся соединиться с ''безличною Самостью,'' последняя, которая есть Огонь, и сжигает низшие пять чувств и тем самым очищает два высшие – «Ум и понимание» или высшие аспекты Манаса<ref name="ftn528">Так как Махат или Вселенский Разум рождается или проявлен первым, как Вишну, а затем, когда он падает в Материю и развивает самоосознание, становится эгоизмом, себялюбием, так и Манас являет двоякую природу. Он находится соответственно под влиянием Солнца и Луны, ибо, как говорит Шанкарачария: «Луна есть ум, а Солнце понимание». Солнце и Луна суть Божества нашего планетарного Макрокосма, и потому Шанкара добавляет, что «ум и понимание суть соответственные божества [человеческих] органов». (См. ''Брихадаранияка,'' стр. 521 ''et seq.)'' Вот почему, может быть, Арджуна Мишра говорит, что Луна и Огонь (Высшая Самость, Солнце) составляют Вселенную.</ref> и Буддхи. Это вполне очевидно из текста. «Великие мудрецы» исчезают, после того, как «им было оказано почитание». Кто же почитал их, если они (предполагаемые чувства) «не связаны с самостью»? Конечно, Ум; Манас (в данном случае, погруженный в ''шестое чувство),'' который не есть и не может быть Браманом, Высшей Самостью или Кшетраджна – Духовным Солнцем Души. В последнем, со временем, Манас сам должен раствориться. Он поклонялся «великим мудрецам» и оказывал гостеприимство ''земной'' мудрости; но как только «засиял иной лес» и осветил его, именно, Разум (Буддхи, седьмое чувство, но шестой принцип) превращается в ''Древо –'' то Древо, плод которого есть освобождение – и оно, в конце концов, уничтожает самый корень Ашваттха древа, символа ''жизни'' и ее обманчивых радостей и удовольствий. И потому, те, кто достигают этого состояния освобождения, по словам этого вышеприведенного мудреца, «не имеют больше страха». В этом состоянии «конец не может быть усмотрен, ибо он простирается во все стороны». «Там всегда пребывают семь женщин», продолжает он свое повествование в фантастической форме. У этих женщин – которые, по мнению Арджуны Мишра, изображают Махат, Ахамкара и пять Танматр – лица всегда обращены вниз, ибо они являются препятствиями на пути духовного подъема. {{ТП-цитата2|«В этом самом [Брамане, Высшей Самости] семь совершенных мудрецов, вместе с их Начальниками... пребывают и снова исходят из того же. Слава, блеск и величие, озарение, победа, совершенство и мощь – эти семь лучей следуют за этим самым солнцем [Кшетраджна, Высшая Самость]… Те, желания которых укрощены [не эгоистичны]... грехи которых [страсти] сожжены покаянием, погружая самость в Высшую Самость<ref name="ftn529">«Тело в душе», по выражению, приписываемому Арджуне Мишра, или, вернее, «Душа в духе»; а на более высоком плане развития – Самость или Атман во Вселенской Самости.</ref>, они посвящают себя Браману. Те люди, кто понимают лес Знания [Браман или Высшая Самость], восхваляют спокойствие. И, устремляясь к этому лесу, они [пере]воплощаются так, чтобы не утерять мужества. Таков в действительности этот священный лес... И понимая это, они [мудрецы] действуют (соответственно), направляемые Кшетраджною».}} Ни один переводчик, среди западных востоковедов, еще не усмотрел в вышеприведенной аллегории ничего более высокого, нежели мистерии, связанные с ритуальными жертвоприношениями, покаяниями или аскетическими церемониями и Хатха Йогу. Но тот, кто понимает символические изображения и слышит голос ''Высшей Самости в себе,'' увидит в этом нечто гораздо более высокое, нежели просто ритуализм, несмотря на то, что он может часто ошибаться в малых деталях этой философии. Здесь мы должны позволить себе последнее замечание. Ни один истинный теософ, от самого невежественного до самого просвещенного, не должен претендовать на непогрешимость того, что он может сказать или написать об оккультных вопросах. Главный пункт в том, чтобы признать, что во многих отношениях, в классификации космических или человеческих принципов, в добавлении к ошибкам в порядке эволюции и, в особенности, в метафизических вопросах, те из нас, кто претендуют учить других, более невежественных, нежели мы сами – все могут ошибаться. Эти ошибки были сделаны в ''«Разоблаченной Изиде», в «Эзотерическом Буддизме», в «Человеке»,'' в ''«Магии Черной и Белой»'' и т. д., и, вероятно, не одна ошибка будет найдена в настоящем труде. Это неизбежно. Ибо для того, чтобы не только большой, но даже малый труд на такие отвлеченные темы, был лишен ошибок и описок, он должен быть написан от первой до последней страницы великим Адептом, если и не Аватаром. Тогда только могли бы мы сказать – «это, поистине, труд без греха и пятна на нем»! Но пока артист несовершенен, как может быть совершенным его труд? «Бесконечны поиски Истины!» Будем любить ее и стремиться к ней ради нее самой, но не ради славы или выгоды, которые малейшая доля откровения ее может принести нам. Ибо кто из нас может претендовать на обладание ''полной'' истиной даже в малых учениях Оккультизма? Нашею главною целью в настоящем вопросе было доказать, что семеричная, доктрина, или семеричное деление строения человека, была весьма древним учением и не была изобретена нами. Это было выполнено успешно, ибо мы поддержаны в этом сознательно и бессознательно большим числом древних, средневековых и современных писателей. Что сказано первыми, было сказано хорошо; и что повторяли последние, обычно было искажено. Например, прочтите Фрагменты Пифагора и изучите семеричного человека, как он представлен его преподобием Дж. Оливером, ученым масоном в его ''«Треугольнике Пифагора»,'' где он говорит следующее: {{ТП-цитата2|«Теософическая философия... насчитывает семь свойств [или принципов] в человеке – именно:}} {{ТП-цитата2|(1) Божественный, золотой человек.}} {{ТП-цитата2|(2) Внутреннее святое тело из огня и света, подобное чистому золоту.}} {{ТП-цитата2|(3) Элементальный Человек.}} {{ТП-цитата2|(4) Меркуриальный... райский человек.}} {{ТП-цитата2|(5) Человек, душа которого обладает качествами Марса.}} {{ТП-цитата2|(6) Человек качества Венеры, стремящийся к внешнему желанию.}} {{ТП-цитата2|(7) Солнечный человек [свидетель и] исследователь всех Божьих чудес {Мироздания].}} {{ТП-цитата2|«Они также имели семь начальных духов или сил природы»<ref name="ftn530">''Ор. cit.,'' стр. 179.</ref>.}} Сравните это спутанное изложение и распределение западной теософической философии с позднейшими теософическими объяснениями Восточной Школы Теософии и затем решите, которое из них правильнее. Истинно: {{poemx1|| «Премудрость построила себе дом, Вытесала ''семь столбов''<ref name="ftn531">''Притчи,'' IX, 1.</ref> своих» }} Что же касается до обвинения, что наша Школа не приняла семеричную классификацию браминов, но запутала ее, то это совершенно несправедливо. Для начала скажем, что «Школа» есть одно, а толкователи ее (для европейцев) совершенно иное. Последние должны сначала выучить азбуку практического Восточного Оккультизма, прежде чем они смогут правильно понять страшно сложные классификации, основанные на семи определенных состояниях Праджна или Сознания; а поверх всего усвоить вполне, что ''есть'' Праджна в восточной Метафизике. Дать западному ученику эту классификацию, значит, заставить его предположить, что он может дать себе отчет в происхождении сознания, путем объяснения процесса, через который он достиг известного знания, хотя бы ''лишь одного из состояний этого сознания;'' другими словами, заставить его объяснить нечто, что он знает на ''этом'' плане с помощью того, что он абсолютно не знает на других планах; то есть, направить его от духовного и психологического непосредственно к онтологическому. Вот почему первоначальная древняя классификация была принята теософами – хотя, в действительности, их существует множество. После того, как такое огромное количество независимых свидетелей и доказательств было представлено на общественный суд, было бы бесполезно утруждать себя добавочным перечислением их из богословских источников. Семь главных грехов и семь добродетелей христианской системы гораздо менее философичны, чем даже семь либеральных и семь проклятых наук – или же семь магических искусств гностиков. Ибо одно из последних сейчас предложено людям и оно изобилует опасностями, как для настоящего времени, так и для будущего. Современное наименование его есть ''гипнотизм,'' употребляемый учеными и невежественными материалистами, при общем неведении семи принципов, оно скоро станет ''сатанизмом'' в полном значении этого термина. {{примечания|title=}} 5gu64qha6psenxjz6c4hap034j1swfs Тайная доктрина (Блаватская; Рерих)/Том 2/Ч. 2/Отд. 8/B 0 1226375 5730396 5729298 2026-07-14T19:36:23Z Vladis13 49438 5730396 wikitext text/x-wiki {{Тайная доктрина (Блаватская; Рерих) | том = 2 | часть = 2 | станца = | шлока = | отдел = 8 | глава = B }} === Отдел VIII === <center><big>B</big></center> {{heading|45|Падение креста в материю}} Тех, кто намеревались бы оспаривать этот символ Пифагора, возражая, что пока не установлено, в какой период древних времен впервые появился нуль – особенно же в Индии – мы просим прочесть ''«Разоблаченную Изиду»''<ref name="ftn279">Том II, стр. 299, 300.</ref>. Допуская в интересах обсуждения, что древний мир не был знаком с нашими способами вычисления или же с арабскими цифрами – хотя, на самом деле, мы знаем обратное – однако, идея круга и диаметра налицо, чтобы доказать, что это было первым символом в Космогонии. Еще до появления Триграмм Фу-си, Ян – единицы и Инь – двоичности, {| align=center |- align=center | <nowiki>|</nowiki> | ¦ |-align=center | Ян | Инь |} довольно искусно объясненных Элифасом Леви<ref name="ftn280">''«Догма и Ритуал Высокой Магии»,'' I, 124; Также и в «''Цан-дун-чжи''», сочинение Вэй-ба-яна.</ref>, Китай имел своего Конфуция и своих таоистов. Первый вписывает «Великую Крайность» внутрь круга с горизонтальной линией поперек; последний помещает три концентрических круга под большим кругом, тогда как мудрецы Сунг изображали «Великую Крайность» в верхнем круге, а Небо и Землю в двух нижних и меньших кругах. Ян и Инь значительно позднейшее измышление. Платон и его школа никогда иначе не понимали Божество, несмотря на многие эпитеты, даваемые им «Богу Превышнему» ({{lang|grc|ό έπί πάσι θεός}}). Платон, будучи посвященным, не мог верить в личного Бога – гигантскую тень человека. Его эпитеты «Монарха» и «Законодателя Вселенной» носят отвлеченный смысл, ясный каждому оккультисту, верящему не менее любого христианина в Единый Закон, управляющий Миром, и, в то же время, признающему его как непреложность. Как говорит Платон: {{ТП-цитата2|«3а пределами всех ''конечных'' существований и ''второстепенных'' причин, всех законов идей и принципов существует Разум или Ум ({{lang|grc|νοΰς}}) первичный принцип всех принципов. Высочайшая Идея, на которой основаны все прочие Идеи...''ультимативная'' субстанция, ''из которой все сущее имеет свое бытие и сущность''. Первичная и действенная Причина всего порядка и гармонии, и красоты, и совершенства, и блага, которые наполняют Вселенную».}} Этот Разум в силу своего превосходства и совершенства называется «Превысшее Благо»<ref name="ftn281">''«Христианство и Греческая Философия»'' Коккера, XI, стр. 377.</ref>, «Бог» {{lang|grc|ό θεός}} и «Бог Превышний». Эти слова относятся, как сам Платон указывает, ни к «Создателю», ни к «Отцу» наших современных монотеистов, но к ''Идеальной'' Абстрактной Причине. Ибо, как говорит он: «Этот θεός, «Бог Превышний», не ''есть истина или разум,'' но Отец этого» и его Первичная Причина. Неужели Платон, величайший ученик древнейших мудрецов и сам Мудрец, для которого единой целью в жизни было достижение Истинного Знания, неужели он мог когда-либо верить в Божество, проклинающее и осуждающее людей навеки за малейший вызов?<ref name="ftn282">Вопль отчаяния, вырвавшийся у графа де Монлозье, в его ''«Тайнах Человеческой Жизни»'' (Стр. 117) есть ручательство того, что Причина «Превосходности и Добра», которая согласно предположению Платона, наполняет Вселенную, не есть ни его Божество, ни ''наш'' Мир. «При виде такого величия, противопоставленного такому страданию, ум, начинающий наблюдать это обширное целое, представляет себе ни весть какое великое божество, ''которое, еще более величественное и более требовательное'' Божество как бы раздробило на куски и рассеяло осколки его по всей Вселенной». Еще «более величественное и еще более требовательное Божество», нежели Бог Мира сего и, который считается таким «благим» – есть Карма. И это истинное Божество ясно показывает, что меньший, наш ''внутренний Бог'' (личный в данном случае) не имеет силы остановить мощную руку этого еще более величественного Божества – Причину, пробужденную нашими поступками, порождающую меньшие причины, – которое называется Законом Воздаяния.</ref>. Конечно, не он, считавший лишь тех истинными философами и искателями истины, которые обладали знанием ''истинно-существующего'' в противоположение к лишь кажущемуся; и'' вечно-существующего ''в противоположение к ''преходящему;'' и того, что существует ''постоянно'' в противоположение к тому, что растет, исчезает, развивается и уничтожается попеременно<ref name="ftn283">См. ''«Разоблаченную Изиду»,'' I, XII и XVIII.</ref>. Спейсипп и Ксенократ были его последователями. Единый, изначальный не имел ''бытия'' в смысле, придаваемом ему смертными людьми. {{lang|grc|Τίμιον}} (почитаемый) пребывает в центре, как и в окружности, но это лишь ''отображение'' Божества – Мировая Душа<ref name="ftn284">Стобей, ''«Екклесиаст»,'' I, 826.</ref> – план площади круга. Крест и круг являются универсальным представлением – и таким же старым, как сам человеческий разум. Они стоят во главе перечня длинных рядов, так сказать, международных символов, которые весьма часто выражали великие научные истины, помимо их непосредственного касания к психологическим и даже физиологическим тайнам. Сказать, как это делает Элифас Леви, что Бог, всемирная Любовь, заставил мужскую Единицу вырыть бездну в Женственной Двойке или Хаосе и, таким образом, явил Мир, значит ничего не объяснить. Помимо того, что представление это грубо, оно не устраняет трудности представления этого, без утраты почитания к слишком человеческим способам Божества. Именно, чтобы избежать подобных антропоморфических представлений, Посвященные никогда не употребляли эпитет «Бог» для обозначения Единого и Не имеющего себе Второго Принципа во Вселенной; и в этом, будучи верными древнейшим традициям Сокровенного Учения всего Мира – они отрицают, что подобная несовершенная и часто не очень чистая работа могла когда-либо быть явлена Абсолютным Совершенством. Нет необходимости упоминать здесь о еще больших метафизических трудностях. Между спекулятивным атеизмом и идиотичным антропоморфизмом должны существовать философская середина и соглашение. Присутствие Невидимого Принципа во всей Природе и высочайшее проявление его на Земле ― Человек, один лишь может помочь разрешить эту задачу, являющуюся проблемой математика, λ которого вечно должен ускользать от нашей земной алгебры. Индусы пытались разрешить ее посредством своих Аватаров, христиане ''думают,'' что они разрешили ее своим единым божественным Воплощением. Экзотерически – те и другие ошибаются. Эзотерически – те и другие весьма близки к истине. Среди Апостолов западной религии, один лишь Павел, по-видимому, понял – если и не открыл на самом деле – архаическую тайну креста. Что же касается до остальных, которые, путем объединения и индивидуализирования Всемирного Присутствия, синтезировали его одним символом – центральной точки в кресте, – показали этим самым, что они никогда не понимали истинный дух учения Христа, но скорее унизили его во многих отношениях своими ошибочными толкованиями. Они забыли дух этого всемирного символа и эгоистически монополизировали его – точно бы Беспредельное и Бесконечное могло быть когда-либо ограниченным и обусловленным одним проявлением, индивидуализированным в одном человеке или даже в одном народе. Четыре конца {{fs|120%|×}}, или равноконечного креста и Герметического креста, указующие на четыре части света, хорошо были поняты мистическими умами индусов, браминами и буддистами многие сотни лет до того времени, когда о нем узнали в Европе, ибо символ этот был принят и сейчас находим во всем мире. Они изогнули концы креста и сделали из него свою Свастику {{fs|120%|࿗}}, которая является сейчас магическим жезлом монголов-буддистов<ref name="ftn285">Свастика несомненно является одним из древнейших символов Древних Рас. В наше столетие, говорит К. Р. Г. Маккензи ''(«Royal Masonic Cyclopaedia»),'' Свастика «пережила в форме молоточка» в Масонском Братстве. Среди многих «значений», данных автором, мы не встречаем самого важного, по всей вероятности, масоны не знают его.</ref>. Это означает, что «центральная точка» не ограничивается одним индивидом, хотя бы и совершенным; что Принцип (Бог) находится в человечестве, и человечество, так же как и все остальное, находится в Нем подобно каплям в океане, четыре конца, будучи направлены к четырем частям Света, следовательно, теряются в Беспредельности. Сказано, что Исарим, Посвященный, нашел в Хеброне на мертвом теле Гермеса хорошо известную смарагдовую табличку, которая, как говорится, содержала всю суть Герметической Мудрости. На ней, среди других, были начертаны следующие изречения: {{ТП-цитата2|«Отдели Землю от Огня, тонкую форму от плотной...»}} {{ТП-цитата2|«Восходи... от Земли к небу, и затем снова сойди на Землю».}} Загадка креста заключается в этих словах и его двоякая тайна разрешена – для оккультиста. {{ТП-цитата2|«Философский крест, две линии, идущие в противоположных направлениях, горизонтальная и перпендикулярная, высота и широта, который Божество, геометрически, разделяет в пересекающейся точке, образуя, таким образом, как магическую, так и научную четверицу, когда крест этот вписан в совершенный квадрат, он есть основа оккультиста. В его мистических пределах заключается главный ключ, открывающий дверь каждой науки, как физической, так и духовной. Он символизирует наше человеческое существование, ибо круг жизни окружает четыре точки креста, изображающие в порядке последовательности – рождение, жизнь, смерть и бессмертие <ref name="ftn286">«''Разоблаченная Изида»,'' I, 506.</ref>.}} {{ТП-цитата2|«Привяжи себя», говорит алхимик, «к четырем буквам четыреугольника, расположенного следующим образом. Буквы Неизреченного Имени находятся там, хотя, может быть, сначала ты и не различишь их. Непередаваемая аксиома каббалистически заключена в нем и это есть то, что называется учителями магическим арканом»<ref name="ftn287">Там же, стр. 506.</ref>.}} Еще: {{ТП-цитата2|«Тау {{fs|120%|T}} и астрономический крест Египта {{fs|120%|⨁}} бросаются в глаза в нескольких галлереях, уцелевших среди развалин в Паленке. На одном ''барельефе ''во дворце в Паленке, на западной стороне можно видеть Тау, высеченное, как иероглиф, прямо под сидящей фигурой. Стоящая фигура, которая наклоняется над первой, изображена как накрывающая ее голову левою рукою покрывалом посвящения, тогда как правая рука фигуры поднята, а указательный и средний палец указывают на небо. Положение это есть, именно, точное положение христианского епископа, дающего свое благословение, или то, в котором часто изображается Иисус во время Тайной Вечери»<ref name="ftn288">Там же, стр. 572.</ref>.}} Египетский Иерофант имел квадратный головной убор, который он должен был всегда носить во время исполнения своих обязанностей. Армянские священники и по настоящее время носят квадратные шапки. Совершенный Тау – образованный из перпендикуляра (нисходящий мужской луч) и горизонтальной линии (Материя, женское начало) – и мировой круг были атрибутами Изиды, и лишь после смерти египетский крест полагался на грудь мумии. Утверждение, что крест есть чисто христианский символ, введенный после нашей эры, действительно странно, когда мы видим Иезекиила, клеймящего лбы людей Иудеи, которые страшились Господа<ref name="ftn289">''Иезикиил,'' IX, 4.</ref> ''signum Thau, как'' это указано в переводе Вульгаты. В древние времена у евреев этот знак обозначался так [[Файл:Krest na boku.png]], но на подлинных египетских иероглифах, как точный христианский крест {{fs|120%|†}} (Тат – эмблема устойчивости). В ''Откровении'' «Альфа и Омега» – Дух и Материя – первый и последний, накладывает печать имени своего Отца на лбы ''избранных.'' Моисей<ref name="ftn290">''Исход,'' XII, 22.</ref> повелевает своему народу отмечать свои ''дверные косяки'' и ''притолоки'' кровью, чтобы «Господь Бог» не ошибся и не поразил кого-либо из избранного им народа, вместо осужденных египтян. И этот знак есть Тау! – тождественный египетский крест с рукоятью, талисман, половиною которого Гор воскрешал мертвых, как это показано на разбитой скульптуре в Филах. Достаточно было сказано о Свастике и Тау, Воистину, крест может быть отнесен в самую глубь неисчислимых архаических времен. Его тайна скорее усугубляется, нежели проясняется, ибо мы находим его повсюду, на статуях Острова Пасхи, в древнем Египте, в Центральной Азии, высеченным на скалах, и как Тау и Свастику в дохристианской Скандинавии! Автор ''«The Source of Measures''» останавливается в недоумении перед бесконечной тенью, которую он отбрасывает назад, в древние времена, и не в состоянии проследить его и отнести к какому-либо определенному народу или человеку. Он указывает, что Таргумы, переданные евреями, затемнены переводом. В ''Книге Иисуса Навина''<ref name="ftn291">VIII, 2.</ref>, если прочесть ее на арабском языке, и в ''Таргуме Ионафана'' сказано: «А Царя Гайского он ''распял'' на Древе». {{ТП-цитата2|«Перевод семидесяти толковников останавливается перед ''двойным словом'' или ''крестом. (Wordsworth'' об Иисусе Навине)... самое странное выражение этого порядка содержится в Книге ''Чисел'' (XXV, 4), где оно читается по ''Onkelos'' [?], как: ''«Распни их перед Господом (Иеговою) против солнца».'' Здесь слово {{lang|he|צקי}} означает ''пригвоздить,'' правильно переданное (Фюрст) Вульгатой, как ''распинать.'' Само построение этой фразы мистично»<ref name="ftn292">''Ор. cit.,'' стр. 204.</ref>.}} Так оно и есть, но дух этой фразы всегда был плохо понят. «Распять перед (не против) Солнцем» есть фраза, употреблявшаяся при Посвящении. Она пришла из Египта, но ее начало в Индии. Тайна может быть разгадана лишь через поиски ее ключа в Мистериях Посвящения. В Египте Посвященный Адепт, успешно прошедший через все испытания, не ''пригвождался,'' но просто ''привязывался'' на ложе, в форме Тау {{fs|120%|T}}, а в Индии в форме Свастики, без четырех добавочных продлений, ({{fs|150%|+}} не {{fs|100%|卐}}), затем его погружали в глубокий сон – «Сон Силоама», как посейчас называется этот сон среди Посвященных в Малой Азии, в Сирии и даже в верхнем Египте. Его оставляли в этом состоянии три дня и три ночи, и в течение этого времени его Духовное ''Ego,'' как утверждалось, «собеседовало» с «Богами», сходило в Гадес, Аменти или Паталу – смотря по стране – совершая дела милосердия среди невидимых Существ, безразлично, будь-то души людей или стихийные духи; при чем тело его все время оставалось в храмовом святилище или подземной пещере. В Египте тело помещалось в Саркофаге, в Покое Царя, в Пирамиде Хеопса и переносилось во время ночи, приближающегося третьего дня, ко входу галереи, где в известный час лучи восходящего солнца падали прямо на лицо, погруженного в транс кандидата, который просыпался, чтобы быть посвященным Озирисом и Тотом, Богом Мудрости. Пусть читатель, сомневающийся в этом утверждении, изучит еврейские оригиналы, прежде чем отрицать. Пусть он обратит внимание на наиболее показательные египетские ''барельефы.'' Особенно на один из находящихся в храме в Филах, изображающий сцену ''Посвящения.'' Два Бога-Иерофанта, один с головою ястреба (Солнце), другой с головою Ибиса (Меркурий, Тот, Бог Мудрости и Оккультного Знания, сподвижник Озириса-Солнца), стоят над телом только что посвященного кандидата. Они льют на его голову двойную струю «воды» (Воды Жизни и Нового рождения), при чем струи пересекаются в форме креста и полны малых крестов – Тау. Это аллегория пробуждения кандидата, который отныне становится Посвященным, когда лучи утреннего Солнца, Озириса, ударяют ему в темя; его тело, находящееся в трансе, помещено на деревянном Тау так, чтобы получить эти лучи. Затем появлялись Иерофанты Посвящающие и произносились священные слова, видимо обращенные к Солнцу-Озирису, в действительности же, к внутреннему Духу-Солнцу, озаряющему вновь рожденного человека. Пусть читатель поразмыслит над связью Солнца с крестом от самых древнейших времен в его двояком значении, мощи зарождающей и духовно возрождающей. Пусть он исследует гробницу Бэт-Оксли в царствовании Рамзеса II, где он найдет кресты во всех видах и положениях, также на троне этого повелителя и, наконец, на фрагменте, изображающем поклонение Бакхан-Алэарэ и находившемся в зале предков Тутмеса III, сохраняемом теперь в Национальной Библиотеке Парижа. В этой замечательной скульптуре и росписи виден диск Солнца, излучающий свои лучи на крест с кругом, в виде рукояти, помещенный над крестом, точными копиями которого являются кресты Голгофы. Древние Манускрипты упоминают их, как «жестокие ложа тех, кто находились в [духовных] трудах, в ''действии, которое давало им рождение».'' Множество подобных крестообразных «лож», на которых помещался и скрывался кандидат, погруженный в смертоподобный транс, при окончании своего высочайшего Посвящения, были найдены в подземных помещениях египетских храмов после их разрушения. Достойные и святые Отцы, типа Кирилла и Феофила, употребляли их широко, предполагая, что они были принесены и скрыты здесь кем-либо из новых обращенных. Один лишь Ориген и после него Климент Александрийский и другие бывшие Посвященные знали лучше. Но они предпочитали хранить молчание. Так же пусть читатель прочтет индусские «басни», как называют их востоковеды, и запомнит аллегорию о Вишвакарме, Созидающей Силе, Великом Зодчем Мира, называемом в ''Риг-Веде'' «Всевидящим Богом», который «приносит себя в жертву самому себе». Духовные ''Ego'' смертных одной с ним сущности, потому ''едины с ним.'' Запомним, что он именуется Дэва-вардхика, «Строитель-Богов», именно он привязывает Солнце, Сурия, своего зятя на его станке – в экзотерической аллегории, но по эзотерическому преданию на свастике, ибо на Земле он является Иерофантом-Посвящающим – и отрезает часть его яркости. Запомните также, что Вишвакарма есть сын Йога-Сиддха, т. е., священной мощи Йоги, и мастер «огненного оружия», магического Агниястра<ref name="ftn293">См. ''«Классический Индусский Словарь''» Даусона.</ref>. Рассказ этот дан полностью в другом месте. Автор каббалистического труда, так часто приводимого, спрашивает: {{ТП-цитата2|«Теоретическое употребление распятия должно было тогда иметь некоторое касание с олицетворением этого символа [построения Сада Рая, символизированного распятым человеком]. Но какое? И что именно изображающее? Символ этот был символом начала измерений, изображающим ''творящий закон'' или ''план.'' Что на самом деле могло практически означать настоящее распятие, что касается до человечества? Между тем, тот факт, что он рассматривался, как образ какого-то таинственного действия той же самой системы, ясно из самого факта пользования им. Таинственное действо этих числовых величин кажется все более и более глубоким – [символ отношения, существующего между 113:355 с 20612:6561 представлен, ''распятым'' человеком]. Они явлены действующими не только в Космосе, но... по симпатии, они видимо вырабатывают условия, относящиеся к невидимому и духовному миру, и пророки, по-видимому, знали об этих связующих звеньях. Размышление должно еще углубиться, если принять в соображение, что мощь ''точного'' выражения закона посредством чисел, ясно определяющих систему, не была ''случайностью'' языка, но была самой ''сущностью'' его и его ''первичного органического построения;'' потому ни язык, ни математическая система, связанные с ним, не могли быть изобретением человека, если только и то и другое не было ''основано на прежнем языке, вышедшем впоследствии из употребления''<ref name="ftn294">''The Source of Measures»,'' стр. 204.</ref>».}} Автор доказывает эти пункты в дальнейших разъяснениях и открывает тайный смысл нескольких повествований, взятых в их мертвой букве, доказывая, что вероятно {{lang|he|איש}}, человек,'' было ''изначальным'' словом: {{ТП-цитата2|«Самым первым словом во владении евреев, кто бы они ни были, чтобы передать посредством звука представление о ''человеке. Основанием'' этого слова от начала было 113 [числовое значение этого слова] и носило в себе элементы космической проявленной системы»<ref name="ftn295">Там же, стр. 205.</ref>.}} Это доказывается индусским Виттоба, аспектом Вишну, как уже было указано. Образ Виттобы, даже до знаков гвоздей на ногах<ref name="ftn296">См. «''Индусский Пантеон''» Мура, где левая нога Виттобы носит на его – ваянном изображении знак от гвоздей.</ref>, есть образ ''распятого Иисуса'' во всех деталях, исключая креста. Что этим предполагался ''человек,'' доказывается еще тем фактом, что Посвящаемый ''возрождался'' после своего ''распятия ''на ''Древе Жизни.'' Это «Древо» теперь стало экзотерически – вследствие употребления его римлянами, как орудия пытки и невежества ранних христианских изобретателей – ''древом смерти!'' Итак, одно из семи эзотерических значений, которое подразумевалось под тайной распятия мистиками, изобретателями этой системы – разработка и принятие которого должно быть отнесено к самому началу установления Мистерий – раскрывается в геометрических символах, содержащих историю эволюции человека. Евреи, – чей пророк, Моисей, был так сведущ в эзотерической Мудрости Египта, и который воспринял их систему чисел, заимствованную ими от финикиян и позднее от других язычников, которым они теперь обязаны большею частью своего каббалистического мистицизма, – весьма искусно применили космические и антропологические символы «языческих» народов к своим особым ''тайнам''-рекордам. Если христианское священство утеряло в настоящее время ключ к этому, то ранние составители христианских Мистерий были хорошо ознакомлены с Эзотерической философией и с еврейской оккультной метрологией и искусно пользовались ею. Таким образом, они взяли слово Эйш, одно из еврейских обозначений для понятия ''человек,'' и употребили его в сочетании со словом Шана или ''лунным'' годом, столь мистически связанным с именем Иегова, предполагаемым «Отцом» Иисуса, и воплотили мистическое представление в астрономическую величину и формулу. Первоначальная идея «распятого человека» в пространстве, конечно, принадлежит индусам. Мур доказывает это в своем ''«Индусском Пантеоне»,'' в гравюре, изображающей Виттобу. Платон принял ее в своем равноконечном кресте в пространстве {{fs|120%|×}}, «второй Бог, запечатлевший себя во Вселенной в форме креста»; также и Кришна представлен «распятым»<ref name="ftn297">См. ''Dr. Lundy, «Monumental Christianity»,'' рисунок 72.</ref>. Также это повторено в ''Ветхом Завете'' в любопытном предписании распинать людей перед Господом, Солнцем, – что есть вовсе не пророчество, но имеет прямое фаллическое значение. В этом самом труде, полном намеков на каббалистические значения, мы читаем следующее: {{ТП-цитата2|«В символе, головки гвоздей креста имеют форму прочной пирамиды, а самый стержень гвоздей форму суживающегося квадрата, оканчивающегося в виде обелиска или же фаллической эмблемы. Принимая во внимание положение ''трех'' гвоздей, прикрепляющих конечности человека к кресту, мы видим, что они образуют фигуру ''треугольника'' по одному гвоздю на каждом углу треугольника. Раны или ''стигматы'' на конечностях, конечно, числом четыре и обозначают ''квадрат''... Три гвоздя, с тремя ранами, составляют число шесть, означающее шесть плоскостей ''развернутого куба'' [что образует крест или форму человека, или семь, считая три горизонтальных и четыре вертикальных квадрата] на котором помещается человек; и это, в свою очередь, указывает на измерение окружности, перенесенное на края куба. ''Одна'' рана ног разделяется на ''две,'' когда ноги разъединены, вместе составляя в ''общем три,'' и ''четыре при разъединении'' или же семь в совокупности – еще одно и ''весьма священное [у евреев]'' женское основное число»<ref name="ftn298">''«Source of Measures»,'' стр. 52.</ref>.}} Таким образом, тогда как фаллическое или половое значение «гвоздей распятия» доказано путем геометрического и числового толкования, мистическое значение распятия приведено выше в кратких замечаниях на это в связи с его отношением к Прометею. Прометей еще другая жертва, ибо он распят на Кресте Любви, на скале человеческих страстей, он жертва в силу своей преданности идее развития духовного элемента в Человечестве. Итак, изначальная система, двойной глиф, заключающийся в идее креста, не есть «человеческое изобретение», ибо Космическая Мыслеоснова и духовное представление Божественного ''Ego ''– человека, лежат в основании его. Позднее это расширилось в прекрасную идею, принятую и воспроизведенную в Мистериях, идею возрожденного человека, смертного, который, путем распятия плотского человека и его страстей на Прокрустовом ложе пыток, возрождался и становился бессмертным. Оставив позади тело животного человека, привязанного к кресту Посвящения, как пустую куколку, ''Ego''-Душа становилась свободной, как бабочка. Но позднее, вследствие постепенной потери духовности, крест в космогонии и антропологии стал лишь ''фаллическим символом.'' Среди эзотериков самых отдаленных времен, Вселенская Душа или ''Anima Mundi,'' материальное отображение Нематериального Идеала, была Источником Жизни всего сущего и Жизненного Принципа трех царств. Принцип этот был ''семеричен у'' философов герметистов, так же как и во всем древнем мире. Ибо он изображается в виде семеричного креста, ветви которого соответственно отвечают ''свету'', ''теплоте, электричеству, земному магнетизму, астральным излучениям, движению'' и ''разуму'' или, как некоторые называют это, самосознанию. Как мы уже сказали в ином месте, задолго до того, когда крест или его знак были приняты, как символы христианства, знак креста употреблялся, как знак, по которому Адепты и неофиты узнавали друг друга, при чем последние назывались ''Chrests –'' от ''Chrestos,'' человека скорби и горя. Элифас Леви говорит: {{ТП-цитата2|«Знак креста, принятый христианами, не принадлежит исключительно им. Он также каббалистичен и представляет собою противодействие и четверичное уравновесие элементов. Мы видим из оккультной версии ''Paternostei ... ''что первоначально было два способа выполнения его или, по крайней мере две, очень различные формулы для выражения его смысла: одна для священнослужителей и посвященных, другая, дававшаяся неофитам и профанам. Так например, посвященный, поднося руку к своему лбу, говорит: ''Тебе''; затем он добавляет – ''принадлежит''; и, неся руку к своей груди, добавлял – ''царство''; затем к левому плечу – ''справедливость''; и к правому плечу – и ''милосердие''. После чего он соединял обе руки, добавляя – во всех ''зарождающих циклах – Tibi sunt Malchut et Geburah et Chesed per Æonas –'' это есть абсолютно и высоко-каббалистический знак креста, смысл которого, вследствие профанации гностицизма, был совершенно ''утрачен ''воинствующей и официальной церковью»<ref name="ftn299">«''Догмы и Ритуалы Высокой Магии''», II, 88.</ref>.}} «Воинствующая и официальная церковь» сделала больше: овладев тем, что никогда не принадлежало ей, она взяла лишь то, что имел «профан» – каббалистический смысл ''мужского'' и ''женского'' Сефирота. Она не утеряла ''внутреннего'' или высшего смысла, ибо она никогда не имела его – несмотря на все прислуживание Элифаса Леви перед Римом. Знак креста, принятый латинской церковью, был от начала ''фалличным,'' тогда как греческий крест был крестом неофитов, ''Chrestoi.'' {{примечания|title=}} h56bvqfaw51u9e1hwpmaw3oe3uh37ux Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/152 104 1226441 5730450 5729421 2026-07-14T22:05:44Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730450 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №9}}№ 9. „Услышитъ ли полѣшукъ въ лѣсу свое имя, онъ, крестясь и читая молитву, съ ужасомъ ударится въ противоположную сторону, но ни за что не откликнется, думая, что это ''зоветъ'' его русалка, качающаяся на древесныхъ (особенно березовыхъ) вѣтвяхъ и заманивающая къ себѣ простодушнаго, чтобы защекотать его до смерти. Демонъ-красавица, съ зелеными волосами, нарочно перечисляетъ популярныя мужескія имена для того, чтобы попасть на имя приведеннаго въ лѣсъ какой-нибудь крайнею нуждой человѣка. Пока человѣкъ, названный по имени, не откликается, русалка съ нимъ ничего не подѣлаетъ“<ref>Ив. {{razr|Эремичъ}}. Очерки бѣлорусскаго полѣсья. Вильна, 1868, с. 47.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №10}}№ 10. Въ {{razr|Минской}} губ. „русалки, имѣющія видъ то красивыхъ, то ''безобразныхъ'' женщинъ, выходятъ на берегъ, заплетаютъ свѣтящіеся въ темнотѣ волосы, плетутъ и украшаютъ головы вѣнками. Въ это время опасно являться одному на берегъ рѣки или озера; особенно, если видны движущіеся ''огоньки'' и слышна тоскливая пѣеня. Заманятъ онѣ смѣльчака игрой безчисленныхъ огней, увлекутъ неотразимой силой печальной пѣсни, и онъ безвозвратно погибнетъ въ болотной трясинѣ или въ глубинѣ темныхъ водъ. На предсмертные крики его, жестокія обитательницы водяного царства будутъ отвѣчать злымъ хохотомъ“<ref>Этн. Обозр. 1890, № 4, с. 38, ст. {{razr|Ляцкаго}}.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №11}}№ 11. „Ты русалокъ не видала, а я видзѣу. Ены дужа ''пригожи''. Я по дзяреуни шоу зъ Иллей Митревымъ, а ена у няво на огородзѣ сидзиць, ''на заборѣ'' и такъ глядзиць быстрымъ глазомъ. А енъ идзець,—„Во! говориць: дзѣука моя пришла, я ей наказывау, (А енъ за дзѣукамъ гуляць дужа любіу). Я говорю: „брацець ты мой, енажь ''проклятая'' и грудзей нѣтуци, ена жъ ня баба!“ А енъ на мяня: „Во ты, брацець, захмѣлѣу! Какъ есь баба, али дзѣука моя“. Я стау заговоръ говориць, а енъ къ ней; ена ''на яблоню'', да какъ закрициць: „Кума! Кума!“ Енъ и проць пошоу. А зимой у Белой здѣхау и померъ, а я жіу остауся“<ref>Сборн. II Отдѣл. Ак. Н., т. 41, 1887, с. 198 (Бѣльск. у. {{razr|Смол}}. губ.).</ref>. Переходимъ къ {{razr|малорусскимъ}} свидѣтельствамъ о русалкахъ: {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №12}}№ 12. „''Русалки''—водяныя красавицы; ночью при лунѣ онѣ заходятъ на берегъ озеръ, рѣкъ, ручьевъ, нагія, ''въ вѣнкахъ'' изъ осоки и древесныхъ вѣтвей; онѣ садятся на травѣ, расчесываютъ косы или хороводы ведутъ. Иногда онѣ скрываются въ кустахъ, въ травѣ; |{{nop}} {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №9}}№ 9. „Услышит ли полешук в лесу свое имя, он, крестясь и читая молитву, с ужасом ударится в противоположную сторону, но ни за что не откликнется, думая, что это ''зовет'' его русалка, качающаяся на древесных (особенно березовых) ветвях и заманивающая к себе простодушного, чтобы защекотать его до смерти. Демон-красавица, с зелеными волосами, нарочно перечисляет популярные мужеские имена для того, чтобы попасть на имя приведенного в лес какой-нибудь крайнею нуждой человека. Пока человек, названный по имени, не откликается, русалка с ним ничего не поделает“<ref>Ив. {{razr|Эремич}}. Очерки белорусского полесья. Вильна, 1868, с. 47.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №10}}№ 10. В {{razr|Минской}} губ. „русалки, имеющие вид то красивых, то ''безобразных'' женщин, выходят на берег, заплетают светящиеся в темноте волосы, плетут и украшают головы венками. В это время опасно являться одному на берег реки или озера; особенно, если видны движущиеся ''огоньки'' и слышна тоскливая пееня. Заманят они смельчака игрой бесчисленных огней, увлекут неотразимой силой печальной песни, и он безвозвратно погибнет в болотной трясине или в глубине темных вод. На предсмертные крики его, жестокие обитательницы водяного царства будут отвечать злым хохотом“<ref>Этн. Обозр. 1890, № 4, с. 38, ст. {{razr|Ляцкого}}.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №11}}№ 11. „Ты русалок не видала, а я видзеу. Ены дужа ''пригожи''. Я по дзяреуни шоу з Иллей Митревым, а ена у няво на огородзе сидзиць, ''на заборе'' и так глядзиць быстрым глазом. А ен идзець, — „Во! говориць: дзеука моя пришла, я ей наказывау, (А ен за дзеукам гуляць дужа любиу). Я говорю: „брацець ты мой, енажь ''проклятая'' и грудзей нетуци, ена ж ня баба!“ А ен на мяня: „Во ты, брацець, захмелеу! Как есь баба, али дзеука моя“. Я стау заговор говориць, а ен к ней; ена ''на яблоню'', да как закрициць: „Кума! Кума!“ Ен и проць пошоу. А зимой у Белой здехау и помер, а я жиу остауся“<ref>Сборн. II Отдел. Ак. Н., т. 41, 1887, с. 198 (Бельск. у. {{razr|Смол}}. губ.).</ref>. Переходим к {{razr|малорусским}} свидетельствам о русалках: {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №12}}№ 12. „''Русалки'' — водяные красавицы; ночью при луне они заходят на берег озер, рек, ручьев, нагия, ''в венках'' из осоки и древесных ветвей; они садятся на траве, расчесывают косы или хороводы ведут. Иногда они скрываются в кустах, в траве; }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 6b5ab1jq8a1anyiaydouqv6dogfige8 Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/153 104 1226450 5730451 5729432 2026-07-14T22:06:10Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730451 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|всего чаще ихъ вызываетъ на землю заря. На зарѣ дѣвушки наши идутъ къ рѣкѣ за водой; бѣда неосторожной, которая забыла взять с собой полынь или любыстокъ (зорю). Русалка бросается на дивчину, спрашиваетъ у ней: „полынь или петрушка?“ Если та отвѣтитъ: полынь,—русалка убѣжитъ; если же: петрушка, водяная красавица защекочетъ до смерти земную и увлечетъ ее въ рѣку. При словѣ: полынь, русалка обыкновенно съ досадой отвѣчаетъ: „сама ты згинь“, а къ мужчинѣ: „самъ ты згинь; ты не мій!“ На слово петрушка русалка говоритъ: „ты моя душка!“ и потомъ щекочетъ. Нельзя знать навѣрно, каковы подводныя жилища этихъ красавицъ. Одни думаютъ, что онѣ живутъ тамъ въ гнѣздахъ, свитых изъ соломы и перьевъ, украденныхъ ими въ селѣ у поселянъ „на зеленой недѣлѣ“; другіе полагаютъ, что въ подводныхъ дворцахъ у нихъ, построенныхъ изъ морскихъ раковинъ, блещутъ жемчуги, яхонты, сребро и кораллъ. Русалки ''прелестны'' собой; онѣ блѣдны, но черты лица восхитительны, станъ волшебный, косы ниже колѣнъ. На Тройцынъ день онѣ выходятъ ''въ лѣсъ''; тамъ цѣлую недѣлю онѣ качаются по вѣтвямъ деревъ, поютъ, играютъ, бѣгаютъ по берегамъ рѣкъ и озера, катаются по росистой травѣ. Наканунѣ Духова дня бѣгаютъ ''во ржи'', хлопаютъ въ ладоши, хохочутъ. Многія изъ нашихъ малороссіянокъ, купаясь подъ „лотоками“ мельницъ, видали, какъ русалки, сидя на вертящемся мельничном колесѣ, чесали себѣ волосы, съ хохотомъ кидались съ колеса въ воду, шутя вертѣлись съ нимъ, и ныряли подъ мельницу съ криком: ''куку''!“<ref>[[w:Маркевич, Николай Андреевич|Н. {{razr|Маркевичъ}}]], [https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Обычаи,_повѣрья,_кухня_и_напитки_малороссіянъ.pdf Обычаи, повѣрья, кухня и напитки малороссіянъ]. Кіевъ, 1860. с. 80—82.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №13}}№ 13. „Въ часъ, когда вечерняя заря тухнетъ,… изъ {{razr|Днѣпровскихъ}} волнъ выбѣгаютъ вереницами погубившія свои души дѣвы; волосы льются съ зеленой головы на плечи; вода, звучно журча, бѣжитъ съ длинныхъ волосъ на землю, и дѣва свѣтится сквозь воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмѣхаются, щеки пылаютъ, очи выманиваютъ душу… она сгорѣла бы отъ любви, она зацѣловала бы… Бѣги, крещеный человѣкъ! Уста ея—ледъ, постель—холодная вода; она защекочетъ тебя и утащитъ въ рѣку. Катерина… не боится, безумная, русалокъ“<ref>[[w:Гоголь, Николай Васильевич|Н. В. {{razr|Гоголь}}]], [[Майская ночь, или Утопленница|Майская ночь]], гл. XIII.</ref>. |всего чаще их вызывает на землю заря. На заре девушки наши идут к реке за водой; беда неосторожной, которая забыла взять с собой полынь или любысток (зорю). Русалка бросается на дивчину, спрашивает у нее: „полынь или петрушка?“ Если та ответит: полынь, — русалка убежит; если же: петрушка, водяная красавица защекочет до смерти земную и увлечет ее в реку. При слове: полынь, русалка обыкновенно с досадой отвечает: „сама ты згинь“, а к мужчине: „сам ты згинь; ты не мий!“ На слово петрушка русалка говорит: „ты моя душка!“ и потом щекочет. Нельзя знать наверно, каковы подводные жилища этих красавиц. Одни думают, что они живут там в гнездах, свитых из соломы и перьев, украденных ими в селе у поселян „на зеленой неделе“; другие полагают, что в подводных дворцах у них, построенных из морских раковин, блещут жемчуги, яхонты, сребро и коралл. Русалки ''прелестны'' собой; они бледны, но черты лица восхитительны, стан волшебный, косы ниже колен. На Тройцын день они выходят ''в лес''; там целую неделю они качаются по ветвям дерев, поют, играют, бегают по берегам рек и озера, катаются по росистой траве. Накануне Духова дня бегают ''во ржи'', хлопают в ладоши, хохочут. Многие из наших малороссиянок, купаясь под „лотоками“ мельниц, видали, как русалки, сидя на вертящемся мельничном колесе, чесали себе волосы, с хохотом кидались с колеса в воду, шутя вертелись с ним, и ныряли под мельницу с криком: ''куку''!“<ref>[[w:Маркевич, Николай Андреевич|Н. {{razr|Маркевич}}]], [https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Обычаи,_поверья,_кухня_и_напитки_малороссиян.pdf Обычаи, поверья, кухня и напитки малороссиян]. Киев, 1860. с. 80—82.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №13}}№ 13. „В час, когда вечерняя заря тухнет,… из {{razr|Днепровских}} волн выбегают вереницами погубившие свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи; вода, звучно журча, бежит с длинных волос на землю, и дева светится сквозь воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехаются, щеки пылают, очи выманивают душу… она сгорела бы от любви, она зацеловала бы… Беги, крещеный человек! Уста ее — лед, постель — холодная вода; она защекочет тебя и утащит в реку. Катерина… не боится, безумная, русалок“<ref>[[w:Гоголь, Николай Васильевич|Н. В. {{razr|Гоголь}}]], [[Майская ночь, или Утопленница|Майская ночь]], гл. XIII.</ref>. }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 3ex24q9lrse3uhumj3wqdjuw9dya40m Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/154 104 1226456 5730452 5729440 2026-07-14T22:07:11Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730452 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №14}}№ 14. „Русалки живутъ въ водѣ, но въ извѣстное время въ году бѣгаютъ по лѣсамъ и по полямъ. Имѣютъ онѣ видъ маленькихъ дѣвочекъ, блѣдныхъ, почти прозрачныхъ, съ длинными русыми или зелеными волосами; но иногда показываются на прибрежныхъ вербахъ въ видѣ небольшихъ {{razr|звѣрьковъ}}: бѣлокъ, крысъ, или даже въ видѣ {{razr|лягушекъ}}, сидящихъ на кладочкахъ, гдѣ женщины моютъ бѣлье. Русалки любятъ качаться на вѣтвяхъ деревъ и нападаютъ въ лѣсахъ и въ поляхъ на неопытныхъ дѣвушекъ и парней, не имѣющихъ при себѣ любистка и полыни, а также нападаютъ и на своихъ матерей, особливо тогда, когда тѣ не поминаютъ ихъ въ субботу наканунѣ Троицы; напавъ, лоскочатъ ихъ до смерти“<ref>П. {{razr|Ивановъ}}, Народн. разсказы о домовыхъ и т. д., {{razr|Купянскаго}} у. 45 (Сборн. Харьк. Ист. Филол. Общ. 1893 г.).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №15}}№ 15. „''Русалки''—дѣти, умершія до крещенія. Живутъ онѣ ''въ водѣ и въ лѣсахъ'', гдѣ ихъ можно и теперь видѣть. Русалки-мальчики имѣютъ короткіе, рыжіе и курчавые волоса, а русалки-дѣвочки—ровные бѣлые волоса, въ видѣ льняныхъ волоконъ, и длинные до самой земли. Русалокъ видятъ въ лѣсахъ въ видѣ маленькихъ дѣтей, которыя часто кричатъ такъ: „Дайты хрестыкъ! дайты хрестыкъ!“ и затѣмъ скрываются… въ четвергъ послѣ Троицы бываетъ „русальчынъ велыкдень“. Въ этотъ день нельзя купаться и ходить въ лѣса, сады и огороды: „а то русалка залоскоче“. Въ особенности онѣ стараются щекотать тѣхъ своихъ родственниковъ, которые не поминаютъ ихъ. Если же кому необходимо нужно пойти, то онъ, чтобы предохранить себя отъ русалки, долженъ идти въ лѣсъ не иначе, какъ взявъ съ собою той полыни, которую на Троицу разбрасываютъ по хатѣ и подъ столомъ. Одна женщина разсказываетъ, что она въ дѣтствѣ своими глазами видѣла въ Данильчиномъ лѣсу, въ озерѣ (теперь высохшемъ), русалокъ-дѣтей, купавшихся тамъ и смѣявшихся. Она подошла ближе и увидала голыхъ женщинъ, съ распущенными волосами, сидѣвшихъ на берегу, кормившихъ грудью малыхъ дѣтей, смѣявшихся и звавшихъ къ себѣ. Женщина, не помня себя, убѣжала домой. Другая женщина разсказываетъ, что она въ дѣтствѣ, съ мальчиками и дѣвочками, пасла овецъ около лѣса, гдѣ близко никого не было. Вдругъ, на опушкѣ лѣса неизвѣстно откуда явился голый мальчикъ, и, прокричав: „Молицьця Богу! молицьця Богу!“ незамѣтно скрылся“<ref>В. В. {{razr|Ивановъ}}, Жизнь и творчество крестьянъ {{razr|Харьковской}} губ., т. I. Харьковъ, 1898, с. 296—6; с. Никольское Старобѣльск. у.</ref>. |{{nop}} {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №14}}№ 14. „Русалки живут в воде, но в известное время в году бегают по лесам и по полям. Имеют они вид маленьких девочек, бледных, почти прозрачных, с длинными русыми или зелеными волосами; но иногда показываются на прибрежных вербах в виде небольших {{razr|зверьков}}: белок, крыс, или даже в виде {{razr|лягушек}}, сидящих на кладочках, где женщины моют белье. Русалки любят качаться на ветвях дерев и нападают в лесах и в полях на неопытных девушек и парней, не имеющих при себе любистка и полыни, а также нападают и на своих матерей, особливо тогда, когда те не поминают их в субботу накануне Троицы; напав, лоскочат их до смерти“<ref>П. {{razr|Иванов}}, Народн. рассказы о домовых и т. д., {{razr|Купянского}} у. 45 (Сборн. Харьк. Ист. Филол. Общ. 1893 г.).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №15}}№ 15. „''Русалки'' — дети, умершие до крещения. Живут они ''в воде и в лесах'', где их можно и теперь видеть. Русалки-мальчики имеют короткие, рыжие и курчавые волоса, а русалки-девочки — ровные белые волоса, в виде льняных волокон, и длинные до самой земли. Русалок видят в лесах в виде маленьких детей, которые часто кричат так: „Дайты хрестык! дайты хрестык!“ и затем скрываются… в четверг после Троицы бывает „русальчын велыкдень“. В этот день нельзя купаться и ходить в леса, сады и огороды: „а то русалка залоскоче“. В особенности они стараются щекотать тех своих родственников, которые не поминают их. Если же кому необходимо нужно пойти, то он, чтобы предохранить себя от русалки, должен идти в лес не иначе, как взяв с собою той полыни, которую на Троицу разбрасывают по хате и под столом. Одна женщина рассказывает, что она в детстве своими глазами видела в Данильчином лесу, в озере (теперь высохшем), русалок-детей, купавшихся там и смеявшихся. Она подошла ближе и увидала голых женщин, с распущенными волосами, сидевших на берегу, кормивших грудью малых детей, смеявшихся и звавших к себе. Женщина, не помня себя, убежала домой. Другая женщина рассказывает, что она в детстве, с мальчиками и девочками, пасла овец около леса, где близко никого не было. Вдруг, на опушке леса неизвестно откуда явился голый мальчик, и, прокричав: „Молицьця Богу! молицьця Богу!“ незаметно скрылся“<ref>В. В. {{razr|Иванов}}, Жизнь и творчество крестьян {{razr|Харьковской}} губ., т. I. Харьков, 1898, с. 296—6; с. Никольское Старобельск. у.</ref>. }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 63v9g0bkhqbs21hd1u0pj7op61911fn Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/155 104 1226473 5730453 5729458 2026-07-14T22:07:54Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730453 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|„Якъ булы лиса, тоди булы и русалки; воны ''пугалы'' людей своимъ крыкомъ; мяука, якъ кишка. Усю недилю передъ Троицей воны пугають людей“<ref>Тамъ же, с. 849.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №16}}№ 16. „Русалки живутъ ''на днѣ рѣки'', въ великолепных хрустальныхъ чертогахъ. Ночью, когда взойдетъ луна, онѣ всѣ выплываютъ на берегъ рѣки, плещутся и поютъ пѣсни, оглашая окрестность чудными, очаровательными звуками. Звуки эти имѣютъ большую силу: услышавшій ихъ непремѣнно подойдетъ къ нимъ; если русалки замѣтятъ пришедшаго, то немедленно защекочиваютъ его до смерти. Русалки—это утонувшія, во время купанья, дѣвушки“<ref>{{razr|Чубинскій}}, Труды экспедиціи, I, 207. ({{razr|Остерскій}} у.).</ref>. „''Мавки'' или ''лоскотницы''—не что иное, какъ черти. Онѣ живутъ въ лѣсахъ и являются людямъ въ образѣ молодыхъ и красивыхъ дѣвушекъ. Бѣда тому, кто ихъ встрѣтитъ: онѣ прежде привлекаютъ вниманіе встрѣтившагося своею красотою, заводятъ затѣмъ съ нимъ разговоръ, любезничаютъ и, наконецъ, свою жертву, увлекшуюся сердечными порывами, защекочиваютъ до смерти. ({{razr|Литинскій}} и {{razr|Проскуровскій}} уѣзды). Кромѣ этого, мавки опасны тѣмъ, что иногда отрѣзываютъ встрѣтившемуся голову. Мавки—это уворованные дьяволомъ дѣти“<ref>Тамъ же, I, 206—207.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №17}}№ 17. „Въ Докудовѣ (въ Забужьи) говорятъ, что ''русавки'' появляются весной ''въ хлѣбахъ'', когда рожь цвѣтетъ, и если кого поймаютъ, то начнутъ щекотать до тѣхъ поръ, пока не защекочутъ до смерти. Русавки представляются воображенію народному русоголовыми дѣвочками (русявыми); ими матери стращаютъ своихъ дѣтей: „Нэ йди въ жито, а то васъ русавки загидзикаютъ!“.—Чтобы русавки не дѣлали вреда, докудовцы освящаютъ на полѣ хлѣбъ и после освященія онѣ исчезаютъ съ полей, по вѣрованію народа“<ref>И. В. {{razr|Бессараба}}, Матеріалы для этнографіи {{razr|Сѣдлецкой}} губ. (Сборн. II Отд. И. Ак. Н., т. 75. Спб. 1903. с. 137).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №18}}№ 18. По разсказамъ старожиловъ-хохловъ, лѣтъ 150 тому назадъ въ с. Сокурѣ ({{razr|Саратовск}}. у. и губ.) было громадное глубокое озеро, вокругъ котораго росъ лѣсъ сокорникъ (осокорь); въ этомъ ''озерѣ'' водились ''русалки''. Въ глубокую полночь, при лунномъ сіяніи, всплывали на поверхность озера красивыя нагія дѣвы съ распущенными длинными волосами и съ хохотомъ плескались водою; но |„Як булы лиса, тоди булы и русалки; воны ''пугалы'' людей своим крыком; мяука, як кишка. Усю недилю перед Троицей воны пугають людей“<ref>Там же, с. 849.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №16}}№ 16. „Русалки живут ''на дне реки'', в великолепных хрустальных чертогах. Ночью, когда взойдет луна, они все выплывают на берег реки, плещутся и поют песни, оглашая окрестность чудными, очаровательными звуками. Звуки эти имеют большую силу: услышавший их непременно подойдет к ним; если русалки заметят пришедшего, то немедленно защекочивают его до смерти. Русалки — это утонувшие, во время купанья, девушки“<ref>{{razr|Чубинский}}, Труды экспедиции, I, 207. ({{razr|Остерский}} у.).</ref>. „''Мавки'' или ''лоскотницы'' — не что иное, как черти. Они живут в лесах и являются людям в образе молодых и красивых девушек. Беда тому, кто их встретит: они прежде привлекают внимание встретившегося своею красотою, заводят затем с ним разговор, любезничают и, наконец, свою жертву, увлекшуюся сердечными порывами, защекочивают до смерти. ({{razr|Литинский}} и {{razr|Проскуровский}} уезды). Кроме этого, мавки опасны тем, что иногда отрезывают встретившемуся голову. Мавки — это уворованные дьяволом дети“<ref>Там же, I, 206—207.</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №17}}№ 17. „В Докудове (в Забужьи) говорят, что ''русавки'' появляются весной ''в хлебах'', когда рожь цветет, и если кого поймают, то начнут щекотать до тех пор, пока не защекочут до смерти. Русавки представляются воображению народному русоголовыми девочками (русявыми); ими матери стращают своих детей: „Нэ йди в жито, а то вас русавки загидзикают!“. — Чтобы русавки не делали вреда, докудовцы освящают на поле хлеб и после освящения они исчезают с полей, по верованию народа“<ref>И. В. {{razr|Бессараба}}, Материалы для этнографии {{razr|Седлецкой}} губ. (Сборн. II Отд. И. Ак. Н., т. 75. Спб. 1903. с. 137).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №18}}№ 18. По рассказам старожилов-хохлов, лет 150 тому назад в с. Сокуре ({{razr|Саратовск}}. у. и губ.) было громадное глубокое озеро, вокруг которого рос лес сокорник (осокорь); в этом ''озере'' водились ''русалки''. В глубокую полночь, при лунном сиянии, всплывали на поверхность озера красивые нагия девы с распущенными длинными волосами и с хохотом плескались водою; но }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> gsgmio5i1yki5dau3dutjhdd65hldp3 Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/156 104 1226495 5730455 5729588 2026-07-14T22:08:38Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730455 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|преимущественно показывались онѣ въ ''Русальское воскресенье'', которое бываетъ въ четвергъ послѣ Троицына и Духова дней и очень чтится всѣми малороссіянками, называющими его не иначе, какъ ''Великъ-день'', въ который онѣ не берутся ни за какую работу. Въ этотъ ''русальскій день'' дѣвки не ходили купаться, потому-что русалка на смерть защекочетъ въ водѣ, причемъ несчастная жертва умираетъ съ хохотомъ. Малороссіянка Аксинья Ч. на русальское воскресенье рано утромъ полоскала бѣлье и была втащена русалками въ воду, гдѣ онѣ и защекотали ее до смерти.—Малороссы вѣрятъ, что противъ русалокъ есть средство, для чего дѣвки рвали въ четвергъ полынь и заплетали ее въ косы: русалка не станетъ щекотать ту, у которой полынь“<ref>[[w:Минх, Александр Николаевич|А. Н. {{razr|Минхъ}}]], [https://archive.org/details/obrSaratGub/obrSaratGub/ Народные обычаи, обряды и т. д. Сарат. губ]. 21 ([[w:Записки Императорского Русского географического общества|Зап. Географ. Общ]]. XIX, вып. 2).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №19}}№ 19. Одна женщина разсказывала мнѣ, что, бывши еще дѣвушкой, она на Троицу пасла воловъ и заснула. Вдругъ проснувшись отъ крику, она стала прислушиваться и явно услышала, какъ кто-то недалеко отъ нея кричитъ: „Ухъ, ухъ! соломьяный духъ. Мене мате спородыла, ''не крещену положыла''“. Послѣ этого кто-то сталъ хохотать, а дѣвушка въ страшномъ испугѣ убѣжала домой.—На мой вопросъ, видѣла ли она, кто кричалъ, женщина отвѣчала, что это навѣрно были русалки; а когда я спросила, какія же онѣ изъ себя? то она отвѣчала: маленькія, какъ куколочки.—Я еще спросила: можетъ онѣ какъ-нибудь иначе называются? Нѣтъ, отвѣчала женщина: ''тѣ, что въ водѣ, и те, что въ степи'', одинаково зовутся. А вотъ что еще разсказала мнѣ старуха. Одна знакомая ей женщина ѣхала на Тройцу въ Херсонъ и на дорогѣ увидѣла трехъ маленькихъ дѣтей, играющихъ пылью; она встала съ воза и хотѣла подойти къ нимъ, но дѣти убѣжали, спрятались въ жито и начали хохотать. Женщина пошла за ними въ жито, и услышала хохотъ въ другомъ мѣстѣ; пошла на ихъ хохотъ и опять услышала, что хохочутъ не тамъ; тогда догадалась она, что хохочутъ русалки<ref>С. А. {{razr|Чернявская}}, [https://archive.org/details/obrjadyipesniselabelozerkihersonskojgube93 Обряды и пѣсни с. Бѣлозерки] {{razr|Херсонск}}. г. 17-18 (Сборн. Харьк. Ист. Филол. Общ. V, 1893).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №20}}№ 20. „Воображеніе Валковскихъ ({{razr|Харьковской}} губ.) простолюдиновъ рисуетъ русалку прекрасною дѣвицею съ роскошными русыми волосами. По мнѣнію ихъ, русалки ни что другое, какъ дѣти, умершія безъ св. крещенія. По Стоглаву (гл. 41, вопр. 26), кликали |преимущественно показывались они в ''Русальское воскресенье'', которое бывает в четверг после Троицына и Духова дней и очень чтится всеми малороссиянками, называющими его не иначе, как ''Велик-день'', в который они не берутся ни за какую работу. В этот ''русальский день'' девки не ходили купаться, потому что русалка на смерть защекочет в воде, причем несчастная жертва умирает с хохотом. Малороссиянка Аксинья Ч. на русальское воскресенье рано утром полоскала белье и была втащена русалками в воду, где они и защекотали ее до смерти. — Малороссы верят, что против русалок есть средство, для чего девки рвали в четверг полынь и заплетали ее в косы: русалка не станет щекотать ту, у которой полынь“<ref>[[w:Минх, Александр Николаевич|А. Н. {{razr|Минх}}]], [https://archive.org/details/obrSaratGub/obrSaratGub/ Народные обычаи, обряды и т. д. Сарат. губ]. 21 ([[w:Записки Императорского Русского географического общества|Зап. Географ. Общ]]. XIX, вып. 2).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №19}}№ 19. Одна женщина рассказывала мне, что, бывши еще девушкой, она на Троицу пасла волов и заснула. Вдруг проснувшись от крику, она стала прислушиваться и явно услышала, как кто-то недалеко от нее кричит: „Ух, ух! соломьяный дух. Мене мате спородыла, ''не крещену положыла''“. После этого кто-то стал хохотать, а девушка в страшном испуге убежала домой. — На мой вопрос, видела ли она, кто кричал, женщина отвечала, что это наверно были русалки; а когда я спросила, какие же они из себя? то она отвечала: маленькие, как куколочки. — Я еще спросила: может они как-нибудь иначе называются? Нет, отвечала женщина: ''те, что в воде, и те, что в степи'', одинаково зовутся. А вот что еще рассказала мне старуха. Одна знакомая ей женщина ехала на Тройцу в Херсон и на дороге увидела трех маленьких детей, играющих пылью; она встала с воза и хотела подойти к ним, но дети убежали, спрятались в жито и начали хохотать. Женщина пошла за ними в жито, и услышала хохот в другом месте; пошла на их хохот и опять услышала, что хохочут не там; тогда догадалась она, что хохочут русалки<ref>С. А. {{razr|Чернявская}}, [https://archive.org/details/obrjadyipesniselabelozerkihersonskojgube93 Обряды и песни с. Белозерки] {{razr|Херсонск}}. г. 17-18 (Сборн. Харьк. Ист. Филол. Общ. V, 1893).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №20}}№ 20. „Воображение Валковских ({{razr|Харьковской}} губ.) простолюдинов рисует русалку прекрасною девицею с роскошными русыми волосами. По мнению их, русалки ни что другое, как дети, умершие без св. крещения. По Стоглаву (гл. 41, вопр. 26), кликали }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 4ie6i7h9mlnlwrlvss759aswj8x3ngw Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/157 104 1226509 5730456 5729637 2026-07-14T22:09:04Z Baraban-uragan 121071 добавлены якоря 5730456 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|мертвыхъ въ страстный четвергъ. Въ нашей мѣстности и вообще всей Малороссіи кличутъ въ четвергъ на свѣтлой седмицѣ, называемый иначе ''Мавчынъ велыкдень''. Это первый день праздника для русалокъ. Съ этого дня поются въ честь ихъ пѣсн (виснянки). Съ этого дня, по мнѣнію народному, русалки выходятъ на берегъ рѣки поиграть, порѣзвиться, расчесать свои русыя косы, и продолжаютъ свои гулянья до самаго Преполовенія; являются часто въ дома въ видѣ старой женщины и дѣлаютъ пакость живымъ. Почему, до освящения воды [в Преполовеніе] въ рѣкѣ, многіе боятся купаться и ходить въ лѣсъ, въ томъ убѣжденіи, что ихъ можетъ залоскотать русалка въ смерть“<ref>АГО. XLIV, 15, рукопись І. {{razr|Голяховскаго}} изъ гор. Валокъ, 1870 г. Ниже авторъ замѣчаетъ, что и Пятницу у нихъ многіе причисляютъ къ русалкам же (л. 8).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №21}}№ 21. „Русалки—люди, умершіе на зеленой (Троицкой) недѣлѣ, женщины и мужчины. Кто въ сухой четвертокъ или въ среду, или въ понедѣльникъ послѣ зеленой недѣли работаетъ, на того онѣ нападаютъ въявѣ или во снѣ и мучатъ, именно, „лоскочатъ“ (щекочутъ), щиплютъ, кусаютъ, водятъ ''въ житахъ'', ''болотахъ'' и заставляютъ съ собою танцовать, а играютъ [для танцевъ] на языкѣ. Если между русалками случится родственникъ того, который работалъ въ заповѣдные дни, то онъ защищаетъ виновнаго и не позволяетъ всѣмъ надъ нимъ издѣваться.—Это странное повѣрье уже слабѣетъ“. „Одна женщина мыла бѣлье въ понедѣльникъ послѣ зеленой недѣли, и русалки чуть-чуть ее не задавили за то: она спала въ сѣняхъ около оконца и въ это окопцо русалки тянули ее съ визгом и щипали. Но вдругъ затрубило что-то въ трубу, и русалки сказали ну, счастливъ же твой Богъ, что нашъ старшій затрубилъ въ трубу. А то не быть бы тебѣ живой! Ты бъ знала, какъ платье отжимать у панедилокъ!“<ref>Свящ. {{razr|Базилевичъ}}, Мѣстечко Александровка, Сосницк. у. {{razr|Черниговской}} губ. (Этн. Сборн. I, 1853, с. 326—7).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§44}}§ 44. {{razr|Гдѣ живутъ русалки}}?—Отвѣтъ на этотъ вопросъ далеко не такъ простъ, какъ обычно думаютъ. У насъ издавна считаютъ русалокъ рѣчными дѣвами. Между тѣмъ, нѣкоторые из нашихъ источниковъ рѣшительно ничего не знаютъ о жительствѣ русалокъ въ водѣ<ref>См. [[#§43|§ 43]], №№ 7—9, 11, 17, 21; срв. 1, 2, 16 (мавки и лоскотницы).</ref>. Общій же выводъ, изъ всѣхъ нашихъ источников |мертвых в страстный четверг. В нашей местности и вообще всей Малороссии кличут в четверг на светлой седмице, называемый иначе ''Мавчын велыкдень''. Это первый день праздника для русалок. С этого дня поются в честь их песн (виснянки). С этого дня, по мнению народному, русалки выходят на берег реки поиграть, порезвиться, расчесать свои русые косы, и продолжают свои гулянья до самого Преполовения; являются часто в дома в виде старой женщины и делают пакость живым. Почему, до освящения воды [в Преполовение] в реке, многие боятся купаться и ходить в лес, в том убеждении, что их может залоскотать русалка в смерть“<ref>АГО. XLIV, 15, рукопись І. {{razr|Голяховского}} из гор. Валок, 1870 г. Ниже автор замечает, что и Пятницу у них многие причисляют к русалкам же (л. 8).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§43. №21}}№ 21. „Русалки — люди, умершие на зеленой (Троицкой) неделе, женщины и мужчины. Кто в сухой четверток или в среду, или в понедельник после зеленой недели работает, на того они нападают въяве или во сне и мучат, именно, „лоскочат“ (щекочут), щиплют, кусают, водят ''в житах'', ''болотах'' и заставляют с собою танцевать, а играют [для танцев] на языке. Если между русалками случится родственник того, который работал в заповедные дни, то он защищает виновного и не позволяет всем над ним издеваться. — Это странное поверье уже слабеет“. „Одна женщина мыла белье в понедельник после зеленой недели, и русалки чуть-чуть ее не задавили за то: она спала в сенях около оконца и в это окопцо русалки тянули ее с визгом и щипали. Но вдруг затрубило что-то в трубу, и русалки сказали ну, счастлив же твой Бог, что наш старший затрубил в трубу. А то не быть бы тебе живой! Ты б знала, как платье отжимать у панедилок!“<ref>Свящ. {{razr|Базилевич}}, Местечко Александровка, Сосницк. у. {{razr|Черниговской}} губ. (Этн. Сборн. I, 1853, с. 326—7).</ref>. {{indent-em|1.6}}{{якорь|§44}}§ 44. {{razr|Где живут русалки}}? — Ответ на этот вопрос далеко не так прост, как обычно думают. У нас издавна считают русалок речными девами. Между тем, некоторые из наших источников решительно ничего не знают о жительстве русалок в воде<ref>См. [[#§43|§ 43]], №№ 7—9, 11, 17, 21; срв. 1, 2, 16 (мавки и лоскотницы).</ref>. Общий же вывод, из всех наших источников }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 3a3h2ml7pwresz6gucl4u9rtokwv0xd Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/233 104 1226571 5730356 5730017 2026-07-14T16:39:19Z KleverI 1083 5730356 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Тыквы фунта 2.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} ложки мука.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|1|2}} ложки мелкаго сахару.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">2 бутылки сливокъ или молока.</p> <p class{{=}}"recLine">2 ложки масла.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№12}}{{xl|'''№ 12. Каша манная на миндальномъ молокѣ''' (постная).}}</center> Истолочь {{frac|1|8}} {{comment|ф.|фунта}} сладкаго миндалю, прибавить 3 штуки горькаго, подливая воды, сдѣлать молоко. Взять 1 ложку сахару, 1 стаканъ манной крупы, немного соли, налить {{frac|2|1|2}} стаканами воды, варить, мѣшая, пока каша сдѣлается густою, подливая понемногу миндальное молоко. Подать, посыпавъ сахаромъ. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} сладкаго миндалю.</p> <p class{{=}}"recLine">3 штуки {{comment|горьк.|горького}} миндалю.</p> <p class{{=}}"recLine">1 стаканъ манной крупы.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">1 ложку сахару.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№13}}'''{{xl|№ 13. Каша разсыпчатая на грибномъ бульонѣ.}}'''</center> Перетереть {{frac|1|1|2}} стакана смоленской или гречневой крупы съ 1 яйцомъ, высушить и просѣять чрезъ рѣшето. Сварить въ солевой водѣ 5 сушеныхъ грибовъ съ 3 зернами {{comment|англійск.|английского}} перца, {{frac|1|2}} моркови, {{frac|1|2}} петрушки и {{frac|1|2}}&nbsp;{{опечатка|силлерея|селлерея|О1}}, вынуть грибы, изрубить, бульонъ же процѣдить. Взять {{перенос|{{frac|2|1|2}}&nbsp;ста|кана}} |{{nop}} <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Тыквы фунта 2.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} ложки мука.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|1|2}} ложки мелкого сахара.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">2 бутылки сливок или молока.</p> <p class{{=}}"recLine">2 ложки масла.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№12}}{{xl|'''№ 12. Каша манная на миндальном молоке''' (постная).}}</center> Истолочь {{frac|1|8}} {{comment|ф.|фунта}} сладкого миндаля, прибавить 3 штуки горького, подливая воды, сделать молоко. Взять 1 ложку сахара, 1 стакан манной крупы, немного соли, залить {{frac|2|1|2}} стаканами воды, варить, мешая, пока каша не сделается густой, подливая понемногу миндальное молоко. Подать, посыпав сахаром. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} сладкого миндаля.</p> <p class{{=}}"recLine">3 штуки {{comment|горьк.|горького}} миндаля.</p> <p class{{=}}"recLine">1 стакан манной крупы.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">1 ложку сахара.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№13}}'''{{xl|№ 13. Каша рассыпчатая на грибном бульоне.}}'''</center> Перетереть {{frac|1|1|2}} стакана смоленской или гречневой крупы с 1 яйцом, высушить и просеять через решето. Сварить в солевой воде 5 сушеных грибов с 3 зернами {{comment|английск.|английского}} перца, {{frac|1|2}} моркови, {{frac|1|2}} петрушки и {{frac|1|2}}&nbsp;сельдерея, вынуть грибы, изрубить, бульон же процедить. Взять {{frac|2|1|2}} {{перенос|ста|кана}}}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> ejxwsl6kffekvx3sio8aqp0j68deugp Страница:Komsomolskaya-Pravda-77-1943-09-11-all.pdf/2 104 1226622 5730196 5730194 2026-07-14T12:10:19Z Butko 139 5730196 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Butko" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ОТ СОВЕТСКОГО ИНФОРМБЮРО Окончание оперативной сводки за 10 сентября Западнее и юго-западнее Сталино части ных пунктов. На поле боя осталось до Н-ского соединения, развивая наступление, 600 вражеских трупов и 5 сгоревших стремительным ударом овладели городом и танков. На другом участке наши подвижжелезнодорожным узлом Волноваха. Наши- ные отряды неотступно преследуют проми войсками заняты город Красногоровка, тивника, не давая ему возможности закреа также ряд других населённых пунктов и питься. Танкисты Н-ской бригады вышли железнодорожных станций. За день боёв в тыл отступающей немецкой колонне и уничтожено до 2.500 немецких солдат и разгромили батальон гитлеровцев. Захваофицеров. 8 тяжёлых танков. 38 орудий и чены трофеи и пленные. свыше 200 пулемётов. Нашими войсками * * только в районе одной железнодорожной Юго-западнее Харькова наши войска вестанции захвачено 14 немецких танков. 74 ли наступательные бои и заняли ряд опорссудия разных калибров, 160 пулемётов, ных пунктов. Бойцы Н-ского соединения более 1.500 винтовок и автоматов. 70 ав- отбили несколько ожесточённых контратак томашин, склад боеприпасов, склад зерна танков и мотопехоты противника. На поле и 146 вагонов с разными военными гру- боя осталось свыше 300 вражеских трузами. Взято в плен 300 солдат и офицеров пов. 12 разбитых немецких танков и 60 противника. автомашин. * Севернее Брянска наши войска продолжали наступление и заняли более 80 населённых пунктов. Продвигаясь вперёд, части Н-ского соединения истребили до 1.000 гитлеровцев и захватили 23 танка. 31 орудие, 62 вагона с военными грузами и несколько цистерн с горючим. Наступление советских войск было настолько стремительным, что на отдельных участках немцы даже не успели поставить минные поля. Наши бойцы захватили у дорог много штабелей мин. в Партизанский отряд, действующий в Могилевской области, ночью напал на крупный гарнизон противника. В ожесточённом бою партизаны убили и ранили свыше 200 немецких солдат и офицеров. В числе убитых командир немецкого полка. Взяты пленные. Захвачены документы штаба полка. 18 пулемётов, много винтовок и автоматов. Партизаны этого же отряда разгромили автоколонну противника. Разбито 10 автомашин с боеприпасами и продовольствием. | Южнее Брянска наши войска вели бои за переправы и форсировали реку Десна. Захватив плацдарм на западном берегу реки, наши войска заняли несколько населённых пунктов и ведут бой за город Новгород-Северский. Бойцы II-ской части, овладев одним опорным пунктом противника, истребили две роты гитлеровцев. Наши подразделения вылавливают и берут в плен мелкие группы немецких солдат, рассеянных в лесах. * * * * На Прилукском направлении наши войска продолжали наступление. Противник спешно подбрасывает свежие резервы и контратаками пытается задержать продвижение советских частей. Бойцы Н-ского соединения отбили несколько вражеских контратак, а затем решительным ударом опрокинули немцев и заняли ряд населён- Пленный командир 168 полка 82 немецкой пехотной дивизии подполковник Вильгельм Матцмор рассказал: «Мой полк разгромлен и разбит. За несколько дней он потерял убитыми и ранеными 900 человек. Свыше 400 солдат и офицеров попали в плен. В августе я был в Берлине. Здесь я встретил полковника, моего друга и сослуживца. Он служил во Франции и недавно вместе с группой офицеров был отозван и получил назначение на Восточный фронт. Полковник заявил, что полный провал летней кампании на Востоке и успешное наступление русской армии вызвали растерянность и замешательство среди немецких офицеров. Некоторые офицеры берлинского гарнизона, с которыми мне пришлось беседовать, считают, что Германия зашла в тупик». Указ Президиума Верховного Совета СССР О награждении газеты Закавказского фронта «Боец РККА» орденом Красной Звезды В ознаменование 25 годовщины газеты Закавказского фронта «Боец РККА», за успешную работу по военному, политическому и культурному воспитанию личного состава войск фронта — наградить газету Закавказского фронта «Боец РККА» орденом Красной Звезды. Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. КАЛИНИН. Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. ГОРКИН. Москва, Кремль. 10 сентября 1943 г. Указ Президиума Верховного Совета СССР Об утверждении нагрудного знака «Отличный тракторист» В целях поощрения особо отличившихся лиц рядового и сержантского состава тракторной службы Красной Армии Президиум Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик постановляет: 1. Утвердить для рядового и сержантского состава тракторной службы Красной Армия образец нагрудного знака «Отличный тракторист». 2. Утвердить положение о нагрудном знаке «Отличный тракторист». 3. Предоставить право награждения нагрудным знаком командирам ПОЛКОВ И соединений, командующим артиллерией армий и фронтов, начальникам артиллерии военных округов и начальнику Главного артиллерийского управля Красной Армии. Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. КАЛИНИН. Секретарь Президиума Верховного Совета СССР А. ГОРКИН. Москва, Кремль. 10 сентября 1943 г. ПОЛОЖЕНИЕ о нагрудном знаке «Отличный тракторист» 1. Нагрудный знак «Отличный тракторист» является наградой для особо отличившихся трактористов всех родов войск Красной Армии. боевой обстановке трактора и личного оружия; 2. Нагрудным знаком «Отличный тракторист» награждаются военнослужащие рядового и сержантского состава Красной Армии, систематически показывающие высокие образцы: эвакуация с поля боя машин, вооружения и трофейного имущества; экономного расходования горючих и смазочных материалов; отличного безаварийного вождения трактора при выполнении задания; изобретательства и рационализации, способствующих укреплению боеспособности тракторного парка Красной Армии. отличной работы по восстановлению трактора и поддержанию его в постоянной готовности к выполнению задания; бережного содержания и сбережения в 3. О награждении знаком «Отличный тракторист» об’является в приказе по части (соединению, армии, фронту и Главному артиллерийскому управлению Красной Армии) с занесением награды в красноармейскую книжку награждённого. ОПИСАНИЕ нагрудного знака «Отличный тракторист» Нагрудный знак изображает собой фигурный щит, наложенный на позолоченный дубовый венок, ветхи которого, перевитые лентой. выступают по бокам щита. изображение серпа и молота. По краю пластинка имеет белый эмалевый поясок с надписью, сделанной золотыми буквами. «Отличный тракторист». Поверхность щита покрыта рубиново-красной эмалью, а края изображены оксидированной полоской с симметрично расположенными на ней точками. В верхней части щита полоска переходит в витое украшение. Белый эмалевый поясок по краям имеет позолоченные ободки, а в нижней части пятиконечную звёздочку. В нижней части щита помещается позолоченное изображение трактора. В верхней части знака на щите наложена покрытая рубиново-красной эмалью круглая пластинка, в середине которой позолоченное Знак металлический, размер знака по вертикали 46 мм, по ширине 37 мм. На оборотной стороне знах имеет нарезной штифт с гайкой для прикрепления знака к одежде. Москва от имени Родины салютует доблестным войскам, освободившим города Мариуполь, Волноваха, Чаплино и Барвенково По приказу Верховного Главнокомандуюдащего Маршала Советского Союза товарища Сталина вчера, 10 сентября, столица нашей Родины Москва от имени Родины салютовала доблестным войскам, освободившим города Мариуполь, Волноваха, Чаплино и Барвенково. из 124 орудий. В течение 4 минут один за другим были произведены 12 залпов. Во время салюта высоко в небо взлетали сотни ярких разноцветных ракет. Салют Москвы транслировался по радио. Его слушала вся страна. Ровно в 20 часов грянул первый залп (ТАСС). ПЕРЕД НАЧАЛОМ УЧЕБНОГО ГОДА В ШКОЛАХ РАБОЧЕЙ МОЛОДЕЖИ ЛЕНИНГРАД, 10 сентября. (ТАСС). Начались испытания в школах рабочей молодёжи, которые создаются в этом году на крупных предприятиях города. Подростки, работающие на фабриках и заводах, будут продолжать своё образование по программе старших классов средней школы. Занятия будут проводиться без отрыва от производства три раза в неделю по три часа. Учебный год в школах рабочей молодёжи начнется 1 октября. 2 стр. «КОМСОМОЛЬСКАЯ ПРАВДА» 11 сентября 1943 г. УКРАИНА ЗОВЕТ-ВПЕРЕД! В районе Мариуполя НА АЗОВСКОМ МОРЕ. Бронекатеры контр-адмирала Горшкова выходят в боевую операцию в район Мариуполя. На снимке: краснофлотцы-артиллеристы в боевой готовности АЗОВСКОЕ МОРЕ Азовское море, солёная ширь, Простор голубым волнам, Москва и Ростов, Урал и Сибирь Вышли к твоим берегам. Рыбак надевает морской бушлат, Воду в ладони берёт. Вот и победа к тебе пришла Мы привели её. Сибирской пшеницей, уральским штыком, Московским упорством в бою, С Ростова, как сердце под башлыком, Несли мы победу свою. По пыльным дорогам, где ветер трубит, Победа, ты шла сюда. Мы вдохнем жизнь в потухшие и домны и мартены всего Ещё один металлургический центр вырван у фашистов. Мариупольский металлургический завод имени Серго Орджоникидзе (Азовсталь) детище сталинских пятилеток, краса Донбасса давал до войны сотни тысяч тонн кокса, чугуна и стали. Завод был оснащён самой передовой техникой, какой располагало металлургическое производство. Мы, мариупольцы, приносим свой низкий поклон и благодарность героям Мариупольских дивизий, всей Красной Армии, Верховному Главнокомандующему товарищу! Сталину, вернувшим Советской Родине наш родной город. Обещаем в самые короткие сроки вдохнуть жизнь в потухшие домны и мартены Мариупольского завода. Отдадим все силы, знания, опыт, чтобы предприятия скорее вступили на службу й нашей Родине, нашей любимой Красной Армии. Фото Э. ЕВЗЕРИХИНА. (ТАСС). Мужеством нашим, опытом битв Кормили тебя города. Не горькой водою на берегу,Чтоб легче было итти, Мы горячью гнева, презреньем и врагу Поили тебя в пути. От поступи грозной дрожит земля, Бежит отступающий враг. Громами салюта у стен Кремля Грохочет твой каждый шаг. Всё громче шагов настроенный лад, Всё яростней сердце твоё! К Азовскому морю победа пришла Мы пришли её! Василий ЗАХАРЧЕНКО. Л. ЯБЛОНСКАЯ, начальник Доменстроя Мариупольского завода им. Серго Орджоникидзе, орденоносец. НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ Сколько радости и волнения Каждый вечер приносит нам! Нынче новые направления Назывались по именам. Пишут там золотыми буквами: Древний Киев наш недалёк! Значит, рушится сила адская, Упираясь, ползёт назад… Направление Павлоградское Приближает к нам Павлоград. Он сынов дорогих со славою Стал к себе каждодневно ждать. За Черниговом и Полтавою Можно тень его увидать. Между Нежиным и Прилуками Путь жестоких боёв пролёг. В жаркой кузнице наступления За приказом куют приказ… Имя нового направления Приближает к победе нас. Александр ЖАРОВ. В ЭТИ МИНУТЫ Короткий и мощный удар артиллерийского залпа, кажется, потряс всю Москву. Всплеснулось целое море радости. Потоки людей устремились из переулков к широким улицам и площадям. Артиллерийские салюты вошли в быт третьего военного года. Те, кто не слышал ещё приказа Главнокомандующего, спрашивают других: что сегодня, какую новую победу подарила Красная Армия своей Отчизне и своей столице? кустарники и болота, через развалины зданий, через колючую проволоку, сквозь страх смерти. Знает ли он, что и в его честь сейчас сверкнул в московском небе луч ракеты? Знает ли, что вот в эту минуту мать смотрит на разноцветные огненные шары, медленно опускающиеся на город. И сердце её переполнено гордым чувством. Она могла бы сказать: вы видите, граждане, эти огни? Так знайте: и мой сыи в рядах Красной Армии громит немцев. Москва знает цену радости, вбо она пережила горькие дни тревоги. Осенью 1941 года не взлетали над Москвой праздничные огни. В гуле боевой стрельбы зениток, под чёрным небом, в котором сверкали только искры разрывов, москвичи таскали камни, сооружая укрепления. Тогда каждый боец засыпал и просыпался с мыслью: что в Москве? А сегодня в столице праздник и москвичи говорят друг другу: «Сегодня-Мариуполь. Да, да! Прекрасный город. Гордость Приазовья. И ещё Волноваха. Чаплино. Ещё город Барвенково». Этот город уже отбивали мы у немцев в прошлом году. Но в то время не было в наших руках ни Орла, ни Таганрога, ни Конотона, ни лаже Вязьмы. Мы не давали праздничных орудийных залпов, ибо только ещё подтачивали силы врага, а сегодня идёт изгнание его из пределов нашей Родины. Новый залп. И, как бы зародившись в громовом ударе, звенит, раскатывается хор детских голосов. Это московская детвора с высокой плоской крыши большого дома криком «ура» приветствует доблестные войска, освобождающие нашу Родину. Немцу не удалось обездолить наших детей — они вырастут гражданами великой, свободной и могучей советской державы. Миллионы людей слышат залпы артиллерийского салюта. Слышит слесарь, который на своём станке обтачивал и шлифовал снаряды для фронта, слышит ткачиха, изготовившая красноармейцу гимнастёрку, и девочка, вышившая для него кисет. Залп! Россыпь разноцветных огней вспыхивает в небе. Пестрой путаницей летят огни вверх. Красные, зелёные, белые отблески скользят по краям одинокого облака. Страна знала высокие качества стали мариупольских домен. Отныне в предания войдёт храбрость Мариупольских дивизий. Знамёна их, знамёна дивизий Волновахских, Барзенковских. Чаплинских Москва ещё увидит на парадах. На полотнищах этих знамён не останется и следа от пыли и дыма боёв, а сверканье славы, добытой в этих боях, никогда не померкнет. В немом восхищении замерла Москва. фронтом тысячей видимых и незримых уз. Смотрит мать, торопливо смахнув слезу радости. Там в боях сын. Что с ним сейчас? Затих бой, он, должно быть, отрыл окопчик и лежит теперь, отдыхая и глядя в тёмное небо. Днём он шёл в атаку через Удар за ударом 12 залпов прозвучали над Москвой вечером 10 сентября 1943 года. когда с улиц и площадей расходились взволнованные люди, каждый, выражая свои чувства, мог бы сказать: я сделаю всё ради приближения часа окончательной победы над врагом. <section begin="Наши_войска_освободили_город_Мариуполь_от_немецких_захватчиков"/> {{h2|Наши войска освободили город Мариуполь от немецких захватчиков}} ДЕЙСТВУЮЩАЯ АРМИЯ. 10 сентября. (Спецкорр. ТАСС). Наступая вдоль побережья Азовского моря, наши войска освободили от немецких захватчиков крупный центр металлургической промышленности юга — город и порт Мариуполь. Под мощными ударами частей Красной Армии пал ещё один опорный пункт немцев на побережье Азовского моря. Наряду с Таганрогом Мариуполь имел большое оперативное значение для войск противника на юге. Через Мариупольский порт немцы поддерживали связь с Крымом доставляли часть военных грузов своим войскам на Кубани и в Донбассе. Мариуполь был также крупным опорным пунктом немецкого оборонительного рубежа по реке Кальмиус. Высокие обрывистые берега этой реки сами по себе являлись большим естественным препятствием. Долгое время немцы укрепляли правый берег Кальмиуса и превратили его в настоящую крепость. Здесь были вырыты окопы полного профиля, густо насыщенные огневыми точками пулемётными гнездами, артиллерийскими и миномётными батареями. На особо важных участках были построены дзоты, железобетонные доты и бронированные блиндажи. После того, как наши войска овладели городом Сталино и целым рядом крупных населённых пунктов южнее и западнее Сталино. Н-ская дивизия получила приказ овладеть городом Мариуполь. 9 сентября в 14 часов началось сражение за город. Прорвав линию вражеской обороны, наши подразделения начали окружение города с севера. Немцы оказывали яростное сопротивление. При поддержке больших групп танков и самоходных пушек они предпринимали контратаку за контратакой. Бои были настолько упорными, что отдельные позиции переходили дважды из рук в руки. Особенно ожесточенно противник сопротивлялся на рубеже, прилегающем к городу. Весь день длился бой и затих лишь с наступлением темноты. Эту небольшую передышку советские части использовали для перегруппировки сил и ночью 9 сентября двинулись в решающую атаку. Под покровом темноты западнее Мариуполя был высажен десант моряков контр-адмирала Горшкова. Гитлеровцы, видимо, не ожидали такого маневра и не смогли противостоять натиску десантников. Одновременно с востока и с севера пошли на штурм города наземные части. Под ударами советских бойцов противник стал отступать. Утром наши подразделения ворвались в город. Начались бои. В результате 10-часовых уличных сражений сопротивление противника было сломлено. Наши войска полностью овладели городом и портом Мариуполь. <section end="Наши_войска_освободили_город_Мариуполь_от_немецких_захватчиков"/> <section begin="Город_в_котором_были_немцы"/> {{h2|Город, в котором были немцы}} {{c|'''''От военного корреспондента «Комсомольской правды»'''''}} {{^}} Над городом все ещё стелются дымы пожарищ. Простой перечень того, что сожгли и взорвали немцы перед отступлением из города Сталино, занял бы всю статью. Мы укажем только основные здания, разрушенные немцами, здания, которые служили украшением столицы Донбасса. Это в первую очередь Дом Советов в центре города, превращённый теперь в кирпичный коробок, выжженный внутри. Это Дворец пионеров, индустриальный институт, Госбанк, здание угольного комбината, все постройки соцгородка, все конторы, за редким исключением, все школы города. Выжжен центр города. Разбит вокзал, разрушены окраины. Ничто из мало-мальски заметного, красивого, представляющего архитектурную ценность, не пощажено варварами. Немцы сжигали потому, что знали: уходят навсегда, возврата больше нет, немцу Эйхману не сидеть больше в бургомистерском кресле, коменданту подполковнику Ленцу не истязать жертв в своём кабинете. А ведь ещё совсем недавно, 1 сентября, в издававшейся на немецкие деньги отвратительной газетёнке «[[Донецкий вестник]]» этот самый Ленц, обращаясь к населению города, писал: «С некоторых пор по городу стали ходить тревожные слухи о безнадёжном положении немецких войск на фронте и о том, что приход большевиков в Юзовку — это дело нескольких дней; усилившееся движение машин по улицам города рассматривается как явное отступление немецких частей, и не думается о многих других возможных для этого причинах. Прежде чем верить в эти недопустимые и явно панические слухи. каждый житель должен хорошенько поразмыслить и серьёзно отнестись к теперешнему положению». И дальше подполковник Ленц выбалтывал: «Сейчас война. Бояться и удивляться тому, что фронт не является стабильным и от времени до времени изменяется его положение, не приходится». Вот как немцы старались подготовить население к своему предстоящему через несколько дней бегству из города. Жители города не были слепыми. Они хорошо видели все признаки поражения немцев, слышали победный орудийный гул наступающей Красной Армии и нетерпеливо ждали прихода её в город. Никого не могли обмануть уверения немецкого командования в том, что «город находится в надёжных руках германских войск». Для жителей города Сталино кончились чёрные дни, кончилась ночь, она сменилась днём, озарившим сожжённые, разрушенные, но полные радостной суеты кварталы многострадального города. То, что прожито, останется как воспоминание, как страшный сон, который больше не повторится. Да, это было похоже на дурной сон. И тем радостнее сегодня пробуждение людей. Хлопья гари ещё носятся в воздухе, как клочки этого сна. На 7-й линии толпа людей с одобрением наблюдает, как двое подростков срывают со стены дома № 20 вывеску на немецком языке. По-русски эта надпись гласит: «Дом терпимости». На главной улице города, на 1-й линии, догорает корпус индустриального института. В дни оккупации здесь помещался филиал германского акционерного общества «Восток». Это общество ведало эксплоатацией, или, проще говоря, грабежом советских областей, захваченных немецкими войсками. За спиной этого общества стояли крупнейшие немецкие фирмы. В городе проживало 140 немецких фабрикантов, заводчиков, финансистов, которые поставили себе задачей разбогатеть на крови и слезах населения оккупированного Донбасса. Но эти хищники не учли одного: они упустили на виду, что советская земля будет весьма неблагодарной почвой для их капиталистической деятельности. Немцы ни угрозами, ни запугиванием не смогли заставить русских людей тянуть для них лямку. Лопнув со своими затеями крупного масштаба, немецкие грабители занялись коллекционированием мехов, золотых вещей, вымогаемых у голодного населения под разными предлогами. Все 140 «цивильных» немцев (цивильными в Германии называют офицеров с чиновничьими погонами) усиленно заготавливали русское подсолнечное масло и в запаянных банках вагонами отправляли его в Германию. Для этих 140 трутней в городе, кроме домов терпимости, были открыты шесть казино, где стояли карточные столы и рекой лилось французское вино. А город и жители города Сталино в это время буквально умирали с голоду. Очень немногим из тех, кого немцы силой заставили работать на предприятиях выдавался скудный хлебный паек в 285 граммов в сутки. Этот хлеб выпекался из горелых высевок проса плюс горькая крупно молотая кукуруза, плюс горелый ячмень. Если люди не умирали от голода, то, поев такого хлеба, они начинали страдать тяжёлыми желудочными заболеваниями. Из десятков тысяч оставшихся в городе жителей эти 285 граммов в сутки немецкого хлеба получали немногие сотни людей, остальные должны были умирать мучительной, голодной смертью. Это входило в чудовищный план фашистов заставить население Донбасса, и в первую очередь его неработающую часть, умирать. Если же люди отказывались умирать добровольно, то их с пунктуальной немецкой методичностью умерщвляли насильно. Загляните в ствол шахты «Калиновка». Немцы сделали её страшной могилой убитых ими советских людей. Гестаповцы либо расстреливали советских людей, а потом сбрасывали в ствол шахты, либо просто сталкивали их живыми. Сколько там похоронено, кто там нашел себе смерть от руки фашистских палачей все эти подробности будут выяснены специальной комиссией по расследованию злодеяний гитлеровцев в Сталино. Эта же комиссия установит и фамилии четырех советских патриотов, повешенных немцами на базарной площади, в центре города. Эта же комиссия подсчитает все материальные убытки, причинённые оккупантами столице Донбасса. Сейчас во всех освобождённых Красной Армией городах Донбасса такие комиссии уже приступили к работе. Тяжёлая ответственность выпала на плечи членов комиссии — шаг за шагом, день за днем установить и зарегистрировать все преступления гитлеровских палачей. Список этих преступлений будет неисчерпаем. Кровавая фантазия изуверов не имела границ. В городе Сталино немцы заживо сбрасывали людей в ствол шахты. В городе Ворошиловске эти бандиты в специально устроенных печах заживо сжигали советских людей. Какие ещё новые формы пыток гестаповцев над нашими людьми откроются в других освобождённых городах Донбасса? Эти пытки не могли поколебать веры советских людей. Все, с кем пришлось встретиться в городе Сталино в эти первые радостные дни освобождения, в один голос говорят о мужественном поведения девушек города, которых немцы прямо на улицах хватали, бросали в машины и везли на земляные военные работы. Осыпаемые ударами солдат, девушки ехали в машинах и громко пели: «В бой за Родину, в бой за Сталина». И это продолжалось не раз и не два раза, а имело место буквально каждый день. Ночами из своих убежищ, из старых, заброшенных шахт выходили партизаны и совершали нападения на оккупантов. В городе раскатывались гулкие выстрелы. Город не сдавался. Город верил. Город вёл борьбу, и город победил! {{right|Ан. КАЛИНИН.}} г. Сталино. <section end="Город_в_котором_были_немцы"/><noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 1tpl0ruwbhy87xwy2man6btdhhdzup5 Автор:Анатолий Вениаминович Калинин 102 1226627 5730298 5730129 2026-07-14T13:40:55Z Butko 139 5730298 wikitext text/x-wiki {{Обавторе | ФАМИЛИЯ = Калинин | ИМЕНА = Анатолий Вениаминович }} == Произведения == === Публикации в газете «Комсомольская правда» === * Ломая сопротивление врага [https://yandex.ru/archive/catalog/b6e0a3f0-02f2-40ea-bc21-836fdcce0b97/4?center=3970+4297 скан] * Наступление продолжается [https://yandex.ru/archive/catalog/6a492f4e-aef4-4871-a96c-396a414811d2/4?center=831+390 скан] * В Пятигорске [https://yandex.ru/archive/catalog/6a492f4e-aef4-4871-a96c-396a414811d2/4?center=831+390 скан] * На военной дороге [https://yandex.ru/archive/catalog/b9a93ceb-2fa1-41ae-95dc-ebcd39cd8439/4?center=1229+388 скан] * Донские казаки [https://yandex.ru/archive/catalog/66d2457e-c6e4-4f38-aefc-bc629b36586a/3?center=3163+316 скан] * «Донской казак» воюет [https://yandex.ru/archive/catalog/7399fb43-f826-4ad6-a38e-ab0cb9cd47a0/2?center=1312+5439 скан] * Отсекр [https://yandex.ru/archive/catalog/1a380d19-88a8-4bec-88a8-d79988647622/4?center=1970+3057 скан] * Бой за Черкесск [https://yandex.ru/archive/catalog/1cba9bc6-8935-4f3c-bf15-aea489f54fda/4?center=2774+1731 скан] * В Ставрополе [https://yandex.ru/archive/catalog/6c5a9a99-31f2-49db-a922-f93d98948bdc/4?center=2962+4827 скан] * Армавир наш! [https://yandex.ru/archive/catalog/7e966c17-f520-4a81-973c-16b34a99c340/4?center=1227+2974 скан] * Улица Продольная, дом № 87 [https://yandex.ru/archive/catalog/28237186-203d-4b3e-81fd-26a45f994c71/4?center=1254+1669 скан] * Пятигорская ночь [https://yandex.ru/archive/catalog/a06a7151-9f20-4f49-99a2-35c2bb257332/4?center=1281+1424 скан] * [[Путь к городу Сталино (Калинин)|Путь к городу Сталино]] * [[Город, в котором были немцы (Калинин)|Город, в котором были немцы]] * Дыхание Днепра [https://yandex.ru/archive/catalog/256e83e2-d8ce-435f-a72d-fd18bef846ed/2?center=1296+5860 скан] * Казачий рейд [https://yandex.ru/archive/catalog/c78fed29-5727-40f0-9b34-23687630848d/3?center=1369+5371 скан] * Идут казаки [https://yandex.ru/archive/catalog/f54015d7-1a05-408c-b8f9-59b2622b0ef4/3?center=1282+5727 скан] * Казаки [https://yandex.ru/archive/catalog/e172a506-f0ab-4eaf-a77c-d91ed6022973/2?center=1203+214 скан] {{Штатный автор Комсомольской правды}} {{АП|ГОД=2008|ВОВ=Работник}} oudfdyuo8yowjsexy8rzkcqf5lg007s 5730299 5730298 2026-07-14T13:45:32Z Butko 139 /* Публикации в газете «Комсомольская правда» */ 5730299 wikitext text/x-wiki {{Обавторе | ФАМИЛИЯ = Калинин | ИМЕНА = Анатолий Вениаминович }} == Произведения == === Публикации в газете «Комсомольская правда» === * Ломая сопротивление врага [https://yandex.ru/archive/catalog/b6e0a3f0-02f2-40ea-bc21-836fdcce0b97/4?center=3970+4297 скан] * Наступление продолжается [https://yandex.ru/archive/catalog/6a492f4e-aef4-4871-a96c-396a414811d2/4?center=831+390 скан] * В Пятигорске [https://yandex.ru/archive/catalog/6a492f4e-aef4-4871-a96c-396a414811d2/4?center=831+390 скан] * На военной дороге [https://yandex.ru/archive/catalog/b9a93ceb-2fa1-41ae-95dc-ebcd39cd8439/4?center=1229+388 скан] * Донские казаки [https://yandex.ru/archive/catalog/66d2457e-c6e4-4f38-aefc-bc629b36586a/3?center=3163+316 скан] * «Донской казак» воюет [https://yandex.ru/archive/catalog/7399fb43-f826-4ad6-a38e-ab0cb9cd47a0/2?center=1312+5439 скан] * Отсекр [https://yandex.ru/archive/catalog/1a380d19-88a8-4bec-88a8-d79988647622/4?center=1970+3057 скан] * Бой за Черкесск [https://yandex.ru/archive/catalog/1cba9bc6-8935-4f3c-bf15-aea489f54fda/4?center=2774+1731 скан] * В Ставрополе [https://yandex.ru/archive/catalog/6c5a9a99-31f2-49db-a922-f93d98948bdc/4?center=2962+4827 скан] * Армавир наш! [https://yandex.ru/archive/catalog/7e966c17-f520-4a81-973c-16b34a99c340/4?center=1227+2974 скан] * Улица Продольная, дом № 87 [https://yandex.ru/archive/catalog/28237186-203d-4b3e-81fd-26a45f994c71/4?center=1254+1669 скан] * Пятигорская ночь [https://yandex.ru/archive/catalog/a06a7151-9f20-4f49-99a2-35c2bb257332/4?center=1281+1424 скан] * Путь вперёд [https://yandex.ru/archive/catalog/0e82c35b-9010-491c-9af0-9fae2370817c/4?center=855+4243 скан] * [[Путь к городу Сталино (Калинин)|Путь к городу Сталино]] * [[Город, в котором были немцы (Калинин)|Город, в котором были немцы]] * Дыхание Днепра [https://yandex.ru/archive/catalog/256e83e2-d8ce-435f-a72d-fd18bef846ed/2?center=1296+5860 скан] * Казачий рейд [https://yandex.ru/archive/catalog/c78fed29-5727-40f0-9b34-23687630848d/3?center=1369+5371 скан] * Идут казаки [https://yandex.ru/archive/catalog/f54015d7-1a05-408c-b8f9-59b2622b0ef4/3?center=1282+5727 скан] * Казаки [https://yandex.ru/archive/catalog/e172a506-f0ab-4eaf-a77c-d91ed6022973/2?center=1203+214 скан] {{Штатный автор Комсомольской правды}} {{АП|ГОД=2008|ВОВ=Работник}} ebvap1warkmjfwwcs2urgik7fjzb4l6 Наши войска освободили город Мариуполь от немецких захватчиков 0 1226637 5730197 2026-07-14T12:12:51Z Butko 139 Новая: «{{Отексте | НЕТ_АВТОРА = [[ТАСС]] | НАЗВАНИЕ = Наши войска освободили город Мариуполь от немецких захватчиков | ЧАСТЬ = | ПОДЗАГОЛОВОК = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | СОДЕРЖАНИЕ = | ДАТАСОЗДАНИЯ = 1943 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1943 | П...» 5730197 wikitext text/x-wiki {{Отексте | НЕТ_АВТОРА = [[ТАСС]] | НАЗВАНИЕ = Наши войска освободили город Мариуполь от немецких захватчиков | ЧАСТЬ = | ПОДЗАГОЛОВОК = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | СОДЕРЖАНИЕ = | ДАТАСОЗДАНИЯ = 1943 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1943 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = <!-- Для отображения заполните ЯЗЫКОРИГИНАЛА --> | ИСТОЧНИК = {{Источник|Komsomolskaya-Pravda-77-1943-09-11-all.pdf|Комсомольская правда № 215 (5617) за 11.09.1943}} | ДРУГОЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = <!-- оценка по 4-балльной шкале --> | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-Russia-1996 | СТИЛЬ = text | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = }} <pages index="Komsomolskaya-Pravda-77-1943-09-11-all.pdf" from=2 to=2 fromsection="Наши_войска_освободили_город_Мариуполь_от_немецких_захватчиков" tosection="Наши_войска_освободили_город_Мариуполь_от_немецких_захватчиков" /> </div> [[Категория:Донбасская операция (1943)]] [[Категория:Мариуполь]] [[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1943 года]] i1d22bmkfjc2lnke3gzb9u4g6jrhwem 5730198 5730197 2026-07-14T12:13:03Z Butko 139 added [[Category:Новости ТАСС 1943 года]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730198 wikitext text/x-wiki {{Отексте | НЕТ_АВТОРА = [[ТАСС]] | НАЗВАНИЕ = Наши войска освободили город Мариуполь от немецких захватчиков | ЧАСТЬ = | ПОДЗАГОЛОВОК = | ИЗЦИКЛА = | ИЗСБОРНИКА = | СОДЕРЖАНИЕ = | ДАТАСОЗДАНИЯ = 1943 | ДАТАПУБЛИКАЦИИ = 1943 | ПЕРВАЯПУБЛИКАЦИЯ = | ЯЗЫКОРИГИНАЛА = | НАЗВАНИЕОРИГИНАЛА = | ПОДЗАГОЛОВОКОРИГИНАЛА = | ДАТАПУБЛИКАЦИИОРИГИНАЛА = | ПЕРЕВОДЧИК = <!-- Для отображения заполните ЯЗЫКОРИГИНАЛА --> | ИСТОЧНИК = {{Источник|Komsomolskaya-Pravda-77-1943-09-11-all.pdf|Комсомольская правда № 215 (5617) за 11.09.1943}} | ДРУГОЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИДАННЫЕ = <!-- id элемента темы --> | ОГЛАВЛЕНИЕ = | ПРЕДЫДУЩИЙ = | СЛЕДУЮЩИЙ = | КАЧЕСТВО = <!-- оценка по 4-балльной шкале --> | ЛИЦЕНЗИЯ = PD-Russia-1996 | СТИЛЬ = text | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ = | ДРУГИЕПЕРЕВОДЫ = }} <pages index="Komsomolskaya-Pravda-77-1943-09-11-all.pdf" from=2 to=2 fromsection="Наши_войска_освободили_город_Мариуполь_от_немецких_захватчиков" tosection="Наши_войска_освободили_город_Мариуполь_от_немецких_захватчиков" /> </div> [[Категория:Донбасская операция (1943)]] [[Категория:Мариуполь]] [[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1943 года]] [[Категория:Новости ТАСС 1943 года]] liffwk45upw5dsqxlzulc2e0pzx5yfd Категория:Невельская наступательная операция 14 1226638 5730234 2026-07-14T12:17:52Z Butko 139 Новая: «[[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]]» 5730234 wikitext text/x-wiki [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] pp9ixx4xyrmtuezjx9scs7awt1te71x Категория:Ржевско-Сычёвская операция 14 1226639 5730237 2026-07-14T12:18:54Z Butko 139 Новая: «[[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]]» 5730237 wikitext text/x-wiki [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] pp9ixx4xyrmtuezjx9scs7awt1te71x Категория:Курляндская наступательная операция 14 1226640 5730238 2026-07-14T12:18:58Z Butko 139 Новая: «[[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]]» 5730238 wikitext text/x-wiki [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] pp9ixx4xyrmtuezjx9scs7awt1te71x Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне 14 1226641 5730240 2026-07-14T12:23:36Z Butko 139 Новая: «[[Категория:Донбасс]] [[Категория:Великая Отечественная война]]» 5730240 wikitext text/x-wiki [[Категория:Донбасс]] [[Категория:Великая Отечественная война]] 1gn43f4fcy02ahpikx5ugwr38kk6jry Категория:Донбасская операция (1941) 14 1226642 5730268 2026-07-14T12:44:06Z Butko 139 Новая: «[[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]]» 5730268 wikitext text/x-wiki [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] 9ak8ba9upswej0utxarqgvsmdwkxkuj 5730269 5730268 2026-07-14T12:44:38Z Butko 139 added [[Category:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730269 wikitext text/x-wiki [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] 56m8q4r0xw5bupa7p44irbo6y3jqea5 5730270 5730269 2026-07-14T12:44:50Z Butko 139 added [[Category:События 1941 года]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730270 wikitext text/x-wiki [[Категория:Донбасс в Великой Отечественной войне]] [[Категория:Операции и сражения в Великой Отечественной войне]] [[Категория:События 1941 года]] 12yyb2t6dgifyz2v70j6cmxiu6w5wjr Автор:Сергей Константинович Крушинский 102 1226643 5730300 2026-07-14T13:53:17Z Butko 139 Новая: «{{Обавторе | ФАМИЛИЯ = Крушинский | ИМЕНА = Сергей Константинович | ВАРИАНТЫИМЁН = | ОПИСАНИЕ = | ДРУГОЕ = | ДАТАРОЖДЕНИЯ = | МЕСТОРОЖДЕНИЯ = | ДАТАСМЕРТИ = | МЕСТОСМЕРТИ = | ИЗОБРАЖЕНИЕ = | ВИКИДАННЫЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИС...» 5730300 wikitext text/x-wiki {{Обавторе | ФАМИЛИЯ = Крушинский | ИМЕНА = Сергей Константинович | ВАРИАНТЫИМЁН = | ОПИСАНИЕ = | ДРУГОЕ = | ДАТАРОЖДЕНИЯ = | МЕСТОРОЖДЕНИЯ = | ДАТАСМЕРТИ = | МЕСТОСМЕРТИ = | ИЗОБРАЖЕНИЕ = | ВИКИДАННЫЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИСКЛАД = | ВИКИЛИВРУ = | ЭСБЕ = | Google = }} == Произведения == === Публикации в газете «Комсомольская правда» === * В Великих Луках (1943 № 2) [https://yandex.ru/archive/catalog/e451577c-edd0-4e44-90e7-a5adcfd7eadb/4?center=1239+5079 скан] * В Великих Луках (1943 № 3) [https://yandex.ru/archive/catalog/ebaf8c31-58c7-4183-bd54-e2413b7ea525/4?center=855+4328 скан] * Вчера в Великих Луках [https://yandex.ru/archive/catalog/0e82c35b-9010-491c-9af0-9fae2370817c/4?center=2346+1825 скан] {{Штатный автор Комсомольской правды}} {{АП|ГОД=1959|ВОВ=Работник}} 7gsr38fp7fgwb1sfi0pdatyplrlewaa 5730301 5730300 2026-07-14T13:53:35Z Butko 139 Butko переименовал страницу [[Сергей Константинович Крушинский]] в [[Автор:Сергей Константинович Крушинский]] 5730300 wikitext text/x-wiki {{Обавторе | ФАМИЛИЯ = Крушинский | ИМЕНА = Сергей Константинович | ВАРИАНТЫИМЁН = | ОПИСАНИЕ = | ДРУГОЕ = | ДАТАРОЖДЕНИЯ = | МЕСТОРОЖДЕНИЯ = | ДАТАСМЕРТИ = | МЕСТОСМЕРТИ = | ИЗОБРАЖЕНИЕ = | ВИКИДАННЫЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИСКЛАД = | ВИКИЛИВРУ = | ЭСБЕ = | Google = }} == Произведения == === Публикации в газете «Комсомольская правда» === * В Великих Луках (1943 № 2) [https://yandex.ru/archive/catalog/e451577c-edd0-4e44-90e7-a5adcfd7eadb/4?center=1239+5079 скан] * В Великих Луках (1943 № 3) [https://yandex.ru/archive/catalog/ebaf8c31-58c7-4183-bd54-e2413b7ea525/4?center=855+4328 скан] * Вчера в Великих Луках [https://yandex.ru/archive/catalog/0e82c35b-9010-491c-9af0-9fae2370817c/4?center=2346+1825 скан] {{Штатный автор Комсомольской правды}} {{АП|ГОД=1959|ВОВ=Работник}} 7gsr38fp7fgwb1sfi0pdatyplrlewaa Сергей Константинович Крушинский 0 1226644 5730302 2026-07-14T13:53:35Z Butko 139 Butko переименовал страницу [[Сергей Константинович Крушинский]] в [[Автор:Сергей Константинович Крушинский]] 5730302 wikitext text/x-wiki #перенаправление [[Автор:Сергей Константинович Крушинский]] s9f0gcmfxqcxh9joy0sploh347264vr Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда» 1941 года 14 1226645 5730305 2026-07-14T14:01:56Z Butko 139 Новая: «[[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда»]] [[Категория:Газетные публикации 1941 года]]» 5730305 wikitext text/x-wiki [[Категория:Публикации в газете «Комсомольская правда»]] [[Категория:Газетные публикации 1941 года]] tl0677h7l0bd06e46idvh6cv1jn0iez Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/293 104 1226646 5730309 2026-07-14T14:13:54Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730309 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ный прилив воды приподнимет судно, и его легче будет снять с мели. Но надежда эта не оправдалась. Во всю силу заработала машина. От напряжения корабль дрожал бортами, словно сам сознавал весь ужас своего положения и стремился сорваться с зацепы. Не помог и прилив. Люди поужинали, немного отдохнули и опять взялись за работу. Она не прекращалась до полуночи. Было уже выброшено за борт около пятнадцати тысяч ящиков. Они разбивались о камни и, освобожд{{ё}}нные от укупорки, белые жестяные банки с керосином плясали на бурунах. А через борта продолжали ещ{{ё}} лететь в воду ящики. Моряки до того с ними измотались, что уже двоим не под силу было поднять один ящик. Пришлось аврал прекратить. Выпили по чарке рому, и все, не раздеваясь, разлеглись где попало и крепко заснули. В эту ночь остовой зыбью закинуло корму «Олдгамии» ближе к берегу. Подводной частью корабль толкался о камни. Люди снова принялись за спасение судна, облегчая все четыре трюма от груза. К четыр{{ё}}м часам вечера с большим трудом завезли становой якорь. Заработала леб{{ё}}дка, машине дали задний ход. Но якорь сползал, а если и забирал грунт, то рвались перлиня. «Олдгамия» точно присохла к морскому дну. С наступающей темнотой увеличилась зыбь. Днище корабля где-то проломилось, и в льялах показалась вода. Помпы не успевали е{{ё}} откачивать. Она начала заливать кочегарные отделения и главную машину. Во избежание взрыва командир распорядился выпустить пары из котлов. Оставаться на судне было опасно. Спустили две четыр{{ё}}хв{{ё}}сельные шлюпки и два спасательных бота. Люди, захватив с собою самое необходимое, перебрались на них. Но куда и как можно было пристать ночью и в такую скверную погоду? Боты и шлюпки поставили между берегом и корабл{{ё}}м, закрепившись за его борт, и стали ждать утра. Здесь, под защитой корпуса корабля, меньше было ветра и зыби. И вс{{ё}} же морякам было не до сна. Летели на них брызги и давил мрак, густой и непроницаемый, как ч{{ё}}рная стена. За другим бортом, словно страдая от бессонницы, ворочался и тяжко охал океан. А со стороны берега доносился рокот разбивающегося о камни прибоя. Чудилось, что кто-то, необыкновен-<noinclude><!-- --> <references /> <center>292</center> </div></noinclude> 3q9ai47y90ltmofsdh2xsqffgbuvxao Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/294 104 1226647 5730310 2026-07-14T14:16:43Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730310 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>но сильный, обезумев от ярости, пытается опрокинуть скалы в глубину вод. Оба бота стояли рядом, но с того и другого люди не видели друг друга. Только слышались изредка их голоса, усиленные, чтобы перекричать бурный мрак. Чей-то бас прохрипел: — Эй, на боте! Как поживаете? С другого бота ответили: — Жив{{ё}}м, хлеб жу{{ё}}м и думаем о горячих пирогах. Послышался знакомый голос машиниста Кучеренко: — Дн{{ё}}м и то ничего не разбер{{ё}}шь. Такие густые туманы, как будто они сошлись сюда со всех сторон. А сейчас точно в сырое ч{{ё}}ртово логово попали. — Вот и вспомнишь свой корабль, как родной дом, — вставил матрос Леконцев. Забрезжил рассвет, мутный и пасмурный, но туман заметно рассеивался. И вдруг с палубы корабля раздалось протяжное пение петуха, оставленного там на ночь в клетке вместе с курицей. Ни высокие широты севера, ни влияние природных стихий не могли нарушить инстинктивных повадок этой чуткой домашней птицы. Неутомимые летуны-чайки снизились к воде и закружились с криками у самого бота, как бы желая разглядеть голосистого певуна, быть может, впервые услышанного ими в этих диких местах. А петух ещ{{ё}} несколько раз повторил свой задорный салют туманному утру на море. Пение петуха напомнило людям о дал{{ё}}кой родине, вызвало прилив силы и жажду жизни, за которую им ещ{{ё}} предстояла трудная борьба. Они быстро начали подниматься на палубу. «Олдгамия» за ночь прогнулась срединой корпуса. У командира сложилось впечатление, что она может разломаться пополам. Он торопил боцмана. Доски, консервы, котлы, разная посуда, мука, ящики с галетами, клетка с петухом и курицей, и вс{{ё}}, что могло пригодиться для временной жизни на новом месте, старались увезти с собой на берег. Два бота и шлюпка долго искали удобного пристанища и остановились за километр от корабля. но и здесь подойти к берегу мешали отмели и камни. Матросы по пояс сходили в воду и, окатываемые бурунами и прибоем, тащили захваченное добро на себе.<noinclude><!-- --> <references /> <center>293</center> </div></noinclude> 3d9sb7fehkvmbv7dwtn3t6g2t52hk9s Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/295 104 1226648 5730311 2026-07-14T14:20:30Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730311 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>Только к полудню закончилась переправа на неизвестный остров. Командир и три матроса остались на судне, Трегубов приказал Кузьменко и Кошелеву зажечь керосин в двух трюмах на корме, а Леконцев, как самый смелый и расторойный человек, то же самое должен был сделать в двух носовых трюмах. Эти люди рисковали своими жизнями. Под ними находилось около тр{{ё}}хсот тысяч пудов горючего груза. Матросы разошлись. Прошло несколько минут. Не видя признаков поджога, командир от нетерпения громко закричал: — Скоро ли? Море, что ли, поджигаете? Наконец все четыре люка задымились. Матросы прибежали к штормтрапу. Они посторонились, чтобы пропустить командира, но тот, подтолкнув их впер{{ё}}д, последним спустился в ожидавшую шлюпку. Едва она успела отчалить от борта, как внутри судна что-то с грохотом загудело. В ту же секунду над корабл{{ё}}м, как парус, встала красная высокая стена и от порыва ветра повалилась вниз. Пламя, вытянувшись, метнулось к шлюпке. Казалось, огненный удав хлестнул хвостом сидящих в ней людей. Их обдало жаром, опалив брови и усы. — Навались! — во всю силу л{{ё}}гких скомандовал командир гребцам. В следующее мгновение ветер подхватил пламя вверх, и шлюпка вышла из опасности. С каждой секундой огонь на судне бушевал яростнее, и даже хлынувший ливень не мог подавить силу пожара. В его свете дождь походил на низвергавшиеся с неба струи расплавленного серебра. Взрывы керосиновых банок усилились, и это было похоже на то, как будто незримый противник стрелял в «Олдгамию». Моряки зажили береговой жизнью. Первую ночь провели, греясь у костра и прикрываясь от дождя брезентами. И вс{{ё}} же люди успели отдохнуть, собраться с силами. Рано утром, словно по команде, поднялся весь отряд в сорок один человек. Проголодавшись, первым делом принялись за завтрак: ели мясные и овощные консервы и пили чай с английским вареньем. Только теперь можно было оглядеться кругом. Куда их занесло? Природа поражала своей суровостью; отвесные ут{{ё}}сы, изрезанные берега, скалистые горы в снегу, мелкие<noinclude><!-- --> <references /> <center>294</center> </div></noinclude> mtefbdkx5hib3jlez0r4i112hz0ogc2 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/296 104 1226649 5730312 2026-07-14T14:23:39Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730312 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>кустарники в долинах, буруны среди камней, мглистые дали океана. Неумолчно шумели сол{{ё}}ные воды, разбиваясь о рифы. Тучами носились чайки разных пород, то замолкая, то вдруг издавая такие дребезжаще-визгливые выкрики, словно среди пернатого царства произошло какое-то необычайное событие. Но больше всего удивляло людей скопище тысяч каких-то птиц на отвесной скале маленького острова. Эти птицы сидели молча, копошились, некоторые из них по-утиному ковыляли к краю каменной стены и, падая, расправляли крылья. Но на воде они легко плавали и ловко ныряли. Необычайное зрелище представлял собою берег моря против лагеря: весь он был загроможд{{ё}}н грудами ящиков и белых жестяных банок с керосином, досками и разными деревянными вещами. Вс{{ё}} это было выброшено, как балласт, во время разгрузочного аврала и затем волнами прибито к острову. На берегу валялись и м{{ё}}ртвые птицы с опал{{ё}}нными перьями. Очевидно, ночью они попадали в пламя пожара и, задыхаясь, падали в воду. «Олдгамия» вс{{ё}} ещ{{ё}} продолжала гореть, поднимая огненные языки до ста футов высотой, и от не{{ё}} расплывались клубы ч{{ё}}рного дыма, смешиваясь с туманом и как бы образуя грозовые тучи, нависшие над морем. По распоряжению командира матросы принялись за оборудование лагеря. Доски и брезенты, снятые с парохода, пошли на постройку палаток. Приступив к работе, люди обнаружили, что они захватили с собою из кочегарки лопаты, но топор и пилу из плотницкой второпях взять никто не догадался. Эти инструменты пришлось заменить ножами, что значительно затрудняло дело. Однако к вечеру на диком месте лагерь принял благоустроенный вид: стояли недалеко друг от друга две палатки, одну из них, офицерскую, назвали «кают-компанией», а другую, матросскую, «кубриком»; вырытая под продуктовый склад яма называлась по-корабельному «ахтерлюком»; сделанное в пригорке углубление с отверстием для дымохода гордо именовалось «камбузом». Главное богатство лагеря заключалось в огромном запасе топлива: с берега натаскали множество ящиков и банок с керосином — пригодятся для разжигания костров. Командир и здесь поддерживал порядок и дисциплину. По утрам старший офицер. Лейман выстраивал<noinclude><!-- --> <references /> <center>295</center> </div></noinclude> 5g1yms289rst6asmko2jz4wv2suksw0 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/297 104 1226650 5730313 2026-07-14T14:27:39Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730313 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>команду во фронт. Трегубов выходил из палатки, принимал рапорт от своего помощника и важно, как на судне, здоровался с матросами. Некоторые из них слышали, как он наказывал своему помощнику: — Прошу вас держать нижних чинов в строгости. Я ни при каких обстоятельствах не допущу распущенности. Если кто нарушает дисциплину — доложите мне. Я найду меры воздействия на виновных. Старший офицер Лейман слабо возражал: — По-моему, команда у нас отличная. И мне кажется, нет надобности очень подтягивать ее. Здесь все стараются сами для себя. — Я не говорю, что матросы у нас плохи, но они хороши, пока держишь над ними кулак наготове. Нужно, чтобы каждый из них на каждом шагу чувствовал власть офицера, как чувствует лошадь узду своего хозяина. Три дня стоял туман. За это время люди ничего не предпринимали и только пили, ели и спали. Посменно, дн{{ё}}м и ночью, дежурил часовой, охраняя покой лагеря и следя за мутным горизонтом — не появится ли какоенибудь судно. Петух, привязанный на длинном шнуре к колышку, встречал каждый рассвет голосистым пением. Это доставляло тоскующим морякам большую радость. Но наступило такое утро, когда никто не услышал его голоса. Оказалось, что ночью он был похищен лисою. Ей тоже отомстили матросы — унесли у не{{ё}} лисенят. Три ночи подряд она приходила к лагерю и тихим лаем и повизгиванием манила своих детей из человеческого плена. Офицеры продолжали гадать, куда они попали. Командир уверял, что «Олдгамия» наткнулась на остров Итуруп. Но каково было его удивление, когда 5 мая рассеялся туман и по солнцу удалось наконец определить сво{{ё}} место: широта 45° 55’ нордовая и долгота 150° восточная. А это означало, что они попали на более северный остров — Уруп, отделяющийся от предполагаемого проливом Фризе. Командир объяснил своим офицерам: — Значит, вот в ч{{ё}}м была наша ошибка. Согласно наставлениям флагманского штурмана, я принимал в расч{{ё}}т течение на вест-зюйд-вест. А его здесь совсем не<noinclude><!-- --> <references /> <center>296</center> </div></noinclude> irkpk513zf0c1d36tkx2rv3ixmk3p9n Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/298 104 1226651 5730317 2026-07-14T14:36:50Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730317 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>оказалось. Вот почему мы и врезались в середину острова Уруп. Прапорщик Потапов возразил: — Да, но тот же флагманский штурман предупреждал нас — быть как можно осторожнее у Курильской гряды. Мы не должны были входить в пролив, пока точно не определили своего местонахождения. В противном случае нам нужно было дождаться рассеивания тумана. Сами мы оплошность сделали… Трегубов вспыхнул и как будто хотел ответить на это резкостью, но сдержался. Люди отдыхали ещ{{ё}} три дня, и, наконец, собрав офицеров и команду, командир объявил: — На шлюпках нам рискованно добираться до Сахалина. Надо что-то придумать другое. По карте в десяти милях от нас будет маленький порт Товано. Если там окажется какое-нибудь судно, то мы или найм{{ё}}м его, или захватим вооруж{{ё}}нной силой. Найдутся охотники в разведку? Первым назвался машинист Кучеренко, вторым — матрос Леконцев, а за ними ещ{{ё}} десять человек. Их разделили на два равных отряда. Один из них под командой прапорщика Леймана направился на север, другой, возглавляемый самим командиром, пош{{ё}}л на юг. Провизии с собой взяли на неделю, вооружились винтовками и револьверами. Трудности похода начались сразу: никаких дорог и даже троп нигде не оказалось. Приходилось то пробиваться сквозь колючий кустарник, то взбираться по обрывистым скалам, то спускаться в ущелья и переходить горные речки по пояс в воде. За два дня одолели не больше семи миль. Это расстояние было очень мало в сравнении с окружностью острова, длина которого тянулась на пятьсот с лишком миль. Выбившись из сил, обе партии вернулись обратно, не принеся никаких утешительных сведений. Уруп, по-видимому, был необитаем. Перед моряками стоял вопрос: как быть дальше? По расч{{ё}}там, провизии у них хватит только на два месяца. За это время может не появиться здесь ни одного судна. И тогда им будет угрожать голодная смерть. Оставалось лишь одно — пусть какой-нибудь бот добер{{ё}}тся с частью людей до Сахалина и даст знать об остальных.<noinclude><!-- --> <references /> <center>297</center> </div></noinclude> dudncrfmrh06ppi9k7096g7go47d5sw Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/299 104 1226652 5730320 2026-07-14T14:41:04Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730320 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>Командир приказал матросам искать подходящие деревья для сооружения мачт. Вдали от лагеря были найдены два толстых бр{{ё}}вна, прибитые к берегу морем. Сырые, они были настолько тяжелы, что их с трудом приволокли ближе к лагерю. Из них нужно было сделать две мачты — по одной на каждый бот. Сначала решили оборудовать один бот. Без топора, без пилы, без рубанка, с одними только кухонными и карманными ножами принялись за работу. Строгали и резали толстое бревно, превращая его в шлюпочную мачту определ{{ё}}нной длины и в руку толщиной. В стороны отлетали лишь тоненькие стружечки. Особенно долго приходилось задерживаться, если под руку попадался сучок, тв{{ё}}рдый, словно кость. Машинист Кучеренко, сидя верхом на бревне и работая, ворчал на стоявшего рядом боцмана Гоцку: — Хороший ты у нас начальник, а вот забыл вс{{ё}}-таки самое главное — топор и пилу. Теперь ковыряйся с этим делом. Это вс{{ё}} равно, что гору языком слизывать. Боцман оправдывался: — Не то на уме у меня было. Командир меня затыркал. Спешка, суматоха. А впрочем, не унывай, ребята. Бобры только зубами действуют, да и то с деревьями чудеса делают. А у вас — ножи. Лагерь принял вид импровизированной судостроительной верфи. Тех матросов, которые уставали, боцман сейчас же заменял другими. Работа ни на одну минуту не прекращалась. И вс{{ё}} же дело медленно двигалось впер{{ё}}д. К вечеру люди с удивлением увидели, что бревно мало убавилось в своей толщине. В то время, когда часть команды была занята выделкой мачты, другая распарывала широкие шлюпочные чехлы. Из них ворсой, раскрученной из пенькового каната, шили паруса. Из этой же ворсы вили шкоты. Наконец, через четыре дня бот номер первый был оснащ{{ё}}н для дальнего плавания. Вс{{ё}} население лагеря, обрадованное окончанием работ, вышло на берег. Ветер надул самодельные паруса, и окрыл{{ё}}нное суд{{ё}}нышко плавно вышло в море на испытание. Оно прошло мимо «Олдгамии», которая ещ{{ё}} продолжала гореть, и вернулось к берегу. Командир, убедившись, что их работа не пропала даром, тут же назначил своего помощника, прапорщика Леймана, начальником первой партии в соста-<noinclude><!-- --> <references /> <center>298</center> </div></noinclude> 5p6fy6thhoemzlr9yjvfm6pfinh78om Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/300 104 1226653 5730331 2026-07-14T15:39:33Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730331 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ве десяти матросов. Отплывающие вооружились, запаслись пресной водой и провизией на две недели. Условились, что командир будет ждать на острове от Леймана вестей в течение пятнадцати — двадцати дней. За ночь туманная погода сменилась на ясную. Утром 4 июня опять все вышли на берег провожать бот. Прощаясь с Лейманом, командир сказал: — Постарайтесь захватить какую-нибудь встречную японскую шхуну. Тогда мы сможем все сразу сняться с острова. Если в пути никто не попад{{ё}}тся, то спешите на Сахалин и скорее за нами судно присылайте. Ну, желаю вам попутного ветра! Командир был серь{{ё}}зен. Пожимая руку своему помощнику, он строго, по-начальнически смотрел на него ч{{ё}}рными глазами. Прапорщик Лейман улыбался, точно ему предстояло только прогуляться в море. Бот дрогнул, когда л{{ё}}гкий ветерок надул его паруса, и направился к проливу Буссоля. В лагере осталось ещ{{ё}} тридцать человек. Все они стояли и смотрели на удалявшихся своих товарищей, переживая смешанное чувство: и зависть к тем, что скоро будут на родине, и боязнь за них, что они могут погибнуть в волнах, и пробуждающуюся надежду, что только от них можно ждать помощь. Так люди не расходились до тех пор, пока бот не скрылся совсем. На острове Уруп несколько дней отдыхали. Любознательные слонялись по берегу, присматриваясь к диким местам. Ещ{{ё}} раз организовалась партия для розысков жилья на острове, но и она вернулась ни с чем. От не{{ё}} только узнали, что в тр{{ё}}х милях от лагеря имеется речка, поразившая обилием рыбы. Матросы часто стали ходить туда и вс{{ё}} придумывали, как бы воспользоваться водяной живностью. У них не было ни удочек, ни сетей. Выручил всех матрос Леконцев. У него в чемодане случайно сохранились сетки, которыми на вахте кочегары вытирают пот. Из этих сеток был тайно связан им сачок, по бокам которого он надвязал две простыни. Получился почти бредень. Когда Леконцев объявил во всеуслышание, что он наверняка поймает рыбу, ему не поверили и его осмеяли. Командир, усмехаясь, заявил: — Если хоть одну штуку поймаешь, дарю тебе бутылку рома.<noinclude><!-- --> <references /> <center>299</center> </div></noinclude> pn3bop24wn4n38abft1zkcpqbyaokyo Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/301 104 1226654 5730332 2026-07-14T15:43:02Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730332 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Леконцев пригласил с собою тр{{ё}}х товарищей и уш{{ё}}л на рыбную ловлю. Часа через четыре рыбаки вернулись, встреченные радостными восклицаниями. Рыбы было притащено около двух с половиной пудов, и какой рыбы! Здесь была форель и с{{ё}}мга. Это было очень кстати: запасы провизии убавлялись с каждым дн{{ё}}м, а пополнить их было неоткуда. Все благодарили Леконцева за изобретательность. И сам командир дивился, но слово сво{{ё}} сдержал — охотно выдал ему бутылку рома. Уха была жирная и вкусная. Часть рыбы была зарыта в снег, сохранившийся в лощинах. С этого дня рыбные запасы в природном холодильнике лагеря не выводились. По распоряжению командира начали сооружать второй бот. Опять посменно одними ножами матросы выстругивали из бревна мачту. У них уже в этом был кое-какой опыт. На этот раз прочнее и лучше сшили паруса и скрутили из ворсы шкоты. И когда работа подходила к концу, у боцмана вышло столкновение с командиром. Гоцка уверенным тоном доказывал, что бот в таком виде не годится для дальнего плавания — при сильной волне он может развалиться. Нужно под киль пропустить стальной трос и закрепить его вокруг мачты. Таким образом, и бот будет более над{{ё}}жным, и мачта прочнее будет держаться. Трегубов возражал, что эти меры увеличат трение и убавят ход. Долго спорили, горячились. Боцман вс{{ё}}-таки поступил по-своему. А на следующий день группа матросов в уступе горы копала землянку. Но никто из них не мог догадаться для чего она вдруг потребовалась командиру. Это стало ясно для всех, когда в эту землянку вместо карцера был заключ{{ё}}н боцман Гоцка. У е{{ё}} входа стоял часовой. Арест боцмана на команду произв{{ё}}л угнетающее впечатление. Вечером у костра машинист Кучеренко, разговаривая с товарищами, возмущался несправедливостью командира. — Ведь вот что обидно — человек дело советовал. Можно сказать, о жизни своего же начальника заботился. А он на чужой земле под арест его. Ну, там, скажем, в Петербурге, веками каменные тюрьмы понастроены. Власть имущих, понятно, подмывает выискивать жильцов за эти реш{{ё}}тки. А здесь зачем тюрьму делать? Ведь и без того мы находимся дальше, чем сам Сахалин, ку-<noinclude><!-- --> <references /> <center>300</center> </div></noinclude> kt80aji46tdak4p6dcsmrfk4gdm74av Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/302 104 1226655 5730333 2026-07-14T15:48:16Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730333 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>да каторжан ссылают. И вообще неизвестно, будем ли мы живы? — Да, нам и так здесь хуже, чем в тюрьме, — проговорил кто-то хмуро. Кучеренко, подумав, добавил: — Неужели люди нигде и никогда не могут обойтись без тюрьмы? И всего-то нас тут три десятка. А если бы двое остались на острове — значит, опять один для другого устроил бы тюрьму? Прошло две недели с того дня, как расстались с первым ботом, а из России не было никакой помощи и никаких вестей. В лагере всех тревожил вопрос: что с ним случилось? Либо он попал к японцам в плен, либо погиб в море. Командир решил сам испытать счастье и отправиться в рискованный рейс. Он знал, что в боте будет тесно, и вс{{ё}}-таки взял с собою тринадцать матросов. В его расч{{ё}}ты входило, чтобы оставшихся было как можно меньше, иначе на двух остающихся маленьких шлюпках они, если понадобится, не смогут даже перебраться с одного острова на другой. Вечер прош{{ё}}л в сборах к отплытию. На бот погрузили провизию, анкерок и банки из-под керосина, налитые пресной водой, запаслись компасом, хронометром, секстантом и биноклем. Кроме того, взяли четыре винтовки и пять револьверов. Выпущенный на свободу боцман хлопотал около бота, стараясь так уложить разные предметы, чтобы они не мешали работать гребцам. До поздней ночи в офицерской палатке были слышны возбужд{{ё}}нные голоса. Это спорили между собою командир Трегубов и прапорщик Потапов. Оказалось, Потапов был недоволен командирским предписанием. В н{{ё}}м говорилось, что начальником лагеря на берегу оста{{ё}}тся прапорщик по механической части Зайончковский — по старшинству лет, а Потапову вручалось командование на море, как более опытному судоводителю. С раннего утра 22 июня началась посадка на бот. В это время разгоряч{{ё}}нный прапорщик Потапов догнал командира на берегу и вручил ему бумагу. Трегубов на ходу молча прочитал е{{ё}}, сел на бот и оттуда, махая бумагой, резко выкрикивал: — Это вам, прапорщик Потапов, так не пройд{{ё}}т. Ваш<noinclude><!-- --> <references /> <center>301</center> </div></noinclude> 551hq2tg8fzzvhic7wdz8c5nks11cwv Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/303 104 1226656 5730334 2026-07-14T15:54:14Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730334 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>возмутительный рапорт я представлю в Петербурге в главный морской штаб. — Я этого только и хочу — там нас рассудят, — ответил Потапов и, отвернувшись, зашагал к лагерю<ref></ref>. Вслед боту неслись с берега прощальные приветствия, а он, подлгоняемый л{{ё}}гким ветерком, под парусами направился вдоль острова к югу. Командир надеялся через пролив Фриза пройти в Охотское море. Все четырналцать соплавателей почувствовали облегчение. Давно уже не было такого вес{{ё}}лого настроения. Другими глазами и без грусти они в последний раз посмотрели на то место, где так печально оборвался их рейс и где было пережито столько горьких минут. «Олдгамия» издали оставалась в прежнем положении, но уже обглоданная пожаром и представляющая собою обезображенный скелет. Капитанский мостик, штурманская рубка и другие верхние надстройки, раньше блестевшие эмалевой краской, превратились в груду обгорелого железа с торчащими мачтами и трубами. Подожж{{ё}}нная месяц тому назад, она вс{{ё}} ещ{{ё}} дымилась, огонь ещ{{ё}} находил горючее в огромных трюмах этого океанского парохода. Сырые тучи, как бы оседая, ниже опустились над океаном. Ветер слабел. Бот сложил свои парусиновые крылья, но продолжал двигаться впер{{ё}}д. Восемь гребцов, сгибая спины, старательно наваливались на в{{ё}}сла. Матросы отсидели ноги, согнутые в тесноте, но все были бодры. Ведь с каждым взмахом в{{ё}}сел укорачивался путь, ведущий этих людей к их цели. Так гребли моряки до позднего вечера, пока не попалась им удобная бухточка, куда они и завернули. Не выходя на берег, они ночевали в боте — по очереди дежуря, чтобы не вынесло их в море. На рассвете проснулись, позавтракали и тронулись дальше в путь. Утро было туманное, безветренное, с проливным дожд{{ё}}м. Бот под в{{ё}}слами медленно подвигался впер{{ё}}д и, боясь пройти мимо пролива, держался ближе к берегу. В полдень заметили, что высокий горный кряж острова Уруп становился вс{{ё}} ниже, потом скат его обрывался мысом. Дальше начинался пролив Фриза. — Нобунотс, — сообщил командир название этого мыса по лоции. — Тут на милю тянется подводный каме-<noinclude><!-- --> <references /> <center>302</center> </div></noinclude> r0d5uf9yr6wmawsobemnblmu5f5h55f 5730335 5730334 2026-07-14T15:56:06Z Lanhiaze 23205 ref 5730335 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>возмутительный рапорт я представлю в Петербурге в главный морской штаб. — Я этого только и хочу — там нас рассудят, — ответил Потапов и, отвернувшись, зашагал к лагерю<ref>В ленинградском военно-морском архиве, фонд № 417, дело по описи № 81 — «Олдгамия», сохранился этот документ, который был представлен в главный морской штаб Трегубовым при донесении о плавании. Содержание его следующее: «Прапорщику Трегубову, командиру погибшего призового судна „Олдгамия“. Рапорт. Доношу Вашему благородию, что Ваше снаряжение считаю постыдным и преждевременным бегством от вверенных Вам людей, не согласующимся с долгом чести, а есть позорный инстинкт самосохранения, есть ни на ч{{ё}}м не основанное превышение власти, и, кроме того, не служащее на пользу и спасение людей в смысле некомпетенции прапорщика Зайончковского в морском деле и считаю его [приказ] одним из тех бессмысленных распоряжений, основанных на личных отношениях, неоднократно сделанных Вами. Прапорщик Владимир Потапов, 22 июня 1905 года».</ref>. Вслед боту неслись с берега прощальные приветствия, а он, подлгоняемый л{{ё}}гким ветерком, под парусами направился вдоль острова к югу. Командир надеялся через пролив Фриза пройти в Охотское море. Все четырналцать соплавателей почувствовали облегчение. Давно уже не было такого вес{{ё}}лого настроения. Другими глазами и без грусти они в последний раз посмотрели на то место, где так печально оборвался их рейс и где было пережито столько горьких минут. «Олдгамия» издали оставалась в прежнем положении, но уже обглоданная пожаром и представляющая собою обезображенный скелет. Капитанский мостик, штурманская рубка и другие верхние надстройки, раньше блестевшие эмалевой краской, превратились в груду обгорелого железа с торчащими мачтами и трубами. Подожж{{ё}}нная месяц тому назад, она вс{{ё}} ещ{{ё}} дымилась, огонь ещ{{ё}} находил горючее в огромных трюмах этого океанского парохода. Сырые тучи, как бы оседая, ниже опустились над океаном. Ветер слабел. Бот сложил свои парусиновые крылья, но продолжал двигаться впер{{ё}}д. Восемь гребцов, сгибая спины, старательно наваливались на в{{ё}}сла. Матросы отсидели ноги, согнутые в тесноте, но все были бодры. Ведь с каждым взмахом в{{ё}}сел укорачивался путь, ведущий этих людей к их цели. Так гребли моряки до позднего вечера, пока не попалась им удобная бухточка, куда они и завернули. Не выходя на берег, они ночевали в боте — по очереди дежуря, чтобы не вынесло их в море. На рассвете проснулись, позавтракали и тронулись дальше в путь. Утро было туманное, безветренное, с проливным дожд{{ё}}м. Бот под в{{ё}}слами медленно подвигался впер{{ё}}д и, боясь пройти мимо пролива, держался ближе к берегу. В полдень заметили, что высокий горный кряж острова Уруп становился вс{{ё}} ниже, потом скат его обрывался мысом. Дальше начинался пролив Фриза. — Нобунотс, — сообщил командир название этого мыса по лоции. — Тут на милю тянется подводный каме-<noinclude><!-- --> <references /> <center>302</center> </div></noinclude> j50f1j9d17fu9sofdeq9ko54lybejip Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/304 104 1226657 5730336 2026-07-14T16:04:11Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730336 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>нистый риф. Не будем сразу сворачивать в пролив, гребите прямо на противоположный берег острова Итуруп. Справа внимание всех привлекла своим ч{{ё}}тким рисунком отдельно возвышавшаяся скала. К северо-западу за милю от мыса на проливе она стояла, как на постаменте. По своей причудливой форме она представляла собою огромный макет старинного корабля. Казалось, не природа, а искусная рука скульптора высекла из каменной глыбы и корпус его и высокие надутые ветром паруса над ним. Вероятно, такое впечатление от этой скалы, как от настоящего корабля, поразило воображение первого увидевшего е{{ё}} мореплавателя, и за ней навсегда сохранилось и вошло в лоцию самое подходящее название — «Парус». Пролив имел около тридцати миль ширины. На его просторе сразу изменилась погода: подул норд-вестовый ветер, он заметно усиливался и свежел. Моряки обрадовались ему и поставили паруса. Идти стало легче. С моря клоками сгоняло туман. Вдруг с левого борта возник сильный шум, распознать причину которого сразу не могли даже опытные моряки. Он приближался со стороны океана. — Не пойм{{ё}}шь что! — Неужели японский катер? Эти испуганные возгласы заглушил громким выкриком сидевший на носу матрос Кошелев: — Кит! Прямо на нас пр{{ё}}т! Из тумана на бот надвигалась ч{{ё}}рная лоснящаяся груда, длиной в большую баржу, спереди над ней веером высоко хлестал шумный фонтан брызг. — Держи вправо! — скомандовал Трегубов рулевому. Близость морского чудовища, в сравнении с которым бот казался игрушкой, устрашила людей. Некоторые схватились за винтовки, но стрелять не пришлось. Кит сделал крутой поворот влево, взметнув мощным хвостом. Высокий вал захлестнул бот, обдав людей холодной сол{{ё}}ной водой. Некоторые ахнули не то от испуга, не то от изумления, но все сразу почувствовали, что холод доходит до колен. Бот наполнился водой до банок. Все бросились вычерпывать воду, кто чем попало: чайниками, кружками и корцом.<noinclude><!-- --> <references /> <center>303</center> </div></noinclude> 0e4zx216n9pf7emozeyua5bqx4qr114 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/305 104 1226658 5730337 2026-07-14T16:14:00Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730337 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Кит скрылся в туманной дали океана, а бот, повернувший от кита вправо, оказался на сво{{ё}}м курсе и продолжал путь вдоль пролива Фриза. Показалась северо-восточная оконечность острова Итуруп. Командир сразу узнал е{{ё}} по высокому и обрубистому мысу с приметными тремя сосками горных ут{{ё}}сов, обозначенных в лоции. Ветер свежел и, достигнув пяти баллов, разв{{ё}}л крупную зыбь. Чем больше бот углублялся в пролив, тем труднее становилось плавание. Приходилось лавировать в бурлящей толчее, происходившей от столкновения приливно-отливных течений, быстрин и сулоев. Боясь, как бы ветром не сломало мачту, убавили площадь паруса, но вместе с тем, чтобы не уменьшился ход бота, опять матросы заработали на в{{ё}}слах. К вечеру кое-как преодолели пролив и вышли в Охотское море. Но в этой отчаянной борьбе бот был искалечен: толче{{ё}}й и зыбью его так расшатало, что он по пазам дал течь. Да и сверху, через его борта, захл{{ё}}стывало волнами. Вода поднялась выше колен. Матросы беспрерывно е{{ё}} отливали, но она вс{{ё}} прибывала. Часть команды укачалась и ничего не могла делать. Боцман Гоцка остался на острове Уруп, но теперь о н{{ё}}м вспоминали с благодарностью. — Молодец боцман — заставил тросом скрепить бот. Без этого наше суд{{ё}}нышко развалилось бы, как старое корыто, — первым заговорил машинист Кучеренко. Леконцев, оглянувшись на командира, углубившегося в морскую карту, поддакнул: — Да, если бы не трос — давно бы нам быть на дне моря. Командир как будто не слышал этих разговоров. По-видимому, он и сам теперь сознавал, что боцман был прав, и, оторвавшись от карты, взглянул впер{{ё}}д. Перед ним, волнуясь, грозно расстилалось Охотское море, с мглистыми далями. Пускаться в большое плавание на протекающем боте было рискованно. Вода в н{{ё}}м, прибывая, скоро может соединиться с уровнем моря, и тогда — всем конец. Трегубов, обращаясь к команде, мирно заговорил: — Смотрел сейчас по карте. На всем северном берегу острова Итуруп нет ни одного заливчика, где бы мож-<noinclude><!-- --> <references /> <center>304</center> </div></noinclude> 34ge1h06sbzaagzae1gugcwlfjipgkn 5730338 5730337 2026-07-14T16:14:45Z Lanhiaze 23205 орфография 5730338 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Кит скрылся в туманной дали океана, а бот, повернувший от кита вправо, оказался на сво{{ё}}м курсе и продолжал путь вдоль пролива Фриза. Показалась северо-восточная оконечность острова Итуруп. Командир сразу узнал е{{ё}} по высокому и обрубистому мысу с приметными тремя сосками горных ут{{ё}}сов, обозначенных в лоции. Ветер свежел и, достигнув пяти баллов, разв{{ё}}л крупную зыбь. Чем больше бот углублялся в пролив, тем труднее становилось плавание. Приходилось лавировать в бурлящей толчее, происходившей от столкновения приливно-отливных течений, быстрин и сулоев. Боясь, как бы ветром не сломало мачту, убавили площадь паруса, но вместе с тем, чтобы не уменьшился ход бота, опять матросы заработали на в{{ё}}слах. К вечеру кое-как преодолели пролив и вышли в Охотское море. Но в этой отчаянной борьбе бот был искалечен: толче{{ё}}й и зыбью его так расшатало, что он по пазам дал течь. Да и сверху, через его борта, захл{{ё}}стывало волнами. Вода поднялась выше колен. Матросы беспрерывно е{{ё}} отливали, но она вс{{ё}} прибывала. Часть команды укачалась и ничего не могла делать. Боцман Гоцка остался на острове Уруп, но теперь о н{{ё}}м вспоминали с благодарностью. — Молодец боцман — заставил тросом скрепить бот. Без этого наше суд{{ё}}нышко развалилось бы, как старое корыто, — первым заговорил машинист Кучеренко. Леконцев, оглянувшись на командира, углубившегося в морскую карту, поддакнул: — Да, если бы не трос — давно бы нам быть на дне моря. Командир как будто не слышал этих разговоров. По-видимому, он и сам теперь сознавал, что боцман был прав, и, оторвавшись от карты, взглянул впер{{ё}}д. Перед ним, волнуясь, грозно расстилалось Охотское море, с мглистыми далями. Пускаться в большое плавание на протекающем боте было рискованно. Вода в н{{ё}}м, прибывая, скоро может соединиться с уровнем моря, и тогда — всем конец. Трегубов, обращаясь к команде, мирно заговорил: — Смотрел сейчас по карте. На вс{{ё}}м северном берегу острова Итуруп нет ни одного заливчика, где бы мож-<noinclude><!-- --> <references /> <center>304</center> </div></noinclude> 6m01kq3s8l8dq739yrzazmk5x0qw6cd Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/235 104 1226659 5730360 2026-07-14T16:44:33Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|<center>{{xxl|{{razs|{{zagl|Отдѣлъ XV.}}}}}}</center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:0pt;margin-bottom:24pt">'''{{xl|Кушанья изъ зелени, овощей и грибовъ.}}'''</center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margi...» 5730360 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|<center>{{xxl|{{razs|{{zagl|Отдѣлъ XV.}}}}}}</center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:0pt;margin-bottom:24pt">'''{{xl|Кушанья изъ зелени, овощей и грибовъ.}}'''</center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№1}}'''{{xl|№ 1. Картофель съ бѣлымъ соусомъ.}}'''</center> Испечь или отварить въ соленой водѣ картофель, снять кожу и нарѣзать тонкими ломтиками. Вскипятить въ кастрюлѣ 1 ложку муки въ 2 ложкахъ масла, развести 2 стакана мяснаго бульона, положить соли и перцу, и поставить кастрюлю на самый малый огонь. Какъ только соусъ сдѣлается достаточно густъ, положить въ него каперсовъ, облить имъ картофель, посыпать рубленной зеленью петрушки и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Картофелю отъ 12 до 15 штукъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Мелкаго перца {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Соли, {{frac|1|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Каперсовъ 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Зелени петрушки.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№2}}'''{{xl|№ 2. Соусъ изъ кореньевъ.}}'''</center> Ваять брюссельской капусты, срѣзать кочешки со ствола, (или нарѣзать крупными кусками простой капусты), кореньевъ: три петрушки, 1 селлерей, 2&nbsp;моркови, 4—5 |<center>{{xxl|{{razs|{{zagl|Отдел XV.}}}}}}</center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:0pt;margin-bottom:24pt">'''{{xl|Кушанья из зелени, овощей и грибов.}}'''</center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№1}}'''{{xl|№ 1. Картофель с белым соусом.}}'''</center> Испечь или отварить в соленой воде картофель, снять кожу и нарезать тонкими ломтиками. Вскипятить в кастрюле 1 ложку муки в 2 ложках масла, развести 2 стакана мясного бульона, положить соль и перец, и поставить кастрюлю на самый малый огонь. Как только соус сделается достаточно густым, положить в него каперсы, облить им картофель, посыпать рубленной зеленью петрушки и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Картофеля от 12 до 15 штук.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Мелкого перца {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Соли, {{frac|1|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Каперсов 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Зелени петрушки.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№2}}'''{{xl|№ 2. Соус из кореньев.}}'''</center> Ваять брюссельскую капусту, срезать кочешки со ствола (или нарезать крупными кусками простую капусту), коренья: три петрушки, 1 сельдерей, 2&nbsp;моркови, 4—5}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 5y7h86ojqenadregg8lp92hbj9mcuut Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/236 104 1226660 5730362 2026-07-14T16:53:19Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|картофелинъ, 1—2 рѣпы, 1 пастарнакъ, 1 луковицу, 3—4 луку-порею, очистить и нарѣзать ихъ небольшими кусками, вымыть, сварить до половины готовности въ соленой водѣ и обжарить въ маслѣ, за исключеніемъ брюссельской капусты и картофеля, которые надобно совершен...» 5730362 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|картофелинъ, 1—2 рѣпы, 1 пастарнакъ, 1 луковицу, 3—4 луку-порею, очистить и нарѣзать ихъ небольшими кусками, вымыть, сварить до половины готовности въ соленой водѣ и обжарить въ маслѣ, за исключеніемъ брюссельской капусты и картофеля, которые надобно совершенно уварить. Поджарить въ кастрюлѣ 1 ложку муки въ коровьемъ маслѣ, развести {{frac|2|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} кипящаго бульона, постоянно мѣшая, влить 1 {{comment|столов.|столовую}} ложку уксусу, и когда соусъ будетъ поспѣвать, положить въ него коренья, кромѣ капусты которая кладется передъ самымъ отпускомъ на столъ, и вскипятить. Надобно при этомъ замѣтить, что капусты, особенно брюссельской, надобно класть немного, иначе соусъ будетъ приторно сладкій. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Брюссельской капусты отъ 2 до 3&nbsp;{{comment|кочн.|кочана}}</p> <p class{{=}}"recLine">Петрушки 2 корня.</p> <p class{{=}}"recLine">Селлерею 2 корня.</p> <p class{{=}}"recLine">Моркови 2 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Картофелю отъ 4 до 5 штукъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Рѣпы отъ 1 до 2 штукъ.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Пастарнаку 1 штуку.</p> <p class{{=}}"recLine">Луку 1 штуку.</p> <p class{{=}}"recLine">Луку-порею отъ 3 до 4 штукъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла отъ 2 до 3 ложекъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 1 ложку.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№3}}'''{{xl|№ 3. Тушоная капуста.}}'''</center> Обмыть хорошенько капусту, разрѣзанную начетверо, кипятить 10 минутъ въ водѣ, потомъ откинуть на рѣшето, положить въ кастрюлю съ 2 ложками масла; прибавить 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли, перцу и тушить подъ крышкой, почаще поворачивая, полчаса. Когда капуста уварится, снять кастрюлю съ огня, собрать жиръ, уложить на блюдо и подавать. |картофелин, 1—2 репы, 1 пастернак, 1 луковицу, 3—4 лука-порея, очистить и нарезать их небольшими кусками, вымыть, сварить до половины готовности в соленой воде и обжарить в масле, за исключением брюссельской капусты и картофеля, которые надобно совершенно уварить. Поджарить в кастрюле 1 ложку муки в коровьем масле, развести {{frac|2|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} кипящего бульона, постоянно мешая, влить 1 {{comment|столов.|столовую}} ложку уксуса, и когда соус будет поспевать, положить в него коренья, кроме капусты, которая кладется перед самым отпуском на стол, и вскипятить. Надобно при этом заметить, что капусту, особенно брюссельскую, надобно класть немного, иначе соус будет приторно сладким. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Брюссельской капусты от 2 до 3&nbsp;{{comment|кочн.|кочана}}</p> <p class{{=}}"recLine">Петрушки 2 корня.</p> <p class{{=}}"recLine">Сельдерея 2 корня.</p> <p class{{=}}"recLine">Моркови 2 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Картофеля от 4 до 5 штук.</p> <p class{{=}}"recLine">Репы от 1 до 2 штук.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Пастернака 1 штуку.</p> <p class{{=}}"recLine">Лука 1 штуку.</p> <p class{{=}}"recLine">Лука-порея от 3 до 4 штук.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла от 2 до 3 ложек.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 1 ложку.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№3}}'''{{xl|№ 3. Тушеная капуста.}}'''</center> Обмыть хорошенько капусту, разрезанную начетверо, кипятить 10 минут в воде, потом откинуть на решето, положить в кастрюлю с 2 ложками масла; прибавить 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку соли, перца и тушить под крышкой, почаще поворачивая, полчаса. Когда капуста уварится, снять кастрюлю с огня, собрать жир, уложить на блюдо и подавать.}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> rddsj8zag6mlk4qntv45akxwu23c883 Страница:Брандт Я. Самоучитель китайского письменного языка. Том 1. (1914).djvu/69 104 1226661 5730363 2026-07-14T16:55:16Z Monedula 5 новая страница 5730363 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Monedula" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} <div class="noindent"> {{КафаровПопов-формат1|拾}}{{fsp}}''ши''² (64) — поднимать, находить, собирать, приводить въ порядокъ. {{КафаровПопов-формат1|薪}}{{fsp}}''синь''¹ (140) — топливо. {{КафаровПопов-формат0|拾薪}}{{fsp}}''ши-синь''¹ — собирать топливо. {{КафаровПопов-формат1|暇}}{{fsp}}''ся''² (72/288) — досугъ. {{КафаровПопов-формат1|輙}}{{fsp}}''чжэ''⁴ (159) — круто, грубо; вдругъ, спѣшить; то, и, всякій разъ. {{КафаровПопов-формат0|如是}}{{fsp}}''жу-ши''⁴ — такъ, такимъ образомъ. {{КафаровПопов-формат0|通人}}{{fsp}}''тунъ-жэнь''² — ученый, мудрецъ. 3. {{КафаровПопов-формат1|亞}}{{fsp}}''я''⁴ (7) — отвратительный, низкій. {{КафаровПопов-формат1|洲}}{{fsp}}''чжоу''¹ (85/162) — островъ; континентъ. {{КафаровПопов-формат0|亞 洲}}{{fsp}}''Я''⁴-''чжоу'' — Азія (полное названіе {{КафаровПопов-формат0|亞細亞}} ''Я-си-я''⁴). {{КафаровПопов-формат1|候}}{{fsp}}''хоу''⁴ (9) — ждать, время. {{КафаровПопов-формат0|氣候}}{{fsp}}''ци''⁴-''хоу'' — климатъ. {{КафаровПопов-формат1|溫}}{{fsp}}''вэнь''¹ (85/829) — теплый, мягкій, ласковый. {{КафаровПопов-формат0|溫和}}{{fsp}}''вэнь''¹-''хэ'' — теплый, умѣренный. {{КафаровПопов-формат0|土地}}{{fsp}}''ту-ди''⁴ — территорія. {{КафаровПопов-формат1|博}}{{fsp}}''бо''² (24) — широкій, обширный; играть на деньги, торговать. {{КафаровПопов-формат0|廣博}}{{fsp}}''гуань-бо''¹ — обширный. {{КафаровПопов-формат1|夥}}{{fsp}}''хо''³ (36/454) — шайка, компанія; товарищъ, компаньонъ. {{КафаровПопов-формат0|繁夥}}{{fsp}}''фань-хо''³ — многочисленный. {{КафаровПопов-формат1|千}}{{fsp}}''цянь''¹ (24) — тысяча {{КафаровПопов-формат0|文{{lang|{{КафаровПопов-язык1|4}}|化}}}}{{fsp}}''вэнь''²-''хуа'' — культура, просвѣщеніе. {{КафаровПопов-формат1|球}}{{fsp}}''цю''² (96/157) — драгоцѣнность, шаръ. {{КафаровПопов-формат0|地球}}{{fsp}}''ди-цю''² — земной шаръ. {{КафаровПопов-формат1|祖}}{{fsp}}''цзу''³ — предокъ; происхожденіе. {{КафаровПопов-формат0|於是}}{{fsp}}''юй-ши''⁴ — ''здѣсь''; поэтому. {{КафаровПопов-формат1|傳}}{{fsp}}''чуань''² (9/179) — передавать, вручать; вызывать въ судъ; распространяться (о болѣзни). {{КафаровПопов-формат0|相傳}}{{fsp}}''сянъ-чуань''² — передавать другъ другу; передавать по преемству. {{КафаровПопов-формат0|吾身}}{{fsp}}''у‑шэнь''¹ — мы. 4. {{КафаровПопов-формат1|驢}}{{fsp}}''люй''² (187/507) — оселъ. {{КафаровПопов-формат1|蒙}}{{fsp}}''мынъ''² (140) — покрывать, обертывать; ''завернуться''; быть обязаннымъ, удостаиваться. {{КафаровПопов-формат1|計}}{{fsp}}''цзи''⁴ (149) — разсчитывать, соображать, планъ, средство. {{КафаровПопов-формат0|時時}}{{fsp}}''ши-ши''² — часто. {{КафаровПопов-формат1|威}}{{fsp}}''вэй''¹ (38) — ''пугать'', ужасать; величественный. {{КафаровПопов-формат1|就}}{{fsp}}''цзю''⁴ (43/888) — здѣсь въ см.: подходить. {{КафаровПопов-формат1|遊}}{{fsp}}''ю''² (162/889) — гулять, путешествовать. {{КафаровПопов-формат1|遁}}{{fsp}}''дунь''⁴ (163/796) — скрываться, убѣгать. {{КафаровПопов-формат1|息}}{{fsp}}''си''⁴ (61) — дышать; ''останавливаться'', переставать, отдыхать; процентъ съ капитала. {{КафаровПопов-формат1|狐}}{{fsp}}''ху''⁴ (94) — лиса. {{КафаровПопов-формат1|嘲}}{{fsp}}''чжао''¹ (30/31) — насмѣхаться. </div> {{heading|5|m=1.5em|Переводъ}} {{heading|4|m=1.5em|1. Безграмотность.}} Въ горахъ жилъ тигръ, (который) вредилъ людямъ и скоту. Охотники задумали изловить его; они устроили волчью яму, чтобы поймать (соб. подкараулить) его. На стѣнѣ большими знаками было написано (соб. сказано): «внизу (устроена) яма (для поимки) тигра; прохожіе пусть будутъ осторожны». Одинъ безграмотный крестьянинъ, проходилъ подъ стѣной, набрелъ (соб. наткнулся) на яму {{КафаровПопов-формат1|(之),}} упалъ въ нее и повредилъ ногу. Онъ громко закричалъ о помощи. Когда его вытащили {{КафаровПопов-формат1|(出),}} то люди, указавъ на надпись на стѣнѣ, сказали ему (въ чемъ дѣло). „Если-бы я былъ грамотный, со вздохомъ возразилъ тотъ, развѣ дошло-бы до этого!“ {{heading|4|m=1.5em|2. Чэнъ-гунъ.}} Чэнъ-гунъ маленькимъ (остался) сиротой и былъ изъ бѣдной семьи; восьми лѣтъ отъ роду онъ былъ свинымъ пастухомъ (соб. для людей пасъ свиней). Въ (томъ) селѣ былъ нѣкто, Сюй-цзы-шэнъ (сравн. съ подобными-же случаями употребленія {{КафаровПопов-формат1|者),}} (который) учредилъ школу и обучалъ нѣсколько сотъ учениковъ. (Однажды) Чэнъ-гунъ, прогоняя свиней мимо воротъ школы (соб. мимо тѣхъ воротъ), (остановился отдохнуть). Услышавъ чтеніе (соб. шумъ чтенія), (онъ) обрадовался, вошелъ (въ школу) и сказалъ (соб. просилъ) Цзы-шэну, что желаетъ быть слугой въ школѣ. Цзы-шенъ согласился на это {{КафаровПопов-формат1|(之).}} Тогда (онъ) сдѣлался истопникомъ для учениковъ; въ свободное-же время онъ ревностно учился (соб. когда былъ досугъ, то {{КафаровПопов-формат1|(輙)}} учился). Такъ (прошло) нѣсколько лѣтъ, и (онъ) сдѣлался образованнымъ человѣкомъ. {{heading|4|m=1.5em|3. Китай.}} Китай нашъ расположенъ въ восточной части Азіи. Климатъ (въ немъ) умѣренный, территорія обширная, населеніе многочисленное. Пять тысячъ лѣтъ тому назадъ (въ немъ) уже {{КафаровПопов-формат1|(己)}} возникла {{КафаровПопов-формат1|(開)}} культура, и (онъ считается) самымъ выдающимся древнимъ государствомъ на земномъ шарѣ. Начиная отъ {{КафаровПопов-формат1|(自 . . . . . . . 以來)}} нашихъ отдаленныхъ прародителей, (наши) предки здѣсь жили, одѣвались и кормились. Такъ по преемству, изъ вѣка въ вѣкъ, (дошло) и до {{КафаровПопов-формат1|(以及)}} насъ. Разъ {{КафаровПопов-формат1|(旣)}} мы китайцы, то какъ-же {{КафаровПопов-формат1|(安)}} можно (намъ) не любить Китая! {{heading|4|m=1.5em|4. Оселъ}} Оселъ одѣлся въ тигровую шкуру, и всѣ звѣри боялись его и не смѣли приближаться; а оселъ радовался своей выдумкѣ (соб. что добился средства). Онъ такъ часто выходилъ, чтобы {{КафаровПопов-формат1|(以)}} пугать звѣрей. Однажды онъ встрѣтилъ тигра; тигръ подумалъ {{КафаровПопов-формат1|(以爲),}} что (онъ) одной съ нимъ породы, и хотѣлъ {{КафаровПопов-формат1|(將)}} подойти и отправиться вмѣстѣ. Оселъ страшво испугался, заоралъ, бросилъ шкуру и пробѣжалъ нѣсколько верстъ, не смѣя перевести духъ. Лисица увидѣла (это) и въ насмѣшку надъ нимъ сказала: „сегодня ты тоже (т. е. сегодня пришелъ и твой чередъ); сегодня ты такъ-же боишься тигра, какъ вчера звѣри боялись тебя“.<noinclude><!-- --> <references /> {{колонтитул|132||133}} </div></noinclude> ny82twixpqrcpdw4mqhw87pwaswkx2f Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/237 104 1226662 5730365 2026-07-14T17:03:16Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты 1 кочанъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли, перцу, по 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкѣ.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRi...» 5730365 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты 1 кочанъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли, перцу, по 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкѣ.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Масла четверть фунта.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№4}}'''{{xl|№ 4. Спаржа въ видѣ горошка.}}'''</center> Взять самую мелкую спаржу, разрѣзать кусками величиною съ горошину, варить въ соленой водѣ; вынуть и положить въ холодную воду, слить воду. Положить спаржу въ кастрюлю, съ 2 {{comment|столов.|столовыми}} ложками масла, солью, перцемъ и небольшимъ количествомъ сахару, поставить на сильный огонь, постоянно размѣшивая; посыпать слегка мукою и смочить бульономъ. Чрезъ минуту вынуть спаржу и подбить еще горячій соусъ яичными желтками. Подавать, обложивъ яйцами въ мѣшечекъ, или гренками. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Спаржи 1 фунтъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки отъ 1 до 2 ложекъ.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки мелкаго перца.</p> <p class{{=}}"recLine">Бульону 2 {{comment|стак.|стакана}}</p> <p class{{=}}"recLine">Яичныхъ желтковъ 2.</p> <p class{{=}}"recLine">Яицъ или гренковъ.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№5}}'''{{xl|№ 5. Зеленый горошекъ.}}'''</center> Отварить очищенный зеленый горошекъ въ соленой водѣ (варить четверть часа); затѣмъ откинуть его на рѣшето, положить въ другую кастрюлю 2 {{comment|столов.|столовые}} ложки чухонскаго масла, поставить на огонь, всыпать 1 ложку муки, размѣшать, развести 2 {{comment|стак.|стаканами}} бульона или сливокъ, положить {{frac|1|4}}—{{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} |{{nop}} <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты 1 кочан.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли, перца, по 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложке.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Масла четверть фунта.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№4}}'''{{xl|№ 4. Спаржа в виде горошка.}}'''</center> Взять самую мелкую спаржу, разрезать кусками величиной с горошину, варить в соленой воде; вынуть и положить в холодную воду, слить воду. Положить спаржу в кастрюлю, с 2 {{comment|столов.|столовыми}} ложками масла, с солью, перцем и небольшим количеством сахара, поставить на сильный огонь, постоянно размешивая; посыпать слегка мукой и смочить бульоном. Через минуту вынуть спаржу и подбить еще горячий соус яичными желтками. Подавать, обложив яйцами в мешочек или гренками. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Спаржи 1 фунт.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки от 1 до 2 ложек.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки мелкого перца.</p> <p class{{=}}"recLine">Бульона 2 {{comment|стак.|стакана}}</p> <p class{{=}}"recLine">Яичных желтков 2.</p> <p class{{=}}"recLine">Яиц или гренков.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№5}}'''{{xl|№ 5. Зеленый горошек.}}'''</center> Отварить очищенный зеленый горошек в соленой воде (варить четверть часа); затем откинуть его на решето, положить в другую кастрюлю 2 {{comment|столов.|столовые}} ложки чухонского масла, поставить на огонь, всыпать 1 ложку муки, размешать, развести 2 {{comment|стак.|стаканами}} бульона или сливок, положить {{frac|1|4}}—{{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}}}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> gx9tfq3c4re5fdb36cvdd8lxcwrcvra Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/238 104 1226663 5730366 2026-07-14T17:27:15Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|сахару, посолить, положить горошекъ, накрыть крышкой, поставить на легкій огонь, чтобы распарился; когда уварится, снять, перемѣшать и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}...» 5730366 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|сахару, посолить, положить горошекъ, накрыть крышкой, поставить на легкій огонь, чтобы распарился; когда уварится, снять, перемѣшать и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Гороху [[wikt:лущёный|лущенаго]] отъ 1 до {{frac|1|1|2}}&nbsp;фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла отъ 1 до 2 ложекъ.</p> <p class{{=}}"recLine">1 ложку муки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Соли 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|4}}—{{frac|1|2}} {{comment|стакан.|стакана}} сахару.</p> <p class{{=}}"recLine">2 {{comment|стак.|стакана}} бульона или сливокъ.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№6}}'''{{xl|№ 6. {{razr|Артишоки}}.}}'''</center> Обрѣзать стебли у [[w:Артишок настоящий|артишоковъ]] и отварить въ соленой водѣ. Подаютъ съ поджареннымъ масломъ или сабаіономъ, который приготовляется слѣдующимъ образомъ: 4 яичныхъ желтка растереть до бѣла съ {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}} мелкаго сахару, положить цедру съ {{frac|1|2}} лимона, перелить въ кастрюлю, поставить на легкій огонь и взбивать вѣничкомъ въ густую пѣну, подлить 1&nbsp;стаканъ бѣлаго вина и держать между тѣмъ на огнѣ, мѣшая, но не давая кипѣть; когда желтки поднимутся, снять съ огня и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Артишоковъ 8 до 10.</p> <p class{{=}}"recLine">Бѣлаго вина 1 стаканъ.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Яичныхъ желтковъ 4.</p> <p class{{=}}"recLine">Мелкаго сахару {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}}</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> |сахара, посолить, положить горошек, накрыть крышкой, поставить на легкий огонь, чтобы распарился; когда уварится, снять, перемешать и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Гороха [[wikt:лущёный|лущеного]] от 1 до {{frac|1|1|2}}&nbsp;фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла от 1 до 2 ложек.</p> <p class{{=}}"recLine">1 ложку муки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Соли 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|4}}—{{frac|1|2}} {{comment|стакан.|стакана}} сахара.</p> <p class{{=}}"recLine">2 {{comment|стак.|стакана}} бульона или сливок.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№6}}'''{{xl|№ 6. {{razr|Артишоки}}.}}'''</center> Обрезать стебли у [[w:Артишок настоящий|артишоков]] и отварить в соленой воде. Подают с поджаренным маслом или сабайоном, который приготовляется следующим образом: 4 яичных желтка растереть добела с {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}} мелкого сахара, положить цедру {{frac|1|2}} лимона, перелить в кастрюлю, поставить на легкий огонь и взбивать веничком в густую пену, подлить 1&nbsp;стакан белого вина и держать между тем на огне, мешая, но не давая кипеть; когда желтки поднимутся, снять с огня и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Артишоков 8 до 10.</p> <p class{{=}}"recLine">Белого вина 1 стакан.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Яичных желтков 4.</p> <p class{{=}}"recLine">Мелкого сахара {{frac|1|3}} {{comment|стак.|стакана}}</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center>}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> nv8ijox1qutncu1e17pruqcy1yftuxb Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/306 104 1226664 5730367 2026-07-14T17:42:57Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730367 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>но нам было укрыться от ветра и отдохнуть. Да и бот нужно починить. Попробуем в Кунаширском заливе сво{{ё}} счастье. За это время, может быть, погода улучшится. Обратно по проливу бот пон{{ё}}сся почти с попутным ветром. В{{ё}}сла были уже не нужны. У людей теперь была одна забота — борьба с течью. Кроме Леконцева и Кучеренко, воду начали отливать ещ{{ё}} двое: рулевой Рекстен и матрос Кошелев. Так плыли около двух часов. Северо-восточную оконечность острова Итуруп огибали уже в темноте. Здесь расположена удобная Медвежья бухта, где можно было бы переночевать. Но, приближаясь к ней, моряки заметили сверкнувший огонь на берегу. Несомненно, это были японские рыбаки. Чтобы не попасть в плен, бот прош{{ё}}л дальше и скрылся за выступом скалы. Защищ{{ё}}нный от ветра, он остановился. Командир приказал направить его ближе к берегу, но подойти к нему не удалось — мешали подводные камни. Всю эту тихую и т{{ё}}мную ночь по очереди отливали воду. С рассветом 24 июня все принялись за ремонт бота, законопачивая пазы лоскутьями от одежды, сигнальными флажками и носовыми платками. К восьми утра борьба за плавучесть судна была закончена — течь прекратилась. Люди принялись завтракать. Вдруг с северо-востока набежал шквал, надул парус, бот выбрался из-за прикрытия скалы и направился на юг вдоль острова Итуруп. Течи больше не было. Это утешало людей. Весь день стояла хорошая погода. Люди могли отдохнуть и восстановить силы. Но вечером ветер совершенно стих, и моряки опять взялись за в{{ё}}сла. Бот пош{{ё}}л тише. Ночью наплыл густой туман. Перемежаясь с дожд{{ё}}м, он не прекращался ещ{{ё}} два дня, которые без ветра были очень мучительными для людей. Расстояние вдоль острова Итуруп, более ста миль, было пройдено. Они поровнялись с юго-восточным мысом этого острова, обрывавшегося скалистой возвышенностью. Здесь начинался вход в Северный Кунаширский пролив. Люди сперва обрадовались, но тут же они с ужасом увидели, что течением пролива их относит в океан. Для них это означало гибель. Люди напрягли последние усилия, но желанный пролив от них удалялся. Течение было значительно быстрее, чем ход бота. Люди догадались сто-<noinclude><!-- --> <references /> <center>305</center> </div></noinclude> dyv8u9a2zf5gh1r3msvq7zdcmoutqdo Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/307 104 1226665 5730368 2026-07-14T17:46:00Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730368 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>роной подойти к прежнему месту, но при попытке войти в пролив их опять подхватило тем же течением и понесло на восток. Так повторялось несколько раз. Состояние моряков напоминало людей, карабкающихся по крутому подъёму ледяной горы — они поскальзывались и катились вниз. Измученным гребцам ничего больше не оставалось, как переночевать под берегом острова. Утро 27 июня принесло несчастным скитальцам облегчение: подул южный ветер. Они обогнули мыс и при попутном ветре, преодолевая течение, вошли в Северный Кунаширский пролив. Слева на северном берегу острова Кунашир, вблизи которого они держались, возвышалась величественная гора. Она имела форму двух срезанных сопок, выходящих одна из другой, и напоминала собою искусственный обелиск. — Это известный пик Антония, высотой больше семи тысяч футов, — пояснил командир, глядя на карту. Матрос, сидевший сложа руки под парусом, ответил ему: — Вот гора! Как настоящий памятник! — Смотрите — маяк перед ней торчит, как спичка перед телеграфным столбом, — сказал его сосед, указывая рукой на шестиугольную белую башню. Сидевший на носу вперёдсмотрящий матрос Леконцев негромко вскрикнул: — На берегу вижу сигналы флажками. Нас заметили японцы. — Это, вероятно, их телеграфный пост, — заметил командир. При этих словах все люди, как по команде, пригнулись на сиденьях, а бот, как бы выполняя их желание, продолжал идти своим путём. Но почему-то погони за ним не было. Очевидно, японцам и в голову не могла прийти мысль, что русские могут очутиться в таком глубоком их тылу, в необжитой, суровой местности. Опасность встречи с японцами миновала. Бот, подгоняемый попутным ветром и течением, мчался по волнам, как на гоночных соревнованиях. Всех удивило — почему при входе в пролив течение было в обратную сторону, а теперь, словно смилостивившись над моряками, оно несло их вперёд.<noinclude><!-- --> <references /> <center>306</center> </div></noinclude> 3to316myevjvwtb2zkkcstbobzlpob8 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/308 104 1226666 5730369 2026-07-14T17:49:48Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730369 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Как на тройке скачем по ухабам! — воскликнул кто-то на носу, а голос с кормы ему ответил: — Так мы через два дня будем на Сахалине чай пить. Скоро маяк остался позади едва заметной белой вышкой, и только огромный пик Антония, упиравшийся в небо, вс{{ё}} ещ{{ё}} хорошо был виден издали. Проходя мимо северного берега острова Кунашир, моряки смотрели на голые отроги тр{{ё}}х горных кряжей, на лесистые ущелья между ними и долины. Отдыхая под парусами и развлекаясь открывающимися новыми видами природы, люди начали забывать о перенес{{ё}}нных испытаниях трудного пути, но невзгоды как будто подстерегали их каждый раз внезапно. Началось странное явление — ветер постепенно слабел, а зыбь ещ{{ё}} больше увеличивалась. На середине пути в воздухе наступило полное затишье, паруса повисли, как тряпки, и бот совсем остановился. Но кругом, на вс{{ё}}м пространстве пролива между островами, вода бурлила, как кипяток в кастрюле на жарком огне. Здесь не было правильного чередования волн, какие обычно ходят по морю. Короткие и крутые, как будто выталкиваемые снизу, они дыбились на высоту до двадцати пяти футов и, как лохматые великаны, с яростью обрушивались друг на друга, дробясь и обдавая людей сол{{ё}}ными брызгами. Вс{{ё}} это происходило оттого, что здесь сталкивались два противоположных течения: одно — холодное, с Охотского моря, другое — т{{ё}}плое, со стороны Великого океана. Таким образом, океан и море вели здесь вековечную борьбу. Много морей уже поглотил Великий океан и еш{{ё}} хотел поглотить одно, но оно отгородилось от него Курильской грядой. В этом сражении море выдвинуло против океана острова, точно неприступные крепости, а проливы между ними были ареной ожесточ{{ё}}нной схватки. Утлый бот с русскими моряками попал здесь в спор стихий и на себе ощущал бушующую войну течений, напиравших друг на друга с двух сторон — от моря и океана. Он пов{{ё}}ртывался, крутился, плясал на волнах, но не двигался с места, как будто стоял на приколе. — Опять мы в м{{ё}}ртвом пространстве! — с досадой сказал командир.<noinclude><!-- --> <references /> <center>307</center> </div></noinclude> n7bmnsqishg5y0pjdv0inu52pyvcy2v Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/309 104 1226667 5730370 2026-07-14T17:54:50Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730370 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Моряки поняли, что дело их плохо, и начали усиленно грести. Однако они не могли на в{{ё}}слах справиться с напором воды, чтобы направить бот по своему пути: он болтался, как чурка в проруби. Многих из команды это приводило в отчаяние, они не знали, что делать, как не знали и того, долго ли будут находиться в таком положении. Была угроза, что бот может развалиться. Часть людей отливала воду, другие поправляли те места в пазах, где ослабла конопатка. Прошло несколько часов. — Вся наша надежда на ветер, — упавшим голосом сказал Трегубов, мрачно оглядывая уставшую команду. Дремавший рулевой Рекстен л{{ё}}жа открыл карие глаза, сунул в рот указательный палец правой руки и потом поднял его высоко кверху над собой. На мокром пальце его ощутился холодок от л{{ё}}гкого дуновения южного ветерка, который иначе никак нельзя было почувствовать. Он сказал: — Ага! Скоро тронемся, ваше благородие. Пока чуть-чуть веет попутный зюйд. Наверно, разойд{{ё}}тся. От употребления сол{{ё}}ных консервов всем очень хотелось пить, но вдоволь пресной воды не выдавалось. Люди принимались курить, торопили матроса Леконцева скорее разогревать чайник на его самодельной железной печурке, устроенной в носовой части на камнях. От разожж{{ё}}нных углей потянуло дымком, запах его был приятен морякам, он напоминал мирную домашнюю жизнь на дал{{ё}}кой родине. — Самоваром запахло! -— вздохнув, сказал кто-то. — Теперь бы целый самовар один выпил за присест. — Прид{{ё}}тся ли нам вообще попить чаю дома? — ответил другой голос. Слабый южный ветерок стал чувствительным для всех. На мачте поспешно подняли парус. А когда поспел чайник и Леконцев стал торжественно разливать чай по кружкам, вдруг налетел сильный шквал, ударил в парус и резко качнул бот в сторону. Сшибленный с ног толчком, Леконцев повис за бортом, только сжатые в тесноте ноги удержали его от падения в воду. Но чайник с кипятком вырвался из его рук, упал за борт и потонул. Матросы разразились руганью. Всем было жаль драгоценной воды, каждая капля которой была на счету.<noinclude><!-- --> <references /> <center>308</center> </div></noinclude> lctlypoly7vsqhtj3c4b7apv7ejezg4 Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/239 104 1226668 5730371 2026-07-14T17:57:39Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№7}}'''{{xl|№ 7. Зеленые турецкіе бобы запросто.}}'''</center> Вымыть 1 {{comment|ф.|фунт}} [[w:Нут бараний|турецкихъ бобовъ]], нашинковать; растопить въ кастрюлѣ масло, положить 1 ложку муки, вскипятить, развести 2 стакана бульона или сл...» 5730371 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№7}}'''{{xl|№ 7. Зеленые турецкіе бобы запросто.}}'''</center> Вымыть 1 {{comment|ф.|фунт}} [[w:Нут бараний|турецкихъ бобовъ]], нашинковать; растопить въ кастрюлѣ масло, положить 1 ложку муки, вскипятить, развести 2 стакана бульона или сливокъ, приправить солью, и кто желаетъ, мелкимъ перцемъ, опустить бобы, {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} мелкаго сахару, накрыть крышкой и варить до готовности, мѣшая и встряхивая кастрюлю. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Турецкихъ бобовъ 1 фунтъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">1 ложку муки.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} {{comment|мелк.|мелкого}} сахару.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№8}}'''{{xl|№ 8. Фаршированный кочанъ капусты.}}'''</center> Очистить кочанъ капусты, срѣзать верхушку, вынуть сердцевину; вынутое искрошить какъ можно мельче, прибавить 2 яйца, двѣ ложки свѣжихъ сливокъ, нѣсколько ложекъ растопленаго чухонскаго масла, немного перцу, по вкусу соли, мускатнаго орѣха, 1 {{comment|стол.|столовую}} ложку мелкаго сахару и все это, перемѣшавъ хорошенько, вложить въ пустоту сердцевины кочанной. Затѣмъ, накрывъ верхушкой, обвязать весь кочанъ нитками и положить въ кастрюлю съ {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунт}} масла, накрыть крышкой и тушить, чаще поворачивая кочанъ. Когда капуста совершенно упрѣетъ и сдѣлается мягкою, кочанъ вынуть, снять съ него нитки, наконецъ положить въ масло въ кастрюлѣ ложку муки, немного перцу, по вкусу соли и тертаго мякиша бѣлаго хлѣба, вскипятить, {{перенос|под|лить}} |{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№7}}'''{{xl|№ 7. Зеленые турецкие бобы запросто.}}'''</center> Вымыть 1 {{comment|ф.|фунт}} [[w:Нут бараний|турецких бобов]], нашинковать; растопить в кастрюле масло, положить 1 ложку муки, вскипятить, развести 2 стакана бульона или сливок, приправить солью, и кто желает, мелким перцем, опустить бобы, {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} мелкого сахара, накрыть крышкой и варить до готовности, мешая и встряхивая кастрюлю. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Турецких бобов 1 фунт.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">1 ложку муки.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}} {{comment|мелк.|мелкого}} сахара.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№8}}'''{{xl|№ 8. Фаршированный кочан капусты.}}'''</center> Очистить кочан капусты, срезать верхушку, вынуть сердцевину; вынутое искрошить как можно мельче, прибавить 2 яйца, две ложки свежих сливок, несколько ложек растопленного чухонского масла, немного перца, по вкусу соли, мускатного ореха, 1 {{comment|стол.|столовую}} ложку мелкого сахара и все это, перемешав хорошенько, вложить в пустоту сердцевины кочанной. Затем, накрыв верхушкой, обвязать весь кочан нитками и положить в кастрюлю с {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунт}} масла, накрыть крышкой и тушить, чаще поворачивая кочан. Когда капуста совершенно упреет и сделается мягкой, кочан вынуть, снять с него нитки, наконец положить в масло в кастрюле ложку муки, немного перца, по вкусу соли и тертого мякиша белого хлеба, вскипятить, {{перенос|под|лить}}}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> o15g3mcuewkk9vgoqyorv6b9t9s1h3g Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/310 104 1226669 5730372 2026-07-14T17:58:10Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730372 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Не ругаться, а радоваться надо. Ветер — спаситель нашей жизни, — оправдывался обиженный Лехконцев, неудачно выполнявший роль кока. Как ни велика была неприятность потерять чайник с кипятком, но причина, вызвавшая е{{ё}}, одновременно доставила людям и радость; под ветром паруса теперь преодолевали встречное течение, и бот продолжал путь по проливу. Вечером бот поровнялся с крайним мысом острова Кунашир, и перед людьми открылся широкий простор Охотского моря. Командир достал карманные часы, взглянул на них — стрелка показывала цифру семь. Он приказал повернуть к берегу, чтобы запастись пресной водой — она была уже на исходе. Но через некоторое время было ясно видно, как высоко вздымался морской прибой, ударяясь о крутые каменистые обрывы острова. — К берегу, знать, не подступиться — разобь{{ё}}мся. Потерпим, ребята, до Сахалина. Экономнее будем обращаться с водою. А пока воспользуемся попутным ветром. В голосе командира прозвучало сожаление. В море бот пош{{ё}}л под одними парусами. Ветер разгуливался, а через три часа плавания достиг шести баллов. Волны, усиливаясь, вкатывались через борт. Ночью люди не гребли, но устали больше, непрестанно отливая воду. Утром, оглядываясь, они с удивлением заметили, как недалеко от них были берега. Вершины гор издали казались ещ{{ё}} выше, чем они были вблизи. А с левого борта заманчиво и близко виднелась большая земля. Командир знал, что это был остров Иезо с удобными бухтами, где можно укрыться и запастись пресной водой. Но подойти к нему, густо насел{{ё}}нному японцами, означало верный плен. Бот ш{{ё}}л дальше. Берега скрывались с глаз. Впервые люди очутились в открытом море. И для них, обессиленных уже раньше, медленно зачередовались дни и ночи, без сна и отдыха, то обнад{{ё}}живающие, то угрожающие. Жизнь на боте, у которого не была окончательно устранена течь, зависела от капризов погоды, а она постоянно менялась. Когда окутывал море густой туман, плавание продолжалось вслепую, и не было возможности определить сво{{ё}} место. Ветер, меняя сво{{ё}} направле-<noinclude><!-- --> <references /> <center>309</center> </div></noinclude> q8kwjn4kvydeqh7u9osvf6jkqtii7vb Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/311 104 1226670 5730373 2026-07-14T18:01:49Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730373 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ние, иногда как бы сочувствовал несчастным скитальцам и гнал их по курсу, а иногда как бы становился попер{{ё}}к дороги и не пускал их впер{{ё}}д. В особенности им досталось в нордовый шторм. Обдавая ледяной стужей, он отбросил их назад на десятки миль. Всем казалось, что наступил конец. Эта мысль особенно пугала их потому, что им ничего не было известно о первой партии, отправившейся на Сахалин, и они считали е{{ё}} погибшей. Они тоже ждали такой же участи. Но бот каким-то чудом пока уцелел, и окоченевшие на н{{ё}}м люди вс{{ё}} ещ{{ё}} копошились, находясь по пояс в воде и не переставая отливать е{{ё}} за борт. Не было покоя и во время затишья — приходилось грести. В тесноте нельзя было ни прилечь, ни вытянуть одеревеневших ног. Даже в те редкие часы, когда можно было бы соснуть, люди сидели и, скорчившись, только дремали. С тех пор, как они оставили остров Уруп, на них ни разу не просохла волглая одежда, и они мокли в сол{{ё}}ной воде, как в рассоле. Тела их сморщились, посинели. Команда угрюмо молчала. А если кто начинал говорить, то другие не сразу поддерживали его, словно не понимая, о ч{{ё}}м ид{{ё}}т речь. В словах слышались думы об иной жизни, чем на этом жутком боте. — Тот, кто останется из нас жив, никогда не забудет о наших приключениях, — словно сквозь сон, пробормотал Кошелев. Через минуту заговорил Леконцев: — А у меня на родине теперь весна в разгаре: сирень цвет{{ё}}т, соловьи поют. — Эх, поваляться бы на душистой травке под горячим солнцем, — мечтал вслух Кошелев. — А ну вас к лешему с такими разговорами! — рассердился Кучеренко. Минут десять длилось молчание, и снова подал голос Леконцев: — Чуяло мо{{ё}} сердце — плохо будет. Как не хотелось расставаться с броненосцем!.. Слова Леконцева напомнили людям об эскадре. Всех занимал вопрос: что стало с ней? Никто не думал о победе над японцами, но все были уверены, что большинство русских кораблей стоит уже во Владивостоке. И опять мысль возвращалась к берегу:<noinclude><!-- --> <references /> <center>310</center> </div></noinclude> ejvtx80reddtyl8xmjrumn5eddjuzyj Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/312 104 1226671 5730374 2026-07-14T18:05:01Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730374 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Наши товарищи, наверно, в городе погуливают или в трактире чайком забавляются. — А у кого возлюбленные єсть — тем ещ{{ё}} лучше. — А у нас пресной воды вдосталь нет. — Нам хоть бы часика три в тепле полежать, руки и ноги расправить, отдохнуть… Кучеренко старался отвлечь команду от тяж{{ё}}лых дум и заговорил о другом: — Знал я одного барина. Большой офицерский чин имел. Богатства у него за год не сосчитать. И простяга был на редкость. Когда варили для него яйца в скорлупе, то он брал себе только яйца, а бульон от них отдавал своему вестовому. Вот какие бывают добрые господа. Некоторые матросы устало улыбнулись на слова Кучеренко. В другое время и в другом месте за такие речи командир подверг бы матроса наказанию. Но теперь он только вэглянул на Кучеренко и ничего не сказал. Быть может, он иначе стал расценивать своих подчин{{ё}}нных, которые во время этого тяж{{ё}}лого плавания проявили подлинное мужество. Нельзя было не уважать людей, отважно боровшихся со смертью. От не{{ё}} отделяли их только тонкие дощечки, но она вс{{ё}}-таки проникала в бот через щели, она лезла через борта зел{{ё}}ной шипящей массой волн, обдавая тела холодом. В данном случае шутка, хотя и ядовитая, не прозвучала для Трегубова дерзостью. Вероятно, он сделал вывод, что эти люди, неутомимо боровшиеся с препятствиями на пути к родине, точно так же доблестно вели бы себя и в боевой обстановке. С каждым дн{{ё}}м положение команды ухудшалось. Истощались последние силы. А кругом ничего не было видно, кроме мутного неба и колыхающейся поверхности моря. Напрасно взоры, устремл{{ё}}нные впер{{ё}}д, искали землю. Остров Сахалин, служивший только местом ссылки за тяжкие преступления, а этих моряков манивший, как желанный приют, не показывался, словно навсегда исчез в бесконечном водном пространстве. Холодом, греблей, жаждой, недоеданием, бессонницей, постоянным отливанием воды из бота, ожиданием гибели в волнах люди были доведены до исступл{{ё}}нного отчаяния. Они потеряли представление о времени и, очнув-<noinclude><!-- --> <references /> <center>311</center> </div></noinclude> 8oq0xfjxr0y4plntzhmqq7lso0optzl Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/240 104 1226672 5730375 2026-07-14T18:07:23Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{перенос2|под|лить}} стаканъ свѣжихъ сливокъ, прокипятить все это хорошенько и подавать къ столу, обливъ этихъ соусомъ начиненный кочанъ капусты. Капусту можно также начинить мяснымъ фаршемъ (см. [[#186|стр.&nbsp;186]]). <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1">...» 5730375 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{перенос2|под|лить}} стаканъ свѣжихъ сливокъ, прокипятить все это хорошенько и подавать къ столу, обливъ этихъ соусомъ начиненный кочанъ капусты. Капусту можно также начинить мяснымъ фаршемъ (см. [[#186|стр.&nbsp;186]]). <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты 1 кочанъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Яицъ 2, сливокъ 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла чухонскаго отъ 3 до 4 ложекъ.</p> <p class{{=}}"recLine">1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку мелкаго перца.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{comment|Мускатн.|Мускатного}} орѣха {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Сахару 1 {{comment|стол.|столовую}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Коровьяго масла {{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}}</p> <p class{{=}}"recLine">Бѣлаго хлѣба половину.</p> <p class{{=}}"recLine">Сливокъ 1 стаканъ.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№1}}'''{{xl|№ 9. Жаренный картофель.}}'''</center> Отварить штукъ 15 картофеля, очистить, нарѣзать ломтиками, распустить на сковородѣ {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла коровьяго или постнаго, или говяжьяго жира, положить картофель, жарить его, поворачивая, пока не подрумянится. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Штукъ 15 картофеля.</p> <p class{{=}}"recLine">2 чайной ложки соли.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} русскаго масла,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} говяжьяго жира,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} постнаго масла.</p> {{!)}} </center> <small class{{=}}"note">''Примѣчаніе.'' Также жариться сырой картофель.</small> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> |{{перенос2|под|лить}} стакан свежих сливок, прокипятить все это хорошенько и подавать к столу, облив этих соусом начиненный кочан капусты. Капусту можно также начинить мясным фаршем (см. [[#186|стр.&nbsp;186]]). <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты 1 кочан.</p> <p class{{=}}"recLine">Яиц 2, сливок 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла чухонского от 3 до 4 ложек.</p> <p class{{=}}"recLine">1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку мелкого перца.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{comment|Мускатн.|Мускатного}} ореха {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Сахара 1 {{comment|стол.|столовую}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Коровьего масла {{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}}</p> <p class{{=}}"recLine">Белого хлеба половину.</p> <p class{{=}}"recLine">Сливок 1 стакан.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№1}}'''{{xl|№ 9. Жареный картофель.}}'''</center> Отварить штук 15 картофеля, очистить, нарезать ломтиками, распустить на сковороде {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла коровьего или постного, или говяжьего жира, положить картофель, жарить его, поворачивая, пока не подрумянится. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Штук 15 картофеля.</p> <p class{{=}}"recLine">2 чайной ложки соли.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} русского масла,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} говяжьего жира,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} постного масла.</p> {{!)}} </center> <small class{{=}}"note">''Примечание.'' Также жариться сырой картофель.</small> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center>}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> ekjj5z71aukjqg2cbr62n957786dnmf 5730377 5730375 2026-07-14T18:09:44Z KleverI 1083 5730377 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{перенос2|под|лить}} стаканъ свѣжихъ сливокъ, прокипятить все это хорошенько и подавать къ столу, обливъ этихъ соусомъ начиненный кочанъ капусты. Капусту можно также начинить мяснымъ фаршемъ (см. [[../../Отдел XI/ДО#186|стр.&nbsp;186]]). <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты 1 кочанъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Яицъ 2, сливокъ 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла чухонскаго отъ 3 до 4 ложекъ.</p> <p class{{=}}"recLine">1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку мелкаго перца.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{comment|Мускатн.|Мускатного}} орѣха {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Сахару 1 {{comment|стол.|столовую}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Коровьяго масла {{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}}</p> <p class{{=}}"recLine">Бѣлаго хлѣба половину.</p> <p class{{=}}"recLine">Сливокъ 1 стаканъ.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№1}}'''{{xl|№ 9. Жаренный картофель.}}'''</center> Отварить штукъ 15 картофеля, очистить, нарѣзать ломтиками, распустить на сковородѣ {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла коровьяго или постнаго, или говяжьяго жира, положить картофель, жарить его, поворачивая, пока не подрумянится. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Штукъ 15 картофеля.</p> <p class{{=}}"recLine">2 чайной ложки соли.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} русскаго масла,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} говяжьяго жира,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} постнаго масла.</p> {{!)}} </center> <small class{{=}}"note">''Примѣчаніе.'' Также жариться сырой картофель.</small> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> |{{перенос2|под|лить}} стакан свежих сливок, прокипятить все это хорошенько и подавать к столу, облив этих соусом начиненный кочан капусты. Капусту можно также начинить мясным фаршем (см. [[../Отдел XI#186|стр.&nbsp;186]]). <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты 1 кочан.</p> <p class{{=}}"recLine">Яиц 2, сливок 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла чухонского от 3 до 4 ложек.</p> <p class{{=}}"recLine">1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку мелкого перца.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{comment|Мускатн.|Мускатного}} ореха {{frac|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Сахара 1 {{comment|стол.|столовую}} ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Коровьего масла {{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}}</p> <p class{{=}}"recLine">Белого хлеба половину.</p> <p class{{=}}"recLine">Сливок 1 стакан.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№1}}'''{{xl|№ 9. Жареный картофель.}}'''</center> Отварить штук 15 картофеля, очистить, нарезать ломтиками, распустить на сковороде {{frac|1|4}} {{comment|ф.|фунта}} масла коровьего или постного, или говяжьего жира, положить картофель, жарить его, поворачивая, пока не подрумянится. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Штук 15 картофеля.</p> <p class{{=}}"recLine">2 чайной ложки соли.</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} русского масла,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} говяжьего жира,</p> <p class{{=}}"recLine" style{{=}}"text-indent:0em;text-align:center">или</p> <p class{{=}}"recLine">{{frac|1|2}} {{comment|ф.|фунта}} постного масла.</p> {{!)}} </center> <small class{{=}}"note">''Примечание.'' Также жариться сырой картофель.</small> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center>}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> jpxtrzgc8be0qok77nz1qc3w7qsjuzo Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/313 104 1226673 5730376 2026-07-14T18:09:20Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730376 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>шись от забытья, не знали, какая часть дня проходит пред ними — вечер, утро или полдень. Некоторые из них начинали бредить. Командир не работал, но и у него был вид замученного насмерть человека. Он ел и пил наравне с командой, нисколько не увеличивая себе порции, а спал меньше других, боясь сбиться с курса. Похудевшее лицо его посерело, обросло ч{{ё}}рной щетиной, глаза потеряли прежний блеск и потускнели, словно налились мутной водой. С трудом открывая отяжелевшие веки, он подбадривал своих подчин{{ё}}нных, доказывая, что скоро покажется на горизонте Сахалин. И бот даже при затихшей погоде, под одними только в{{ё}}слами, хоть медленно, но двигался впер{{ё}}д. Лунной ночью 1 июля люди заметили черноту на горизонте. Это была земля. Неясный вид е{{ё}} возвращал людей к жизни. Бот подходил ближе, и командир пояснил: — Вот и Сахалин. Узнаю мыс Анива, Корсаковск — за ним недалеко. Надо взять левее. Обойд{{ё}}м его, и мы — дома. Бот начал под парусами огибать два высоких ут{{ё}}са, раздел{{ё}}нных отлогим ущельем. От этого мыс выдавался в море седлом. Когда он оказался на правом траверзе, командир приказал повернуть вправо и направиться в глубь залива. Свежий встречный ветер не унимался, и бот, лавируя, очень медленно ш{{ё}}л впер{{ё}}д. Это шатание из стороны в сторону увеличивало расстояние до Корсаковского поста в несколько раз. Люди видели берега родины, они казались такими близкими, но только около шести часов вечера 3 июля бот под в{{ё}}слами приблизился к мысу Эндум. Отсюда было видно, что на рейде стоят суда. Все были уверены, что тут могут быть только русские корабли. Надеждой загорелись глаза — не напрасно люди перенесли столько мучений и страданий. Мечтами они были уже на берегу, но командир вернул их к действительности, громко выкрикнув: — Табань! Назад! Вижу японские флаги! Корабли не наши! Матросы с тревогой молча всматривались в корабли, на которых можно было различить флаги Воскодящего солнца.<noinclude><!-- --> <references /> <center>312</center> </div></noinclude> 478ko6jd41vt0swvcopjrr9b5fqnzki Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/314 104 1226674 5730378 2026-07-14T18:12:29Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730378 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Повернув обратно, бот пош{{ё}}л в сторону вдоль берегов — подальше от Корсаковского поста, и приткнулся на отмели против Савиновой пади. С кормы поднялся командир Трегубов. Сделав шаг от борта, он упал в воду и растянулся на ней лягушкой. От долгого неподвижного сидения его ноги свело судорогой. Помочь подняться ему было некому, матросы были ещ{{ё}} слабее его от непосильной работы. По мелкой воде от бота до берега большая часть людей ползла на четвереньках, некоторые пробовали брести вброд, но и они скоро валились с ног. За двенадцать дней плавания на боте в неподвижности и тесноте у них распухли ноги. В момент их высадки на берегу никого не было видно. Но через несколько минут от пос{{ё}}лка в четыре избы к ним направился человек. — Сейчас от него узнаем, почему тут очутились японские корабли, — сказал командир, вставая, и тут же шатнулся, беспомощно опускаясь опять на землю. Высадившаяся команда с удивлением рассматривала приближавшегося к ним человека в странном одеянии. Особенно поражало всех птичье оперение этого высокого, кудлатого и горбоносого старика. На н{{ё}}м были портки из птичьих шкурок, на ногах — бахилы из горла морских львов. Быстрой и л{{ё}}гкой походкой он ш{{ё}}л к морякам, глядя на них ч{{ё}}рными глазами, игривый блеск которых очень оживлял его бородатое лицо типичного южанина. — Черкес, наверно. Как его сюда занесло? — проговорил тихо матрос Кучеренко. Старик ласково поздоровался с командой, улыбнулся и поспешно с кавказским акцентом заговорил: — Видал, как выпалзывали на берег. Гадал, гадал, думаю, так и есть. Наши матросы, раненые. Конечно, под Цусимой искалечены. Полтора месяца прошло, а вы вс{{ё}} плыли. Как это оттуда на лодке вы могли сюда добраться? Удивительно. — О какой Цусиме вы говорите? — спросил командир. — А как же! Вы же в Цусимском бою были? Говорят, ужасное дело было! — С нами хуже боя получилось. Еле выжили. А ты, дедушка, скорей скажи нам, не слыхал ли что-нибудь о нашей эскадре?<noinclude><!-- --> <references /> <center>313</center> </div></noinclude> fshqnaz57gsoc61tq0x1u2x60izaxbo Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/315 104 1226675 5730379 2026-07-14T18:19:48Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730379 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Этот вопрос мучил команду во время всего пути. И сейчас, ожидая ответа, моряки напряж{{ё}}нно уставились на старика. А он настороженно оглядывал незнакомых ему людей. Очень подозрительна была их худоба — кожа да кости в морской форме. По тому, как некоторые из них таращили на него лихорадочно блестевшие глаза, а другие замерли в застывших позах с мертвенно бледными, изнемож{{ё}}нными, грязными и обросшими щетиной лицами, — они могли ему показаться безумцами. Но тут же, как бы что-то сообразив, старик покачал седой головой и заговорил: — Эге, да вы, видать, ничего не знаете. А ведь большой морской бой был при Цусиме. Наши разбиты. Два адмирала — Рожественский и Небогатов — в плену. Только три корабля дошли до Владивостока. Народу-то нашего сколько погибло! Сперва никто не верил. Потом уже в газетах прочли. Эта страшная весть ошеломила моряков. Они долго молчали, не в силах выговорить слова от потрясения. Оправившись от первого впечатления, моряки начали расспрашивать о подробностях боя. Вторым, не менее сильным ударом для них было сообщение старика о занятии японцами неделю тому назад Сахалина. О себе старик рассказал, что он грузин, политический ссыльный. С молодости он отбывал на Сахалине долголетнюю каторгу. Остался здесь поселенцем. Командир объявил команде о сво{{ё}}м намерении немедленно покинуть оккупированную неприятелем территорию и направиться во Владивосток. Но от старика узнали, что японцы отобрали у жителей продукты и запастись ими в путь здесь невозможно. Это обстоятельство, а также и жалкий вид измученной и больной команды вынудили его отказаться от своего решения. Тогда Трегубов распорядился выбросить из бота винтовки, револьверы, а сам он деньги и документы зарыл в землю. Настроение команды упало. Нечеловеческие и необычайные трудности претерпели люди, стремясь на родину, но вместо этого попали прямо в плен. От чего так долго с таким упорством бежали, к тому и пришли.<noinclude><!-- --> <references /> <center>314</center> </div></noinclude> 3r7qn51v3ffdnb0wxybuhp5t1chtuva Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/316 104 1226676 5730380 2026-07-14T18:23:38Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730380 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Впоследствии они узнали, что и первую шлюпку постигла та же участь. А оставшиеся на Урупе моряки были сняты японским судном. Разными путями, но все три партии русских моряков одинаково попали в плен. {{^}} Ещ{{ё}} до своей гибели «Олдгамия» повлекла за собой потерю русского судна. В начале боя 14 мая плавучий госпиталь «Ор{{ё}}л», державшийся вдали от эскадры, был неожиданно обстрелян японцами. Но и этим дело не ограничилось. Враги не посчитались с тем, что на н{{ё}}м развевался флаг Красного Креста. Вскоре к нему приблизился японский вспомогательный крейсер «Манжу-Мару» с поднятым сигналом: «Остановиться». Около тридцати японских матросов во главе со строевым офицером появились на борту «Орла». Без команды, как будто у них заранее были распределены все роли, они быстро заняли все отделения корабля. При переговорах командира «Орла» капитана 2‑го ранга Лохматова и главного врача статского советника Мультановского с японским офицером присутствовал бывший капитан «Олдгамии» со своими помощниками. Англичане не скрывали своего удовольствия при виде вооруж{{ё}}нных японцев. Пошептавшись с английским капитаном, японский офицер объявил командиру Лохматову по-английски: — Мне вс{{ё}} ясно. Под красным флагом вы с врачами занимаетесь военными операциями. На борту у вас военнопленные. Мы забираем ваш так называемый госпиталь, как военный приз. Командую здесь теперь я. На скуластом лице офицера концы ч{{ё}}рных косых бровей поднялись ещ{{ё}} выше к вискам, как острые крылья стрижа. Японец бесстрастно обв{{ё}}л всех глазами и поднялся по трапу на мостик. В ходовой рубке по его приказанию от штурвала был отстран{{ё}}н русский рулевой, а на его место стал японец. Офицер что-то скороговоркой скомандовал ему. Госпиталь «Ор{{ё}}л», забурлив винтами море, повернул в сторону Японии. Противник уводил его с места боя, не дав ему возможности оказывать медицинскую помощь раненым русским морякам. Главный врач Мультановский, довольно опытный хирург, оживлялся только в сво{{ё}}м операционном отделе-<noinclude><!-- --> <references /> <center>315</center> </div></noinclude> 1sw2xcjxp0m6gqjnhay3m8hqyajn4k3 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/317 104 1226677 5730381 2026-07-14T18:35:53Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730381 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>нии. А в обычной жизни этого апатичного толстяка как будто ничто не интересовало, ко всему он относился равнодушно. Но на этот раз круглое лицо его стало багровым, точно ему нанесли личное оскорбление. Враждебно взглянув на Лохматова, словно и тот был в ч{{ё}}м-то виноват, он сквозь зубы процедил: — Пленных на госпитальное судно сажают! Придумала же голова вашего адмирала! И вот вам результаты. Капитан 2‑го ранга Лохматов, высокий и поджарый человек, был из тех командиров, которые прекрасно управляют корабл{{ё}}м без всякого шума и суеты. Большую часть своей жизни он пров{{ё}}л в море, плавая на судах Добровольного флота. Любое несчастье он переживал молча. И теперь на его продолговатом, с тонкими чертами лице, обрамл{{ё}}нном раздвоенной рыжей бородой, в его больших серых глазах, смягч{{ё}}нных сеткой морщинок вокруг них, нельзя было усмотреть ни тревоги, ни беспокойства. Не выпуская изо рта папиросы, он махнул рукой и, высоко держа голову, ровной походкой направился в свою каюту. Это означало, что дело бесповоротно проиграно и поправить его невозможно. — Скажите, Яков Яковлевич, неужели японцы такие бессовестные, что возьмут наш «Ор{{ё}}л»? — волнуясь, обратилась старшая сестра Сиверс к Мультановскому. Зная о близости этой сестры к Рожественскому, он замедлил с ответом, словно забыл слова, и, криво улыбаясь, выпалил: — Нет. Они, вероятно, хотят устроить для нас банкет. И отпустят на все четыре стороны. А вы можете потом поблагодарить своего адмирала<ref></ref>. {{heading|24|2. Необходимая глава|id=u2}} В состав 2‑й эскадры входили корабли, которые не принимали непосредственного участия в Цусимском бою. Но они совершили длинный путь вместе с нами и затем выполняли особые задания. Было у нас четыре таких корабля: «Рион», «Днепр», «Терек» и «Кубань». Раньше они были пассажирскими пароходами, а в начале войны морское ведомство вооружило их для несения военной<noinclude><!-- --> <references /> <center>316</center> </div></noinclude> 3k93o7ju5bgpn6zl1g026tvmx1mrh4g 5730382 5730381 2026-07-14T18:38:57Z Lanhiaze 23205 ref 5730382 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>нии. А в обычной жизни этого апатичного толстяка как будто ничто не интересовало, ко всему он относился равнодушно. Но на этот раз круглое лицо его стало багровым, точно ему нанесли личное оскорбление. Враждебно взглянув на Лохматова, словно и тот был в ч{{ё}}м-то виноват, он сквозь зубы процедил: — Пленных на госпитальное судно сажают! Придумала же голова вашего адмирала! И вот вам результаты. Капитан 2‑го ранга Лохматов, высокий и поджарый человек, был из тех командиров, которые прекрасно управляют корабл{{ё}}м без всякого шума и суеты. Большую часть своей жизни он пров{{ё}}л в море, плавая на судах Добровольного флота. Любое несчастье он переживал молча. И теперь на его продолговатом, с тонкими чертами лице, обрамл{{ё}}нном раздвоенной рыжей бородой, в его больших серых глазах, смягч{{ё}}нных сеткой морщинок вокруг них, нельзя было усмотреть ни тревоги, ни беспокойства. Не выпуская изо рта папиросы, он махнул рукой и, высоко держа голову, ровной походкой направился в свою каюту. Это означало, что дело бесповоротно проиграно и поправить его невозможно. — Скажите, Яков Яковлевич, неужели японцы такие бессовестные, что возьмут наш «Ор{{ё}}л»? — волнуясь, обратилась старшая сестра Сиверс к Мультановскому. Зная о близости этой сестры к Рожественскому, он замедлил с ответом, словно забыл слова, и, криво улыбаясь, выпалил: — Нет. Они, вероятно, хотят устроить для нас банкет. И отпустят на все четыре стороны. А вы можете потом поблагодарить своего адмирала<ref>Кроме «Орла», при 2‑й эскадре было ещ{{ё}} другое госпитальное судно «Кострома». Оно также одновременно было захвачено японским вспомогательным крейсером «Садо-Мару». Но через полмесяца оно было отпущено на основании правил Красного Креста в морской войне, установленных на Гаагской международной конференции. Эти правила японцами не были применены в отношении «Орла».</ref>. {{heading|24|2. Необходимая глава|id=u2}} В состав 2‑й эскадры входили корабли, которые не принимали непосредственного участия в Цусимском бою. Но они совершили длинный путь вместе с нами и затем выполняли особые задания. Было у нас четыре таких корабля: «Рион», «Днепр», «Терек» и «Кубань». Раньше они были пассажирскими пароходами, а в начале войны морское ведомство вооружило их для несения военной<noinclude><!-- --> <references /> <center>316</center> </div></noinclude> l45dj6al580ybjkcl4fitorx0r1rot7 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/318 104 1226678 5730383 2026-07-14T18:43:40Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730383 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>службы. Самый маленький из них представлял собою железную громадику в 9460 тонн водоизмещения, а наибольший — {{число|12500}} тонн. На каждом поставили от четырнадцати до двадцати двух орудий, пулем{{ё}}ты, дальномеры, прожекторы. Снабдили суда пироксилиновыми патронами для подрывных работ, оборудовали на них бомбовые погреба и радиорубки. Много было всяких переделок, чтобы приспособить пароходы для военных целей. А когда вс{{ё}} было готово, их включили в категорию крейсеров 2‑го ранга. Они обладали хорошим ходом — в девятнадцать узлов. И ещ{{ё}} у них было одно достоинство — они могли брать большой запас топлива и более двух месяцев находиться в плавании, не заходя ни в один порт. Но личный состав этих судов не находился на должной высоте. Морское ведомство не дало на них боевых моряков: большинство офицеров было из Добровольного флота, а команды — из запасных матросов, необученных и незнакомых с новейшими приборами. За несколько дней до Цусимского боя командиры этих кораблей получили от командующего Рожественского секретные пакеты с инструкциями. Каждое из четыр{{ё}}х судов, отделившись от эскадры, направилось своим пут{{ё}}м, чтобы действовать в указанном районе, и они уже ни разу друг с другом не встречались. Всем им было предписано ловить военную контрабанду, направлявшуюся в Японию. Предполагалось, что, выполняя такое задание, они вместе с тем произведут внушительную военную демонстрацию в тыловых водах у берегов противника. Такая диверсия русских судов может отвлечь внимание и разъединить его главные морские силы, сосредоточенные в Корейском проливе для встречи нашей 2‑й эскадры. Высшее командование было уверено, что крейсеры в этой войне с Японией сыграют очень важную роль. А что же в действительности они сделали? «Рион» крейсировал на водных путях Шанхай — Квельпарт — Нагасаки. Ему сразу же повезло: 13 мая в восемь часов вечера он встретил норвежский пароход «Транзит». Об этом пароходе имелись сведения, что его груз состоит из пороха и ружей, а фальшивые документы имеет на керосин в Гонконг. Освещ{{ё}}нный прожектором и получивший предупредительный выстрел,<noinclude><!-- --> <references /> <center>317</center> </div></noinclude> mddbtqyfnngn11ek1mnnk5rnjirgvdx Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/319 104 1226679 5730384 2026-07-14T18:48:59Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730384 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>«Транзит» остановился. Подошли к нему почти вплотную. Сначала хотели было осмотреть его, но потом командир, капитан 2‑го ранга Троян, человек мирного нрава, с благодушным лицом, раздумал и ограничился только тем, что спросил в рупор: — Откуда? — Из Артура. Пустой. — Хорошо. До свидания. «Транзит» был отпущен, а командир, выпячивая штаб-офицерский живот, зашагал по мостику. На следующий день встретились ещ{{ё}} с одним судном. Это был тоже норвежский пароход, который ш{{ё}}л из Америки в Таку с полным грузом леса. При осмотре его документы оказались в порядке. Дружески распрощались и с этим судном. С рассветом 15 мая «Рион» взял направление к острву Росс и ш{{ё}}л зигзагами малым ходом. Погода была ясная. За целый день не видели на горизонте ни одного дымка. И только к вечеру задержали германский пароход «Тетартос». На н{{ё}}м оказался железнодорожный груз японского происхождения. Этот груз сопровождали семь человек японцев-сдатчиков. Не было никаких сомнений — контрабанда. Призовая комиссия пришла к заключению, что пароход надо утопить, но командир, руководствуясь какой-то смутной инструкцией министерства иностранных дел, долго с этим не соглашался. Офицерам пришлось горячо его убеждать. Наконец, он распорядился посадить на пароход свой конвой и лечь на зюйд-вест 71°, чтобы подальше отойти от берега в море. Утром застопорили машины. С парохода свезли на крейсер японцев и личный судовой состав. На «Тетартосе» открыли кингстоны, но он долго не тонул. Позднее сделали в него три выстрела с расстояния в пять кабельтовых. Все три снаряда попали в него, но ни один из них не разорвался. Пароход продолжал держаться на воде и лишь в половине первого часа медленно пош{{ё}}л ко дну. Для его капитана надолго осталось в памяти место у входа в Печелийский залив. Поблуждав дня четыре в тумане, «Рион» в тридцати милях от Сидельных островов наткнулся на английский пароход «Силурнум». Капитан парохода встретил<noinclude><!-- --> <references /> <center>318</center> </div></noinclude> 0y3qr69epcevm9682hc2wdfjfn8rsnk Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/241 104 1226680 5730385 2026-07-14T18:54:39Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№10}}'''{{xl|№ 10. Цвѣтная капуста съ сабаіономъ.}}'''</center> Отварить въ соленой водѣ цвѣтную капусту, у которой обобрать сперва зеленые листья, оставляя стволъ и цвѣтокъ; когда капуста сдѣлается мягкою, откинуть на рѣшето, о...» 5730385 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№10}}'''{{xl|№ 10. Цвѣтная капуста съ сабаіономъ.}}'''</center> Отварить въ соленой водѣ цвѣтную капусту, у которой обобрать сперва зеленые листья, оставляя стволъ и цвѣтокъ; когда капуста сдѣлается мягкою, откинуть на рѣшето, остудить, положить на блюдо и подавать съ сабаіономъ (см. [[#237|стр.&nbsp;237]]), или съ прованскимъ масломъ и уксусомъ, или же съ растопленымъ коровьимъ масломъ, въ которое положить тертыхъ сухарей. <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№11}}'''{{xl|№ 11. Разварные коренья и зелень.}}'''</center> Взять разныхъ кореньевъ: петрушки, селлерею, моркови, рѣпы, пастарнаку, шпинату, зеленаго горошку, спаржи и т.&nbsp;д. Крупные коренья нарѣзать кусочками, отварить все это въ соленой водѣ, откинуть на рѣшето и подавать съ растопленымъ масломъ и тертыми сухарями. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Петрушки отъ 2 до 3 корешковъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Селлерею 1 большой корень.</p> <p class{{=}}"recLine">Моркови отъ 1 до 2 корешковъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Спаржи полфунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Сухарей отъ 5 до 6 штукъ.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Рѣпы 1 штука.</p> <p class{{=}}"recLine">Пастарнаку отъ 1 до 2 штукъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Шпинату четверть фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Зеленаго гороху четверть фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла коровьяго четверть {{comment|фун.|фунта}}</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> |{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№10}}'''{{xl|№ 10. Цветная капуста с сабайоном.}}'''</center> Отварить в соленой воде цветную капусту, у которой обобрать сперва зеленые листья, оставляя ствол и цветок; когда капуста сделается мягкой, откинуть на решето, остудить, положить на блюдо и подавать с сабайоном (см. [[#237|стр.&nbsp;237]]), или с прованским маслом и уксусом, или же с растопленым коровьим маслом, в которое положить тертых сухарей. <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№11}}'''{{xl|№ 11. Разварные коренья и зелень.}}'''</center> Взять разных кореньев: петрушки, сельдерея, моркови, репы, пастернака, шпината, зеленого горошка, спаржи и т.&nbsp;д. Крупные коренья нарезать кусочками, отварить всё это в соленой воде, откинуть на решето и подавать с растопленым маслом и тертыми сухарями. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Петрушки от 2 до 3 корешков.</p> <p class{{=}}"recLine">Сельдерея 1 большой корень.</p> <p class{{=}}"recLine">Моркови от 1 до 2 корешков.</p> <p class{{=}}"recLine">Спаржи полфунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Сухарей от 5 до 6 штук.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Репы 1 штука.</p> <p class{{=}}"recLine">Пастернака от 1 до 2 штук.</p> <p class{{=}}"recLine">Шпината четверть фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Зеленого гороха четверть фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла коровьего четверть {{comment|фун.|фунта}}</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center>}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 0bxohd0m8gjpjcdbsk3u64rnwdssm5p Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/242 104 1226681 5730386 2026-07-14T19:02:45Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№12}}'''{{xl|№ 12. Молодой картофель.}}'''</center> Отварить картофель, откинуть на рѣшето, и когда вода стечетъ, положить его въ горшокъ, а сверху кусокъ масла; поставить въ вольный духъ. Предъ обѣдомъ выложить на блюдо и облить...» 5730386 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№12}}'''{{xl|№ 12. Молодой картофель.}}'''</center> Отварить картофель, откинуть на рѣшето, и когда вода стечетъ, положить его въ горшокъ, а сверху кусокъ масла; поставить въ вольный духъ. Предъ обѣдомъ выложить на блюдо и облить сметаною или поджареннымъ масломъ съ зеленью петрушки. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{опечатка|Кортофелю|Картофелю|О1}} 2 фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла четверть фунта.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Сметаны половину стакана.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№13}}'''{{xl|№ 13. Капуста на простой манеръ.}}'''</center> Разрѣзать одинъ или {{frac|1|1|2}} кочна капусты, нашинковать, держать {{frac|1|2}} часа въ кипяткѣ съ 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкой соли; откинуть капусту на рѣшето, остудить, положить капусту въ кастрюлю съ масломъ, пересыпать 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкой соли и {{frac|1|2}}—1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкой перца; прибавить большую щепоть муки, накрыть крышкой и держать на огнѣ, встряхивая; смочить бульономъ и тушить до тѣхъ поръ, пока не уварится. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты отъ 1 до {{frac|1|1|2}} кочней.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла отъ 2 до 3 ложекъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли 2 {{comment|чайн.|чайные}} ложки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки мелкаго перца.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки отъ 1 до 2 ложекъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Бульону {{frac|1|2}} стакана.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> |{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№12}}'''{{xl|№ 12. Молодой картофель.}}'''</center> Отварить картофель, откинуть на решето, и когда вода стечет, положить его в горшок, а сверху кусок масла; поставить в вольный дух. Перед обедом выложить на блюдо и облить сметаной или поджаренным маслом с зеленью петрушки. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{опечатка|Кортофеля|Картофеля|О1}} 2 фунта.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла четверть фунта.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Сметаны половину стакана.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№13}}'''{{xl|№ 13. Капуста на простой манер.}}'''</center> Разрезать один или {{frac|1|1|2}} кочна капусты, нашинковать, держать {{frac|1|2}} часа в кипятке с 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкой соли; откинуть капусту на решето, остудить, положить капусту в кастрюлю с маслом, пересыпать 1 {{comment|чайн.|чайной}} ложкой соли и {{nobr|{{frac|1|2}}—1}} {{comment|чайн.|чайной}} ложкой перца; прибавить большую щепоть муки, накрыть крышкой и держать на огне, встряхивая; смочить бульоном и тушить до тех пор, пока не уварится. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Капусты от 1 до {{frac|1|1|2}} кочана.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла от 2 до 3 ложек.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли 2 {{comment|чайн.|чайные}} ложки.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">{{frac|1|1|2}} {{comment|чайн.|чайной}} ложки мелкого перца.</p> <p class{{=}}"recLine">Муки от 1 до 2 ложек.</p> <p class{{=}}"recLine">Бульона {{frac|1|2}} стакана.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center>}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> hy1b8qa42j5vhrnqt7wpjzb510iwxds Файл:ЕПБ - ТД - Принципы человека в Каббале и Учении Египта.png 6 1226682 5730387 2026-07-14T19:07:46Z Vladis13 49438 == Краткое описание == {{Изображение | Описание = илл. из [[Тайная доктрина (Блаватская; Рерих)]] | Автор = [[Автор:Елена Петровна Блаватская|Елена Петровна Блаватская]] | Время создания = до 1893 | Источник = https://ru.teopedia.org/lib/Файл:ЕПБ_-_ТД_-_Принципы_человека_в_Каббале_и_Учении_Египта.png | Лицензия = }} == Лицензирование == {{PD-Russia-expired}} 5730387 wikitext text/x-wiki == Краткое описание == {{Изображение | Описание = илл. из [[Тайная доктрина (Блаватская; Рерих)]] | Автор = [[Автор:Елена Петровна Блаватская|Елена Петровна Блаватская]] | Время создания = до 1893 | Источник = https://ru.teopedia.org/lib/Файл:ЕПБ_-_ТД_-_Принципы_человека_в_Каббале_и_Учении_Египта.png | Лицензия = }} == Лицензирование == {{PD-Russia-expired}} k52ai8xhq1boimq73yy54lirjnc48xy Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/243 104 1226683 5730388 2026-07-14T19:15:51Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№14}}'''{{xl|№ 14. {{razr|Рѣпникъ}}.}}'''</center> Взять 4 рѣпы, очистить, накрошить помельче, положить въ соленый кипятокъ, уварить ее помягче и горячую откинуть на рѣшето. Когда вода стечетъ, размять и растереть хорошенько рѣпу пес...» 5730388 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№14}}'''{{xl|№ 14. {{razr|Рѣпникъ}}.}}'''</center> Взять 4 рѣпы, очистить, накрошить помельче, положить въ соленый кипятокъ, уварить ее помягче и горячую откинуть на рѣшето. Когда вода стечетъ, размять и растереть хорошенько рѣпу пестикомъ, положить туда 1&nbsp;ложку коровьяго масла и снова перетереть пестикомъ; потомъ всыпать полчайной чашки манной крупы, выпустивъ 2 цѣльныхъ яйца, перемѣшать все вмѣстѣ ложкою и развести смѣсь 5 чашками неснятаго сыраго молока; выложить въ каменную плошку, поставитъ въ только-что истопленную русскую печь на {{frac|1|2}}—1 часъ и не вынимать до тѣхъ поръ, пока рѣпникъ не зарумянится сверху. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Рѣпы 4 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Манныхъ крупъ полчайной {{comment|ч.|чашки}}</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Яицъ 2 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Молока 5 чашекъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№15}}'''{{xl|№ 15. Соусъ изъ шампиньоновъ.}}'''</center> Вскипятить въ кастрюлѣ 2 стакана воды и лимоннаго соку (изъ 1 лимона), вымыть шампиньоны и положить въ сказанную кастрюлю; помѣшивать, чтобы они не пригорѣли. Потомъ положить кусокъ масла и 1 чайную ложку соли; сначала варить на большомъ огнѣ, который уменьшать постепенно, и почаще мѣшать. Когда шампиньоны поспѣютъ, {{опечатка|токинуть|откинуть|О1}} ихъ на рѣшето, вскипятить въ кастрюлѣ 1 ложку |{{nop}} <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№14}}'''{{xl|№ 14. {{razr|Репник}}.}}'''</center> Взять 4 репы, очистить, накрошить помельче, положить в соленый кипяток, уварить ее помягче и горячую откинуть на решето. Когда вода стечет, размять и растереть хорошенько репу пестиком, положить туда 1 ложку коровьего масла и снова перетереть пестиком; потом всыпать пол чайной чашки манной крупы, выпустив 2 цельных яйца, перемешать всё вместе ложкой и развести смесь 5 чашками неснятого сырого молока; выложить в каменную плошку, поставит в только что истопленную русскую печь на {{frac|1|2}}—1 час и не вынимать до тех пор, пока репник не зарумянится сверху. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Репы 4 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Манных круп пол чайной {{comment|ч.|чашки}}</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Яиц 2 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Молока 5 чашек.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли.</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№15}}'''{{xl|№ 15. Соус из шампиньонов.}}'''</center> Вскипятить в кастрюле 2 стакана воды и лимонный сок (1 лимона), вымыть шампиньоны и положить в сказанную кастрюлю; помешивать, чтобы они не пригорели. Потом положить кусок масла и 1 чайную ложку соли; сначала варить на большом огне, который уменьшать постепенно, и почаще мешать. Когда шампиньоны поспеют, {{опечатка|токинуть|откинуть|О1}} их на решето, вскипятить в кастрюле 1&nbsp;ложку}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> tuv2dbzuk8ecqg2jrob8qbb7irx6a46 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/320 104 1226684 5730390 2026-07-14T19:20:53Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730390 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>русского офицера на палубе, поздоровался с ним и сразу же решил его ошарашить: — Очень грустные и тяж{{ё}}лые новости имею для вас. От него узнали, что 2‑я эскадра разбита. Это подтверждалось и шанхайскими газетами, полученными от капитана. Очевидно, капитан рассчитывал, что эти сенсации отвлекут внимание русских от осмотра его парохода, но этого не случилось. На корабле русскими было обнаружено сто тридцать кип хлопка, адресованного в Кобе. Этот контрабандный груз был выброшен за борт, а пароход отпущен. Известия о гибели эскадры потрясли весь экипаж «Риона». О дальнейшей операции никто уже не думал. Перед людьми стоял вопрос: куда идти, чтобы запастись угл{{ё}}м на обратный путь в Россию? Пошли в Батавию, где людей с «Тетартоса» свезли на берег и начали погрузку угля. Здесь с крейсера дезертировали тридцать шесть матросов. Голландцы не разрешили стоять в гавани больше двадцати четыр{{ё}}х часов. «Рион» снялся с якоря и направился к Рас-Гафуну. Четырнадцать дней качались на волнах Индийского океана. 17 июня показались берега Африки. Впереди возвышался обрывистый мыс Рас-Гафун. Здесь, далеко от театра военных действий, в вахтенном журнале «Риона» была занесена запись о случае, которым впоследствии гордился экипаж. Было одиннадцать часов утра 17 июня, когда с мостика «Риона» офицеры с недоумением разглядывали странную картину. Около берега, повернувшись к нему лагом, накренился неподвижный пароход. Моряков удивляло неестественное положение корабля, который был у самого берега и почти лежал на борту, как будто его прибило туда волной. На н{{ё}}м развевались какие-то флаги. Командир повернул крейсер прямо на него. За полуторы мили увидели на н{{ё}}м французский флаг и сигнал: «Терплю бедствие». Через борта парохода перекатывались волны. Во время свежего муссона, дувшего в сторону берега, невозможно было в таком открытом месте стать на якорь. Командир крейсера, капитан 2‑го ранга Троян, отлично это понимал, и только исключительные обстоятельства заставили его на это решиться. Крутая зыбь под{{ё}}ргивала канат якоря. С «Риона» спу-<noinclude><!-- --> <references /> <center>319</center> </div></noinclude> i0wecn42bdw3a6o0te74jm20uciah9q Страница:Макарова А. Русская поваренная книга.pdf/244 104 1226685 5730391 2026-07-14T19:23:54Z KleverI 1083 /* Не вычитана */ Новая: «{{ВАР|масла, поджарить въ ней 1 ложку муки, развести отваромъ отъ шампиньоновъ; прибавить столько же бульону; положить шампиньоны, зелени петрушки, сгустить соусъ, снять жиръ; подбить 2 желтками, распущенными въ сливкахъ или въ сметанѣ и подавать. <center class{{=}}"prov">Про...» 5730391 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="KleverI" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|масла, поджарить въ ней 1 ложку муки, развести отваромъ отъ шампиньоновъ; прибавить столько же бульону; положить шампиньоны, зелени петрушки, сгустить соусъ, снять жиръ; подбить 2 желтками, распущенными въ сливкахъ или въ сметанѣ и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизія:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Лимоннаго соку 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Шампиньоновъ отъ 2 до 3 горстей.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Муки 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Бульону 1 стаканъ.</p> <p class{{=}}"recLine">Зелени петрушки.</p> <p class{{=}}"recLine">Желтковъ 2 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Сливокъ или сметаны {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}}</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№16}}'''{{xl|№ 16. Рѣпа фаршированная.}}'''</center> 4—8 штукъ рѣпы, смотря по величинѣ, очистить, отварить, разрѣзать каждую на двѣ части, выбрать осторожно середину, которую растереть, смѣшать съ двумя ложками тертыхъ сухарей, поджаренныхъ въ ложкѣ масла, и 2—3 ложками сметаны; прибавить немного сахару, мелкаго перцу, соли, мускатнаго орѣха, можно подлить немного бульону, смѣшать, нафаршировать этимъ рѣпу и перевязать каждую ниткой. Уложить ее въ кастрюлю, намазанную ложкою масла, и поставить въ печь, чтобы фаршъ погустѣлъ и сверху подрумянился, положить на блюдо. Половину ложки масла размѣшать на огнѣ съ ложкою муки, влить съ полстакана сметаны, стаканъ бульона или воды, въ которой варилась рѣпа, положить 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку мелкаго сахару, вскипятить и облить на блюдѣ рѣпу. Можно начинять рѣпу и мяснымъ фаршемъ (см. [[../../Отдел XI/ДО#186|стр.&nbsp;186]]). |масла, поджарить в ней 1 ложку муки, развести отваром от шампиньонов; прибавить столько же бульона; положить шампиньоны, зелень петрушки, сгустить соус, снять жир; подбить 2 желтками, распущенными в сливках или в сметане, и подавать. <center class{{=}}"prov">Провизия:</center> <center style{{=}}"font-size:-1"> {{(!}}width{{=}}100% border{{=}}1 cellspacing{{=}}0 cellpadding{{=}}0 style{{=}}"border-collapse:collapse" {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recLeft"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Лимонного сока 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Шампиньонов от 2 до 3 горстей.</p> <p class{{=}}"recLine">Масла 2 ложки.</p> <p class{{=}}"recLine">Соли 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку.</p> {{!}}width{{=}}50% valign{{=}}top class{{=}}"recRight"{{!}}<p class{{=}}"recLine">Муки 1 ложку.</p> <p class{{=}}"recLine">Бульона 1 стакан.</p> <p class{{=}}"recLine">Зелени петрушки.</p> <p class{{=}}"recLine">Желтков 2 штуки.</p> <p class{{=}}"recLine">Сливок или сметаны {{frac|1|2}} {{comment|стак.|стакана}}</p> {{!)}} </center> <center><hr style{{=}}"width:4em;height:2px;margin-top:12pt;margin-bottom:12pt;background-color:black"></center> <center style{{=}}"margin-top:12pt;margin-bottom:12pt">{{якорь|№16}}'''{{xl|№ 16. Репа фаршированная.}}'''</center> 4—8 штук репы, смотря по величине, очистить, отварить, разрезать каждую на две части, выбрать осторожно середину, которую растереть, смешать с двумя ложками тертых сухарей, поджаренных в ложке масла, и 2—3 ложками сметаны; прибавить немного сахара, мелкого перца, соль, мускатный орех, можно подлить немного бульона, смешать, нафаршировать этим репу и перевязать каждую ниткой. Уложить ее в кастрюлю, намазанную ложкой масла, и поставить в печь, чтобы фарш погустел и сверху подрумянился, положить на блюдо. Половину ложки масла размешать на огне с ложкой муки, влить с полстакана сметаны, стакан бульона или воды, в которой варилась репа, положить 1 {{comment|чайн.|чайную}} ложку мелкого сахара, вскипятить и облить на блюде репу. Можно начинять репу и мясным фаршем (см. [[../Отдел XI#186|стр.&nbsp;186]]).}}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> rn6ckomnugi1mt8hf340ggpehhnoh39 Файл:Krest na boku.png 6 1226686 5730392 2026-07-14T19:23:54Z Vladis13 49438 == Краткое описание == {{Изображение | Описание = илл. из [[Тайная доктрина (Блаватская; Рерих)]] | Автор = [[Автор:Елена Петровна Блаватская|Елена Петровна Блаватская]] | Время создания = до 1893 | Источник = https://ru.teopedia.org/lib/Файл:Krest_na_boku.png | Лицензия = }} == Лицензирование == {{PD-Russia-expired}} 5730392 wikitext text/x-wiki == Краткое описание == {{Изображение | Описание = илл. из [[Тайная доктрина (Блаватская; Рерих)]] | Автор = [[Автор:Елена Петровна Блаватская|Елена Петровна Блаватская]] | Время создания = до 1893 | Источник = https://ru.teopedia.org/lib/Файл:Krest_na_boku.png | Лицензия = }} == Лицензирование == {{PD-Russia-expired}} ta3eytugdu7upqsr6ngut1z9lsn4fvy Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/321 104 1226687 5730393 2026-07-14T19:25:01Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730393 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>стили вельбот. Это тоже было рискованно. Как потом выяснилось, все французские шлюпки, спущенные на воду для спасения пассажиров, были сразу перев{{ё}}рнуты волнами. Вс{{ё}} же прапорщик Нечаев пош{{ё}}л на вельботе к бедствующему кораблю и через час вернулся обратно. Поручение командира было им выполнено блестяще: на крейсер был доставлен помощник капитана французского парохода «Шадок». От француза узнали, что их пароход сел на камни два дня тому назад. От зыбучей качки у него проломилось днище и наполнились трюмы водой. Снять его с мели уже нельзя. Пассажиры, переправленные на туземных лодках на сушу, расположились там лагерем в восьми милях от берега. Вместе с пароходной командой их было шестьсот восемнадцать человек. Обобранные туземцами-сомалийцами, они остались без пищи и одежды. Среди них находились женщины, дети и больные. Туда с крейсера были посланы на шлюпках два офицера и шестьдесят человек команды. Они захватили с собою семь пар носилок. На следующий день в четыре часа утра лагерь снялся с места. Пассажиры и экипаж парохода с неимоверными усилиями добирались по песку в жару до берега. Команда «Риона» помогала нести детей и больных на носилках. Только через полсуток переправа людей была закончена. Находясь уже на крейсере, пассажиры-французы восторженно отзывались о благородном подвиге русских моряков. Спас{{ё}}нные собрали для команды несколько сот франков: Но командир денег не взял и выразил от имени французов благодарность своей команде. «Рион», оставив Рас-Гафун, взял курс на Аден. На пути у него вышел весь уголь, начали жечь в топках дерево. Он еле добрался до порта. В Адене он сдал спас{{ё}}нных людей на два иностранных парохода и более основательно запасся топливом. Дальнейшее плавание крейсера проходило без приключений. 16 июля «Рион» отдал якорь на кронштадтском рейде. {{^}} «Днепр» должен был оперировать в Восточно-Китайском море. Отделившись от эскадры, он проводил свои транспорты до Шанхая. Тут же командир крейсера, ка-<noinclude><!-- --> <references /> <center>320</center> </div></noinclude> cu1ydndtyz7l5l6r34cbk2thk5e8yjo Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/322 104 1226688 5730394 2026-07-14T19:31:03Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730394 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>питан 2‑го ранга Скальский, созвал военный совет, на котором тщательно разработал план операции. Но на второй день, к удивлению офицеров, командир изменил этот план и взял курс на Филиппинские острова. По-видимому, ему хотелось быть подальше от Японии. Крейсер, не заходя в порт, остановился прямо в море у северных островов Филиппинского архипелага. Но чем же заняться здесь, чтобы провести время? Начали скоблить и подкрашивать борт, словно «Днепр» готовился к торжественному параду. На это ушло два дня. А дальше уже было неудобно стоять на одном месте с застопоренными машинами и, ничего не предпринимая, покачиваться на морской зыби. «Днепр» направился к Гонконгу. На четв{{ё}}ртый день крейсерства, 15 мая, на этом пути попалось ему первое паровое судно. Удивительно было встретить так далеко в море от острова Седдельс речной английский пароход «Самсон». Он был осмотрен и отпущен. На следующий день у «Днепра» была очень счастливая встреча. Команда его уже целый месяц плавала не куря, а остановленный им неконтрабандный австрийский пароход «Нипон» снабдил их табаком. В тот же день были остановлены ещ{{ё}} два парохода, — вместо контрабанды на них нашли старые газеты, но в них ничего нельзя было узнать нового о судьбе русской эскадры. Что стало с ней? Этот вопрос мучил русских моряков и придавал им больше азарта в крейсерстве. Сигнальщики и вахтенные день и ночь следили за горизонтом, в надежде перехватить если не контрабанду, то хоть новость об эскадре. «Днепр» одиноко бродил среди моря два дня при чистом горизонте, не заметив ничего на сво{{ё}}м пути. Моряки отчаивались неизвестностью о положении дел на войне, и с такими настроениями проходило у них утро 19 мая. Вдруг в шесть часов утра корабль оживился. На параллели острова Калаян сигнальщики увидели дымок — первый дымок за шестьдесят часов хода. Вс{{ё}} кругом зашевелилось, зашумело, забегали люди, зазвенели телефоны. Скоро с мостика рассмотрели уже и рангоут, удалявшийся в пролив между островами Люцон и Бабуян. — Полный впер{{ё}}д, — раздалась команда в машину. «Днепр» начал погоню. Через два часа он был уже близко к беглецу, который ш{{ё}}л под германским флагом.<noinclude><!-- --> <references /> <center>321</center> </div></noinclude> qqsspgu0gnwldgsde4tew5rntu2yhj7 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/323 104 1226689 5730395 2026-07-14T19:34:05Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730395 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>Простым глазом можно было прочесть надпись: «Принц Сигизмунд». Был сделан с «Днепра» холостой выстрел, другой, но пароход остановился только после третьего выстрела. Члены судовой комиссии, прибывшие на него, сперва были разочарованы, не найдя контрабанды. Этот пароход Северо-Германского Ллойда в{{ё}}з груз известного поставщика 2‑й эскадры, частного русского морского интенданта Гинзбурга. Выходило, что охота за ним пропала даром. Но дороже военного приза здесь оказались для русских моряков свежие газеты. И вот с «Сигизмунда» начали семафором передавать на «Днепр» новости из гонконгской газеты «Южно-Китайская утренняя почта» от 17 мая 1905 года: «Четыре корабля с Небогатовым в плену. Одиннадцать потоплены в Цусимском бою. Победы никто не объявляет». Отпустив пароход, все офицеры собрались во главе с командиром в кают-компании. Прапорщик Людэ, знаток английского языка, вслух читал газету. Оживл{{ё}}нно обсуждались результаты боя. Сведения были ещ{{ё}} туманны и неясны, но всех опечалили потери русского флота. Задумчивы и грустны стали поникшие лица моряков. Среди молчания раздался взволнованный голос командира: — Война проиграна. Участь наша решена, господа! Что мы теперь представляем собою, одни в чужом море и без поддержки военного флота? Ведь мы, господа, теперь корсары. Значит, эскадры не существует больше, и нам пора кончать. Уходить надо обратно. В тот же день после обеда, когда в судовой колокол пробили восемь склянок, на горизонте показался пароход, шедший встречным курсом. По распоряжению вахтенного начальника, прапорщика Куницкого, рассыльный побежал доложить об этом командиру. — Ну что? — спросил Куницкий, когда рассыльный вернулся обратно. — Его высокоблагородие сидит у себя в каюте и ответил только: «Хорошо». — И больше ничего? — Больше ничего, ваше благородие. — Иди ещ{{ё}} раз и спроси, надо ли задержать пароход?<noinclude><!-- --> <references /> <center>322</center> </div></noinclude> fo2e2qoiux4i9zazntv6qgkivbe28sf Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/324 104 1226690 5730397 2026-07-14T19:38:19Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730397 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Второй раз вернулся рассыльный и с обидой в голосе заявил: — Его высокоблагородие выругался и сказал, чтобы я убирался к ч{{ё}}рту под лохматый хвост. На мостик пришли старший офицер Компанионов и лейтенант Шварц. Всех возмущало поведение командира. Пароход приблизился и, находясь уж на траверзе крейсера, не поднял даже своего флага. Тогда старший офицер сам отправился к командиру и, высказав свои подозрения относительно парохода, спросил: — Как же, Иван Грацианович, поступить с ним? Командир рассердился: — Мне надоели подобные вопросы. Вот вам мо{{ё}} решение: до Сайгона мы не будем останавливать ни одного судна. Прошу вас, Леонид Ф{{ё}}дорович, не беспокоить меня по этим делам. Старший офицер пожал плечами и ушел. Более решительно поступил лейтенант Шварц. Он спустился в музыкальный салон, отделявшийся от командирской каюты дощатой переборкой, и нарочно стал грубо кричать: — Это не командир, а враг своей родины: Такого человека немедленно нужно арестовать… Слова Шварца, по-видимому, сильно повлияли на командира. Бледный и встр{{ё}}панный, с обезумевшими глазами, как бывает с человеком во время пожара, он прибежал на мостик и приказал вернуть пароход. Но он развил большой ход и был уже далеко. К счастью, тут же, когда «Днепр» ш{{ё}}л западнее Перосельских рифов курсом зюйд-вест 46°, подвернулось другое коммерческое судно. Это было в шестом часу дня на широте 22’11’’ северной и долготе 115°26’ восточной. Заметив с мостика идущий на пересечку курса английский пароход, командир точно переродился и властно отдал приказ: — Задержать этот пароход! Подняли сигнал «стоп», и пароход остановился. Желая загладить свою вину, командир вызвал вахтенного начальника лейтенанта Шварца, ставшего в открытую оппозицию к его трусости, и мягким голосом сказал ему: — Виктор Александрович! Назначаю вас начальником досмотровой партии на пароход. Результаты осмотра сообщите мне по семафору. Чтобы не затруднять<noinclude><!-- --> <references /> <center>323</center> </div></noinclude> 22610vi0wv5uzqljrugura72ye0xest Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/325 104 1226691 5730421 2026-07-14T20:04:43Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730421 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>вас переговорами с англичанами, даю вам в помощники Рудольфа Людвиговича. Он плавал на английских судах и отлично сможет объясниться на английском языке. Действуйте. Досмотровая партия под командой лейтенанта Шварца и его помощника прапорщика Людэ обследовала без вооруж{{ё}}нного сопротивления пароход. С него командир получил краткое донесение по семафору: «Англичанин „Сент Кильда“. Пять тысяч шестьсот тонн контрабанды. Коносаменты из Гонконга в Иокогаму и Кобе». Вскоре с досмотровой партией на крейсер прибыл и капитан парохода В. Джонес с судовыми бумагами. На заседании призовой комиссии выяснилось, что действительно пароход ид{{ё}}т в Японию и полон контрабандного груза: тридцать восемь тысяч мешков риса, девять тысяч сто семьдесят мешков жмыха, тысяча девятьсот восемьдесят девять тюков хлопка, тысяча шестьсот сорок одно место сахара. Комиссия составила протокол, и е{{ё}} мнение было такое: «Предать пароход уничтожению». Свой протокол члены призовой комиссии лично вручили командиру Скальскому на утверждение. Тот начал его читать, а офицеры молча переглядывались между собой, что означало их неуверенность в решимости командира. Каждый из них задавал себе беспокойный вопрос: будет ли командир тв{{ё}}рд до конца или он, не выдержав своей роли, снова будет колебаться, как накануне. Кончив чтение, командир Скальский, как будто отвечая на зата{{ё}}нные мысли стоявших перед ним офицеров, заговорил: — Лучше бы, конечно, пароход взять с собой. Но ведь у него самый полный ход только восемь с половиной узлов. И угля нам негде взять. Значит, плен отпадает. А выбрасывать за борт такую уйму контрабанды долгая история. Да ещ{{ё}} вблизи Гонконга. Как мне с ним быть? Одно из двух на выбор — топить или свободно пропустить? Кончив свою речь, посеявшую ещ{{ё}} больше сомнений среди молчавших подчин{{ё}}нных, командир Скальский наклонился над протоколом и начал на н{{ё}}м что-то пи-<noinclude><!-- --> <references /> <center>324</center> </div></noinclude> nhxv22vlryk7fh7g6glyf698840froz Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/326 104 1226692 5730422 2026-07-14T20:08:02Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730422 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>сать. Лица офицеров насторожились и приняли серь{{ё}}зное выражение. Их вопросительные взгляды следили за пером, как бы стараясь предугадать, какую же резолюцию теперь начертит командир. От него всего можно было ожидать после того, как он на их глазах уже несколько пароходов пропустил без задержки. В тишине было слышно, как отчаянно скрипело командирское перо и как порывисто было дыхание молчаливых людей. Они, видимо, приготовились к более решительным протестам, если он и на этот раз не утвердит протокола. Вот он сделал обычный росчерк под своей фамилией. Рука его с бумагами протянулась к офицерам. С их сосредоточенных лиц быстро сбежали тени беспокойства, как облачка с ясного неба. Командир исправился. С военной выправкой офицеры стояли, вытянувшись перед ним, и внимательно слушали его приказания: — Топить здесь, разумеется, нельзя — глубина под нами мала. Поезжайте вчетвером, господа, на пароход, и за ночь мы отвед{{ё}}м его подальше в море. Там мы с ним покончим завтра… на рассвете. Командир перев{{ё}}л взгляд на вахтенного офипера — прапорщика по морской части Шмельца: — Командовать «Сент Кильдой» будете вы, Виктор Францевич! Возьм{{ё}}те с собой десять человек команды, четырнадцать кочегаров и машинистов. Экипаж англичан-контрабандистов с вещами сейчас же переправьте сюда, чтоб эти люди вас там не нервировали. Вечером Шмельц с матросами и тремя прапорщиками отбыли на шлюпках к пароходу. Вскоре с него прибыли на крейсер двенадцать англичан и сорок два китайца. Русокие были удивлены тем, что в экипаже «Сент Кильды» было почти втрое больше китайцев, чем англичан. Оказалось, что большинство английской команды, узнав о движении 2‑й эскадры на север, побоялось с контрабандой уходить из Гонконга и было за это заключено в тюрьму. Англичан заменили китайцами. Вместе с людьми с парохода было снято и доставлено на крейсер много почты, адресованной в Японию. «Днепр» дал машинам ход и л{{ё}}г на курс зюйд-вест 6°. Всю ночь за ним ш{{ё}}л в кильватер пароход «Сент Кильда». Погода стала ухудшаться. Зюйд-вестовый мус-<noinclude><!-- --> <references /> <center>325</center> </div></noinclude> lczdut1bukw4g25b5wgxa61j3okb7xa Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/327 104 1226693 5730423 2026-07-14T20:11:31Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730423 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>сон свежел и разводил крупную зыбь. Рано утром оба судна остановились в широте 21°4’ и в долготе 115°27’. С парохода успели снять только часть материалов и провизии. Подрывная партия под командой старшего лейтенанта Компанионова открыла на н{{ё}}м кингстоны и заложила в машинном отделении два пироксилиновых патрона. Они не взорвались на проводниках. Тогда у борта трюма номер два при посредстве бикфордова шнура был взорван восемнадцатифунтовый патрон. На это было затрачено много времени и усилий, но эффект получился ничтожный. Пароход сперва накренился, а потом выровнялся и продолжал плавать, нисколько не погружаясь. Секрет такой устойчивости и непотопляемости корабля просто заключался в том, что трюмы были набиты плавучим грузом — рисом, жмыхом, хлопком — и к тому же еш{{ё}} наглухо закрыты лючинами и затянуты брезентом. Подобно закупоренной пустой бутылке, пароход в таком виде легко и свободно держался на волнах. А время шло. И офицеры уже стали замечать, что командир Скальский выказывает признаки нетерпения. Надо было спешить, чтобы не навлечь на себя беды, — могут нагнать японцы. Командир вызвал к себе на мостик артиллерийского офицера — лейтенанта Никитина и, показывая ему на качающийся в четыр{{ё}}х кабельтовых пароход, с жаром выпалил: — Полюбуйтесь, Андрей Владимирович, на этого «ваньку-встаньку». Ч{{ё}}рт знает что такое! Не пароход, а какая-то пробка. Взорвали, а он словно заколдованный, плавает как ни в ч{{ё}}м не бывало. Испытайте-ка на н{{ё}}м действие наших снарядов. — Есть, Иван Грацианович, — ответил Никитин. — Кстати, хороша цель. Да ещ{{ё}} под английским флагом, который нам столько навредил в мучительном походе. С удовольствием сейчас расколем судно, точно орех. — Открывайте огонь, — приказал командир, но, подумав, добавил: — Только цельтесь в носовую часть. Помните, что в машине заложены нами подрывные патроны. Ну-ка, они или котлы взорвутся. Тогда и нам несдобровать. Никитин сделал усилие над собою, чтобы не рассмеяться над наивными словами командира.<noinclude><!-- --> <references /> <center>326</center> </div></noinclude> a6eb8jxx4h7n20gbr84kzt58hkjykfm Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/328 104 1226694 5730424 2026-07-14T20:15:11Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730424 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} С разными настроениями и чувствами наблюдали с «Днепра» русские и англичане за стрельбой из 120‑миллиметрового орудия по «Сент Кильде». Было сделано уже десять выстрелов, но пароход вс{{ё}} ещ{{ё}} плавал. Только после восемнадцатого снаряда он начал погружаться и, перевернувшись на левый борт килем вверх, затонул в десять часов утра. На «Днепре» облегч{{ё}}нно вздохнули и направились опять по западную сторону Перосельских рифов, взяв курс на зюйд-вест 46°. После потопления парохода «Сент Кильда» в течение нескольких дней подряд кают-компания крейсера «Днепр» представляла собою необычное для военного корабля зрелище. На длинном столе, на диванах, на буфете и просто на палубе этого просторного помещения — всюду были разложены запечатанные пакеты, посылки и конверты. Адресованные в Японию, они были различной формы и величины, с разноцветными почтовыми марками стран мира. Офицеры, свободные от вахт, с утра до вечера несколько дней возились с этой корреснонденцией. Ею были набиты семьдесят восемь парусиновых опечатанных мешков и деревянный яшик, снятые с «Кильды». В эти дни кают-компания походила на почтамт, где роль директора играл старший офицер — лейтенант Компанионов, а в ролях усердных почтовых чиновников выступали мичманы и прапорщики. Осмотренные парусиновые мешки старательно штемпелевались судовой печатью. Вся почта главным образом состояла из частной корреспонденции. Она не вскрывалась и обратно укладывалась в мешки. Но вот мичман Логинов извл{{ё}}к из мешка два объ{{ё}}мистых заказных пакета и посмотрел на незнакомый язык адресов. Недоумевая, он подн{{ё}}с пакеты к старшему офицеру лейтенанту Компанионову: — Леонид Ф{{ё}}дорович! А как поступить с этими трофеями? Тот подозвал в качестве переводчика прапорщика Людэ, хорошо знавшего английский язык, и, указывая на пакеты, сказал ему с улыбкой: — Рудольф Людвигович! Прочтите, пожалуйста, кто и кому тут расписался на целый роман. У меня есть подозрения, что автор, видно, неспроста трудился.<noinclude><!-- --> <references /> <center>327</center> </div></noinclude> i3q7elr69gqmblxcd205kt07oix6pvg Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/329 104 1226695 5730425 2026-07-14T20:19:13Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730425 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>Людэ повертел в руках тяж{{ё}}лые пакеты и громко во всеуслышание провозгласил с напускной важностью: — Военному министру, маркизу Яманата-сан, Токио. — Это уже становится интересно, — сказал старший офицер, взвешивая на руках взятые им пакеты, как будто хотел определить ценность их содержимого. Офицеры потянулись со всех сторон к Компанионову. Они с любопытством разглядывали загадочные пажеты. Через несколько минут в дверях кают-компании появился командир крейсера, капитан 2‑го ранга Скальский, вызванный специально для того, чтобы решить участь такого необыкновенного почтового отправления. Он перешагнул через комингс и, увидев груды писем, спросил: — Надолго ли ещ{{ё}} у вас хватит работы, господа почтмейстеры? — Это вс{{ё}} заурядная писанина. А вот, Иван Грацианович, два пакета заслуживают особого внимания, — ответил старший офицер. — Распотрошите эти экспонаты, — приказал командир. Из пузатых пакетов начали извлекать рукописи, карты, планы, закрывая ими, как салфетками, весь длинный стол кают-компании. Все смотрели на прапорщика Людэ. А тот бегло перелистал толстые рукописи и не сказал ни слова. Они были испешрены таинственными знаками японских иероглифов. Его внимание привлекли английские надписи, и он, склонившись над столом, громко возвестил: — «Карта топографии Северной Индии и Афганистана». — «График движения воинских поездов по железным дорогам Индии». — А это? Ах, да: «Карта расположения в Индии английских и туземных войск в мирное время». Послышались возгласы и восклицания удивл{{ё}}нных офицеров. — Теперь понятно, почему на эти пакеты с капитана Джонеса не взяли расписки и не дали сопроводительных документов, — заключил старший офицер. Командир внимательно разглядывал каждый документ в отдельности. Среди непонятного текста япон-<noinclude><!-- --> <references /> <center>328</center> </div></noinclude> jbgljne1iyqgmdrlf7z2ss837a1txct Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/330 104 1226696 5730426 2026-07-14T20:25:43Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730426 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ских рукописей попадались планы горных мест Индии с какими-то пометками, разобрать которые никто из присутствующих не мог. Командир положил обратно бумаги и широко разв{{ё}}л руками. — Вот беда — мы не знаем, что тут написано про эти карты на японском языке. Наверно, это очень важно для военных стратегов и политиков. Одно нам ясно, что это тонкая работа японского военного агента в Индии. Старший офицер, усмехаясь, добавил: — «Интеллидженс сервис» на этот раз здорово зевнул. Дружба дружбой, а вс{{ё}}-таки камень за пазухой японцы берегут для англичан. Командир приказал отложить и опечатать эти пакеты японской контрразведки и, направляясь к двери, наказал: — Изъять их из общей почты и беречь отдельно на крейсере. Думаю, что наши дипломаты и главный штаб нам скажут спасибо за этот удачный улов. На этом вся деятельность «Днепра» закончилась. Прямым сообщением он направился в Россию. Заходил только в Джибути, чтобы пополнить запасы угля. В половине июля он прибыл в Кронштадт. {{^}} Крейсер «Кубань» получил назначение находиться при входе в Токийский залив и ловить военную контрабанду. Меняя постоянно курс, он должен был держаться от берега в расстоянии не менее ста миль. Прибыв в назначенный район, командир крейсера вместе со штурманом стал рассматривать карты путей коммерческих судов. После долгих размышлений он выбрал самое бойкое место в Тихом океане, где сходятся пути от Ванкувера, Сан-Франциско, Сандвичевых островов, Сиднея. Все соображения говорили за то, что предстоит потопить много призовых судов. Но надежды не оправдались: за десять дней крейсер почему-то не встретил ни одного парохода. Засвежела погода, крупнели волны. 23 мая крейсер повернул в Камранг, чтобы подгрузиться угл{{ё}}м. На этом пути ему встретились три иностранных судна. Доложили о них командиру. Но он отмахнулся и сказал:<noinclude><!-- --> <references /> <center>329</center> </div></noinclude> 2ycz7812jjjohr7ip2kh0xyqgtc7qe6 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/331 104 1226697 5730427 2026-07-14T20:30:51Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730427 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Не будем задерживать их! При таком сильном волнении мы даже не можем шлюпки спустить. Так эти суда и ушли неосмотренными. А дня через три встретились еш{{ё}} два парохода — австрийский и германский. На этот раз поступили по всем правилам — осмотрели их. Никакой контрабанды на пароходах не оказалось. Но экипаж крейсера приш{{ё}}л в сильное волнение, узнав от встречных моряков о гибели 2‑й эскадры. Теперь все думали только о том, чтобы скорее отойти подальше от Японии. 3 августа с «Кубани» был отдан якорь в Либаве. Девять с лишним месяцев крейсер пров{{ё}}л в плавании. За это время он покрыл расстояние в {{число|37500}} миль. Экипаж его состоял почти из пятисот человек. Сколько было положено ими труда, сколько было у них переживаний, чтобы вс{{ё}} это с военной точки зрения кончилось впустую, словно крейсер совершил рейс только для длительной прогулки! {{^}} «Тереку» было предписано занять район, расположенный в ста — двухстах милях к юго-востоку от острова Сикок. Через этот район пролегают пути пароходов, идущих из Южно-Китайского моря на Кобе или Иокогаму. Спустя несколько суток крейсер одиноко бродил в тихоокеанских водах, выполняя те же задания, какие были возложены и на его собратьев. Из четыр{{ё}}х крейсеров «Терек» был вооруж{{ё}}н артиллерией слабее всех: два 120‑миллиметровых орудия системы Канэ и двенадцать американских 76- и 57‑миллиметровых скорострелок. Снабжены они были не оптическими, а простыми, устаревшими и отчасти даже поломанными прицелами. Не внушали доверия и доморощенные таблицы стрельбы, поспешно составленные флагманским артиллеристом что называется на глазок, без проверки на практике. Подача патронов, оборудованная либавским портом, была ручная, самая примитивная. Как нарочно, словно выполняя чью-то злую волю, крейсер укомплектовали комендорами, призванными из запаса флота. Раньше им не приходилось даже видеть пушки Канэ, а теперь они не успели пройти курса учебных стрельб.<noinclude><!-- --> <references /> <center>330</center> </div></noinclude> d7ralnsbbqq9m6o3f155ovss0lusxb0 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/332 104 1226698 5730428 2026-07-14T20:34:07Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730428 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Артиллерийский офицер лейтенант Случевский, более чем кто-либо другой, понимал все эти неустройства в корабельной артиллерии и в походе неоднократно докладывал о них своему командиру. На что тот только и говорил: — Ну что, Владимир Владимирович, я могу теперь с этим поделать? Поймите наше положение. Не возвращаться же нам назад в Либаву для ремонта и дооборудования! Деревянные надстройки, обилие кают с мягкой мебелью, коврами, занавесками и вообще масса такого материала, что может дать пищу огню, при недостатке противопожарных средств, ещ{{ё}} больше снижали боеспособность «Терека». Вс{{ё}} это не могло способствовать подъ{{ё}}му духа личного состава, раздираемого, кроме всего, классовой рознью. Правда, люди не трусили, но душевное состояние их было таково, что лучше не встречаться с противником. И вс{{ё}} же «Терек» старался выполнить сво{{ё}} задание. Сигнальщики, находясь на мостике, зорко следили за горизонтом. У заряженных пушек день и ночь дежурили комендоры и офицеры. Сам командир, вахтенные начальники, щтурманы более или менее добросовестно несли свои обязанности. С первого же дня крейсерства «Тереку» начали встречаться иностранные коммерческие суда. В зависимости от того, какой национальности они были и куда держали курс, одни из них осматривались, другие нет. Так проходил день за дн{{ё}}м и в продолжение недели осмотрели около двух десятков пароходов. Из них ни одного не оказалось с контрабандой. В облачное утро 23 мая, как обычно, в пять часов тридцать минут на «Тереке» засвистали гудки, закричали вахтенные унтер-офицеры. Корабль ожил, и начался новый день. Через полчаса после побудки команды на горизонте справа обозначился двухмачтовый пароход. Он ш{{ё}}л встречным курсом. Командир «Терека» приказал изменить курс на норд-вест и увеличить ход, чтобы приблизиться к пароходу. Через час тот поднял английский кормовой флаг. Раздался холостой выстрел с «Терека», поднявщего сигнал «стоп». Оба судна застопорили машины. Через пятнадцать минут на спущенном<noinclude><!-- --> <references /> <center>331</center> </div></noinclude> 9t687kwhc4i4ytjfhl1hpt6t49x8v44 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/333 104 1226699 5730429 2026-07-14T20:37:44Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730429 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>с «Терека» вельботе мичман Андреев и прапорщик Габасов отправились осматривать пароход. В восемь часов утра вельбот вернулся вместе с капитаном английского парохода «Айкона». Сейчас же «Терек» л{{ё}}г на курс зюйд-ост 45°, имея впереди «Айкону», чтобы отойти в более безопасное место для осмотра. Через два часа хода корабли остановились. Мичман Андреев и прапорщик Габасов с английским капитаном на вельботе пошли осматривать груз «Айконы». Большую часть груза в пять тысяч тонн составляли рис и пшеница, прич{{ё}}м капитан парохода Стон заявил, что ему не известно, кому именно адресован этот груз, идущий в японские порты Кобе и Иокогаму. Судовая комиссия на «Тереке» признала грузы «Айконы» военной контрабандой. Разгрузить пароход вблизи японских берегов и при свежей погоде было невозможно, поэтому было решено затопить пароход. Командир Панф{{ё}}ров утвердил решение комиссии, и в два часа дня началась перевозка экипажа и вещей с парохода. Его команда почти целиком состояла из чернокожих людей. Их было семьдесят три человека, а англичан только одиннадцать человек. Эти рабы двадцатого века имели жалкий вид. Очевидно, им плохо жилось под английским флагом. На палубу «Терека» поднимались полуголые люди, изможд{{ё}}нные, кое-как прикрытые цветными лохмотьями. Каждый из них н{{ё}}с узелок со скарбом и суш{{ё}}ную рыбу. По их лицам, выражавшим крайнее смущение, было видно, что они ждут для себя самого худшего на борту военного корабля. Беспокойно они оглядывали вооруж{{ё}}нных русских матросов и офицеров, как будто старались угадать, как эти люди начнут сейчас их умерщвлять: застрелят или просто зарежут, как скотину. Но вот повели их на бак и поместили под тентом. Ч{{ё}}рные поняли, что белые в невиданной форме не бьют и не кричат на них, а ласково улыбаются и некоторых даже похлопывают по худым голым плечам. Туземцы не знали, о ч{{ё}}м говорят эти новые люди, но видели, как те громко смеялись, зажимая в кулак носы и указывая пальцем на рыбу. Протухшая, она распространяла по кораблю отвратительный запах. Скоро ч{{ё}}рных пленников совсем оставили в покое. На «Айконе» в машинном отделении были заложены два подрывных патрона. Вскоре раздались взрывы. Но<noinclude><!-- --> <references /> <center>332</center> </div></noinclude> 5778tvbvnq1tp5jaahgvesrp2azmvpx Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/334 104 1226700 5730430 2026-07-14T20:40:56Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730430 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>пароход, погрузившись кормою, не затонул. Командир Панф{{ё}}ров долго и терпеливо ждал, когда же наконец исчезнет с поверхности моря «Айкона». Непостоянный взгляд его бегающих ч{{ё}}рных глаз беспрерывно переводился то на упрямый пароход, как будто не желавший уходить на дно, то на стоящих на мостике офицеров. Видимо, он начинал волноваться. Вдруг он сорвался с места и с порывистыми жестами, размахивая руками, обратился к артиллерийскому офицеру, лейтенанту Случевскому: — Владимир Владимирович, что же это такое? Так мы и будем здесь стоять, пока заявятся сюда японцы и утопят нас впер{{ё}}д этого англичанина? Разрядите по нему орудия. Вс{{ё}}-таки практика будет для комендоров. «Терек» приблизился к полузатонувшему пароходу и открыл огонь. Было сделано двадцать два выстрела из 57-, 16- и 120‑миллиметровых пушек. Несмотря на подводные пробоины в бортах, пароход только погрузился ещ{{ё}} немного, но продолжал держаться на воде. Крейсер, не отходя, ждал его конца. Туземцев как будто совсем не волновала гибель корабля, на котором они плавали. Убедившись в том, что русские моряки не собираются их убивать и не причиняют им никакого вреда, они окончательно успокоились. Одни из них рылись в своих узелках, другие с жадностью разрывали зубами сухую рыбу, точно перед этим не ели целую неделю. Лишь некоторые из чернокожих, да и то с каким-то равнодушием, посматривали в ту сторону, где покачивался на волнах безжизненный пароход. В одиннадцать часов тридцать минут ночи случилось что-то непонятное. Лейтенант Случевский, прапорщик Кочин и матросы, стоявшие на вахте, увидели на пароходе яркие взблески огня. Вслед за этим послышался треск разрушаемых палуб. На эти звуки вышел из своей каюты командир Панф{{ё}}ров и шутя заметил лейтенанту Случевскому: — Наконец-то дошло. Вот только когда, Владимир Владимирович, долетели ваши снаряды до цели. Они у вас, знать, с заводным механизмом, как адские бомбы: только через час взрываются после попадания. Горе-артиллерия.<noinclude><!-- --> <references /> <center>333</center> </div></noinclude> k1q174bsheybkk9t2fq8f2ng9j925n2 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/335 104 1226701 5730431 2026-07-14T20:45:22Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730431 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}}— Вероятно, на пароходе было какое-то взрывчатое вещество, — ответил Случевский. Через двадцать минут после взрыва пароход «Айкона» скрылся под водой. «Терек» тронулся дальше. Верхняя палуба крейсера опустела от людей. На ней остались только вахтенные и ещ{{ё}}, кроме них, одиноко стоял английский капитан. Этот скромный старик, морской труженик, вся жизнь которого, вероятно, была связана с водными просторами, уныло смотрел в темноту, где только что утонул его пароход. Капитан был так удруч{{ё}}н и опечален, точно расстался с живым и дорогим существом. Прошло полмесяца. «Терек» без приключений и боевых тревог продолжал крейсировать. Хлопотливый день выдался для него ещ{{ё}} 8 июня. При ясной погоде горизонт сиял той удивительной лучезарностью морского простора, которая всю жизнь неизбывно манит истых моряков вдаль. И в лучах солнца из-за горизонта выполз, точно диковинное чудовище, огромный пароход. Его две высокие мачты, казалось, упирались в самое небо. Вахтенный начальник — мичман Иноевс, заметил по часам время — было половина пятого дня — и доложил об этом командиру. «Терек» прибавил ходу и направился на курсе зюйд-вест 55° к пароходу. Через полчаса, когда расстояние между ними сократилось, на «Тереке» пробили боевую тревогу, дали холостой выстрел и просигналили остановку. Над кормой парохода взвился датский флаг. Мичман Андреев и прапорщик Габасов на вельботе добрались до парохода и оттуда по семафору передали, что «Принцесса Мария» из Копенгагена ид{{ё}}т в Японию. Мичман Андреев при обыске трюмных помещений обнаружил, что груз парохода в три тысячи пятьсот тонн главным образом состоял из стали и железа. Тут были вагонные рессоры, болты, гвозди, кол{{ё}}са. Вс{{ё}} это могло служить для военных сооружений. На вельботе с членами судовой комиссии прибыл на «Терек» капитан парохода — датчанин Ингеманн. Капитан Ингеманн был задержан на крейсере до утра. С «Терека» было передано по рупору на пароход: «Идти курсом истинный ост и иметь ход пять узлов». Корабли тронулись. «Терек» пов{{ё}}л контрабандиста на расстрел. Началось заседание судовой комиссии, и в пол-<noinclude><!-- --> <references /> <center>334</center> </div></noinclude> mq3c7kov0hszpewidaiwwlp69oeor85 5730432 5730431 2026-07-14T20:45:42Z Lanhiaze 23205 оформление 5730432 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Вероятно, на пароходе было какое-то взрывчатое вещество, — ответил Случевский. Через двадцать минут после взрыва пароход «Айкона» скрылся под водой. «Терек» тронулся дальше. Верхняя палуба крейсера опустела от людей. На ней остались только вахтенные и ещ{{ё}}, кроме них, одиноко стоял английский капитан. Этот скромный старик, морской труженик, вся жизнь которого, вероятно, была связана с водными просторами, уныло смотрел в темноту, где только что утонул его пароход. Капитан был так удруч{{ё}}н и опечален, точно расстался с живым и дорогим существом. Прошло полмесяца. «Терек» без приключений и боевых тревог продолжал крейсировать. Хлопотливый день выдался для него ещ{{ё}} 8 июня. При ясной погоде горизонт сиял той удивительной лучезарностью морского простора, которая всю жизнь неизбывно манит истых моряков вдаль. И в лучах солнца из-за горизонта выполз, точно диковинное чудовище, огромный пароход. Его две высокие мачты, казалось, упирались в самое небо. Вахтенный начальник — мичман Иноевс, заметил по часам время — было половина пятого дня — и доложил об этом командиру. «Терек» прибавил ходу и направился на курсе зюйд-вест 55° к пароходу. Через полчаса, когда расстояние между ними сократилось, на «Тереке» пробили боевую тревогу, дали холостой выстрел и просигналили остановку. Над кормой парохода взвился датский флаг. Мичман Андреев и прапорщик Габасов на вельботе добрались до парохода и оттуда по семафору передали, что «Принцесса Мария» из Копенгагена ид{{ё}}т в Японию. Мичман Андреев при обыске трюмных помещений обнаружил, что груз парохода в три тысячи пятьсот тонн главным образом состоял из стали и железа. Тут были вагонные рессоры, болты, гвозди, кол{{ё}}са. Вс{{ё}} это могло служить для военных сооружений. На вельботе с членами судовой комиссии прибыл на «Терек» капитан парохода — датчанин Ингеманн. Капитан Ингеманн был задержан на крейсере до утра. С «Терека» было передано по рупору на пароход: «Идти курсом истинный ост и иметь ход пять узлов». Корабли тронулись. «Терек» пов{{ё}}л контрабандиста на расстрел. Началось заседание судовой комиссии, и в пол-<noinclude><!-- --> <references /> <center>334</center> </div></noinclude> k8jmbubrdksu6w5qoeb6ueuv0butfm9 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/336 104 1226702 5730433 2026-07-14T20:49:16Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730433 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ночь объявили капитану Ингеманну, что его пароход будет потоплен. Он повысил голос и начал угрожать: — Я буду жаловаться на вас. Вы потом раскаетесь. Вы не знаете, что наш пароход принадлежит акционерной компании, членами которой состоят вдовствующая императрица Мария Феодоровна и великий князь Александр Михайлович. Панф{{ё}}ров был человеком нерешительным, как и командиры на других подобных кораблях. Выслушав датчанина, он заколебался. В самом деле, вдовствующая царица была урожд{{ё}}нная датчанка, и могло оказаться, что она и е{{ё}} высокие родственники действительно состоят пайщиками этого пароходства, тогда ему не избежать царского гнева. Но тут выступили офицеры: — Капитан нес{{ё}}т ахинею, а мы слушаем. — А если и правду сказал, вс{{ё}} равно «Принцессу» мы пустим ко дну… Команда, узнав через вестовых такую новость, заволновалась: — Наша царица помогает в войне Японии. — Жаль, что е{{ё}} самой нет на пароходе. А то бы вместе с ней потопили судно. Ингеманн отказался подписать протокол судовой комиссии и написал протест, который был оставлен без последствий. Между тем «Терек» с пленным пароходом отходил вс{{ё}} дальше в сторону от торных морских путей. Настало ясное утро 9 июня. В половине шестого часа, по сигналу с крейсера, пароход остановился. С «Принцессы Марии» начали перевозить личный состав и вещи. К полудню возвратилась последняя шлюпка. На гребном катере подпоручик Максимович отправился с подрывной партией на пароход. В его трюмах они заложили два подрывных восемнадцатифунтовых патрона и открыли кингстоны. Капитан Панф{{ё}}ров, стоя на мостике, смотрел на обреч{{ё}}нный пароход и, видимо, был доволен своей работой. В н{{ё}}м не замечалось обычной суетливости. Плавными движениями правой руки он оглаживал ч{{ё}}рные с л{{ё}}гкой проседью волосы, обрамлявшие его худое лицо, поправлял воротник, очень свободный на его тонкой шее. Смущала его только перемена погоды: скорей бы… Посмот-<noinclude><!-- --> <references /> <center>335</center> </div></noinclude> 8v0p2x4pljcaq7p7rz1zx76j6h4y1zs Памяти О. М. Габеля/ЮК 21.03.1915 (ДО) 0 1226703 5730435 2026-07-14T21:37:50Z Venzz 25226 Новая: «{{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=|заглавие=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=Газета «Южный край»|Южны...» 5730435 wikitext text/x-wiki {{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=|заглавие=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=[[Газета «Южный край»|Южный край]]|тип=газета|место=Харьков|год= 21 марта 1915|том=|номер=12611|страницы=6|issn=}} |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire |СТИЛЬ=text }} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. '''Близкій другъ.''' [[Категория:Публикации в газете «Южный край»]] [[Категория:Газетные публикации 1915 года]] hszcqsuj83jw490mr54pghb66hh2d29 5730437 5730435 2026-07-14T21:39:44Z Venzz 25226 5730437 wikitext text/x-wiki {{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=Близкій другъ|заглавие=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=[[Газета «Южный край»|Южный край]]|тип=газета|место=Харьков|год= 21 марта 1915|том=|номер=12611|страницы=6|issn=}} |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire |СТИЛЬ=text }} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. '''Близкій другъ.''' [[Категория:Публикации в газете «Южный край»]] [[Категория:Газетные публикации 1915 года]] 2fpg2x0edm28mvowjde8u2lmfw4gf5k 5730490 5730437 2026-07-15T06:00:53Z Butko 139 added [[Category:Габель Орест Мартынович]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730490 wikitext text/x-wiki {{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=Близкій другъ|заглавие=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=[[Газета «Южный край»|Южный край]]|тип=газета|место=Харьков|год= 21 марта 1915|том=|номер=12611|страницы=6|issn=}} |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire |СТИЛЬ=text }} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. '''Близкій другъ.''' [[Категория:Публикации в газете «Южный край»]] [[Категория:Газетные публикации 1915 года]] [[Категория:Габель Орест Мартынович]] gcmdclg0sqt38uvt9g68ltn3wuknf6y 5730491 5730490 2026-07-15T06:01:12Z Butko 139 removed [[Category:Габель Орест Мартынович]]; added [[Category:Орест Мартынович Габель]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730491 wikitext text/x-wiki {{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=Близкій другъ|заглавие=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=[[Газета «Южный край»|Южный край]]|тип=газета|место=Харьков|год= 21 марта 1915|том=|номер=12611|страницы=6|issn=}} |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire |СТИЛЬ=text }} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. '''Близкій другъ.''' [[Категория:Публикации в газете «Южный край»]] [[Категория:Газетные публикации 1915 года]] [[Категория:Орест Мартынович Габель]] t5tcfs4shas0x9045h9bfj09fg37lpp 5730495 5730491 2026-07-15T06:26:46Z Butko 139 5730495 wikitext text/x-wiki {{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=Близкій другъ|заглавие=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=[[Газета «Южный край»|Южный край]]|тип=газета|место=Харьков|год= 21 марта 1915|том=|номер=12611|страницы=5|issn=}} |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire |СТИЛЬ=text }} <pages index="1915. Yuzhnyi Krai №12611.pdf" from=5 to=5 fromsection="Памяти_Габель" tosection="Памяти_Габель" /> [[Категория:Публикации в газете «Южный край»]] [[Категория:Газетные публикации 1915 года]] [[Категория:Орест Мартынович Габель]] 0ghnw08zsjjj3bj2vxfx1he1keweg4q 5730499 5730495 2026-07-15T06:42:31Z Butko 139 5730499 wikitext text/x-wiki {{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Вмѣсто вѣнка на гробъ О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=Близкій другъ|заглавие=Памяти О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=[[Газета «Южный край»|Южный край]]|тип=газета|место=Харьков|год= 21 марта 1915|том=|номер=12611|страницы=5|issn=}} |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire |СТИЛЬ=text }} <pages index="1915. Yuzhnyi Krai №12611.pdf" from=5 to=5 fromsection="Памяти_Габель" tosection="Памяти_Габель" /> [[Категория:Публикации в газете «Южный край»]] [[Категория:Газетные публикации 1915 года]] [[Категория:Орест Мартынович Габель]] 24nvbwztvf859e2aavj4n70pes61p3w 5730503 5730499 2026-07-15T06:58:25Z Butko 139 5730503 wikitext text/x-wiki {{Отексте |КАЧЕСТВО= |АВТОРЫ= |НАЗВАНИЕ=Памяти О. М. Габель. |ДАТАПУБЛИКАЦИИ= |ИСТОЧНИК={{статья|автор=Близкій другъ|заглавие=Памяти О. М. Габель.|оригинал=|ссылка=https://commons.wikimedia.org/wiki/File:1915._Yuzhnyi_Krai_№12611.pdf|ответственный=|издание=[[Газета «Южный край»|Южный край]]|тип=газета|место=Харьков|год= 21 марта 1915|том=|номер=12611|страницы=5|issn=}} |ЛИЦЕНЗИЯ=PD-RusEmpire |СТИЛЬ=text }} <pages index="1915. Yuzhnyi Krai №12611.pdf" from=5 to=5 fromsection="Памяти_Габель" tosection="Памяти_Габель" /> [[Категория:Публикации в газете «Южный край»]] [[Категория:Газетные публикации 1915 года]] [[Категория:Орест Мартынович Габель]] 4rb7rh6md8c9g6uujb8f9iqqjtc8owu Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/337 104 1226704 5730439 2026-07-14T21:57:23Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730439 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>рев на облака, которые начали заволакивать небо, Панф{{ё}}ров с нетерпением достал часы. Было без десяти два. — Казнь контрабандиста затянулась на двадцать часов, — спокойно промолвил командир, обводя вес{{ё}}лыми ч{{ё}}рными глазами своих помощников. И в тот же момент, как бы исполняя желание командира, пароход исчез с глаз. На его месте возникло облако густого дыма, и потом донеслись грохочущие взрывы. Дым, как отд{{ё}}рнутый занавес, поплыл над водою, уносимый зюйд-вестовым ветром. Теперь снова увидели пароход, но он не был уже так огромен. Как бы уменьшаясь ростом, он медленно оседал в воду. Моряки не спускали с него глаз, а он, зарываясь носом, через несколько минут совсем исчез с поверхности моря. Штурман Матусевич, плотный брюнет, сутуловато склонившийся над картой, сделал характерный для него быстрый поворот головы к рулевому и мягким баритоном объявил курс: — Зюйд-вест 70°. «Терек» продолжал крейсировать. Встречались ещ{{ё}} пароходы. На один из них, который направлялся в Шанхай, пересадили датчан. При осмотре другого парохода достали английскую газету. В ней вычитали телеграмму, оповещавшую мир, что какой-то русский крейсер коммерческого типа корсарствует у восточных берегов Японии. Нетрудно было догадаться, что это говорилось о «Тереке». После потопления «Принцессы Марии» командир Панф{{ё}}ров, растревоженный словами датчанина, никак не мог успокситься, а тут ещ{{ё}} появилась в печати такая телеграмма. Пора было подумать об окончании крейсерства. Но «Терек» неожиданно попал в полосу свирепого тайфуна. Вс{{ё}} вокруг сразу изменилось. Казалось, Великий океан вздыбился и смешался с лохмотьями низко клубящихся туч. Весь простор заполнился серой мглой, подвижными буграми, крутящейся пеной и хлешущими, как горох, брызгами. Р{{ё}}в заглушал голоса людей, и, чтобы расслышали слова, приходилось кричать во всю мочь. Десятки тонн воды лезли на палубу крейсера, бурлили по ней шумными потоками, а он валился на тот или другой борт, словно стараясь стряхнуть с себя тя-<noinclude><!-- --> <references /> <center>336</center> </div></noinclude> e95mbg6ssbl2iwr51iyqtjt5j4jowun Страница:Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. В.1. Умершие неестественной смертью и русалки.pdf/158 104 1226705 5730440 2026-07-14T21:57:45Z Baraban-uragan 121071 /* Вычитана */ 5730440 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|по вопросу о мѣстожительствѣ русалокъ можно выразить только такъ: русалки живутъ не въ одномъ мѣстѣ, а гл. обр. {{razr|въ водахъ, въ лѣсахъ и поляхъ}}; мѣстожительство ихъ не одинаково въ разныя времена года. Такъ, въ Новосильскомъ и Алексинскомъ уѣздахъ Тульской губ. „русалки живутъ не толко въ водѣ, но и въ лѣсу, и въ полѣ“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и въ Чернскомъ у. этой губ.: русалки „водятся не только въ лѣсу и ржи, но и въ водѣ“ ([[#§43|§ 43]], № 4). „Оставляя съ Троицына дня ''воды'' и разсыпаясь, вплоть до осени, ''по полямъ'', перелѣскамъ и ''рощамъ'', русалки выбираютъ себѣ развѣсившуюся, склонившуюся надъ водою ''иву'' или плакучую ''березу'', гдѣ и живутъ. Ночью, при лунѣ, которая для нихъ ярче обычнаго свѣтитъ, онѣ качаются на вѣтвяхъ, аукаются между собою и водятъ веселые хороводы съ пѣснями, играми и плясками. Гдѣ онѣ бѣгали и рѣзвились, тамъ трава растетъ гуще и зеленѣе, тамъ и хлѣбъ родится обильнѣе“<ref>С. {{razr|Максимовъ}}, Нечистая, невѣдомая и крестная сила, 102.</ref>. Въ Нижнедѣвицкомъ у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой недѣлѣ купаются въ рѣкахъ, качаются на деревьяхъ, бѣгаютъ по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. П. {{razr|Малыхина}}.</ref>. Еще больше нашихъ источниковъ указываютъ, какъ на мѣста жительства русалокъ, на {{razr|рѣки и лѣса}}, не называя полей. „По мѣстопребыванію своему Русалки суть земноводныя существа: живутъ ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня или съ Семика до Петрова дня странствуютъ по землѣ, витаютъ ''въ лѣсахъ''; избирая себѣ пріютомъ старыя деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьяхъ древесныхъ<ref>{{razr|Снегиревъ}}, Русскіе простонар. праздники, IV, 7.</ref>. Въ Калужской губ. русалки живутъ обыкновенно ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня до Петрова ''въ лѣсахъ'', качаются на древесныхъ сучьяхъ“. ([[#§43|§ 43]], № 3). Вполнѣ согласно съ этимъ, Н. Моисеевъ изъ Жиздринскаго у. этой губ. пишетъ: „Русалки бываютъ двухъ родовъ: ''водяныя и лѣсныя''. Онѣ прислуживаютъ водянымъ и лѣшимъ“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лѣсахъ}}, какъ о преимущественномъ мѣстѣ пребыванія русалокъ, говорятъ наши свидѣтельства изъ Орловской и Тульской губерній (см. [[#§43|§ 43]], № 1 и 4). |по вопросу о местожительстве русалок можно выразить только так: русалки живут не в одном месте, а гл. обр. {{razr|в водах, в лесах и полях}}; местожительство их не одинаково в разные времена года. Так, в Новосильском и Алексинском уездах Тульской губ. „русалки живут не толко в воде, но и в лесу, и в поле“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и в Чернском у. этой губ.: русалки „водятся не только в лесу и ржи, но и в воде“ ([[#§43|§ 43]], № 4). „Оставляя с Троицына дня ''воды'' и рассыпаясь, вплоть до осени, ''по полям'', перелескам и ''рощам'', русалки выбирают себе развесившуюся, склонившуюся над водою ''иву'' или плакучую ''березу'', где и живут. Ночью, при луне, которая для них ярче обычного светит, они качаются на ветвях, аукаются между собою и водят веселые хороводы с песнями, играми и плясками. Где они бегали и резвились, там трава растет гуще и зеленее, там и хлеб родится обильнее“<ref>С. {{razr|Максимов}}, Нечистая, неведомая и крестная сила, 102.</ref>. В Нижнедевицком у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой неделе купаются в реках, качаются на деревьях, бегают по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. П. {{razr|Малыхина}}.</ref>. Еще больше наших источников указывают, как на места жительства русалок, на {{razr|реки и леса}}, не называя полей. „По местопребыванию своему Русалки суть земноводные существа: живут ''в реках'', а с Троицына дня или с Семика до Петрова дня странствуют по земле, витают ''в лесах''; избирая себе приютом старые деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьях древесных<ref>{{razr|Снегирев}}, Русские простонар. праздники, IV, 7.</ref>. В Калужской губ. русалки живут обыкновенно ''в реках'', а с Троицына дня до Петрова ''в лесах'', качаются на древесных сучьях“. ([[#§43|§ 43]], № 3). Вполне согласно с этим, Н. Моисеев из Жиздринского у. этой губ. пишет: „Русалки бывают двух родов: ''водяные и лесные''. Они прислуживают водяным и лешим“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лесах}}, как о преимущественном месте пребывания русалок, говорят наши свидетельства из Орловской и Тульской губерний (см. [[#§43|§ 43]], № 1 и 4). }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> g6dlt68cp3cgpbtuojqdhqbfsy6yvmn 5730458 5730440 2026-07-14T22:13:20Z Baraban-uragan 121071 исправлены якоря 5730458 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|по вопросу о мѣстожительствѣ русалокъ можно выразить только такъ: русалки живутъ не въ одномъ мѣстѣ, а гл. обр. {{razr|въ водахъ, въ лѣсахъ и поляхъ}}; мѣстожительство ихъ не одинаково въ разныя времена года. Такъ, въ Новосильскомъ и Алексинскомъ уѣздахъ Тульской губ. „русалки живутъ не толко въ водѣ, но и въ лѣсу, и въ полѣ“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и въ Чернскомъ у. этой губ.: русалки „водятся не только въ лѣсу и ржи, но и въ водѣ“ ([[#§43. №4|§ 43, № 4]]). „Оставляя съ Троицына дня ''воды'' и разсыпаясь, вплоть до осени, ''по полямъ'', перелѣскамъ и ''рощамъ'', русалки выбираютъ себѣ развѣсившуюся, склонившуюся надъ водою ''иву'' или плакучую ''березу'', гдѣ и живутъ. Ночью, при лунѣ, которая для нихъ ярче обычнаго свѣтитъ, онѣ качаются на вѣтвяхъ, аукаются между собою и водятъ веселые хороводы съ пѣснями, играми и плясками. Гдѣ онѣ бѣгали и рѣзвились, тамъ трава растетъ гуще и зеленѣе, тамъ и хлѣбъ родится обильнѣе“<ref>С. {{razr|Максимовъ}}, Нечистая, невѣдомая и крестная сила, 102.</ref>. Въ Нижнедѣвицкомъ у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой недѣлѣ купаются въ рѣкахъ, качаются на деревьяхъ, бѣгаютъ по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. П. {{razr|Малыхина}}.</ref>. Еще больше нашихъ источниковъ указываютъ, какъ на мѣста жительства русалокъ, на {{razr|рѣки и лѣса}}, не называя полей. „По мѣстопребыванію своему Русалки суть земноводныя существа: живутъ ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня или съ Семика до Петрова дня странствуютъ по землѣ, витаютъ ''въ лѣсахъ''; избирая себѣ пріютомъ старыя деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьяхъ древесныхъ<ref>{{razr|Снегиревъ}}, Русскіе простонар. праздники, IV, 7.</ref>. Въ Калужской губ. русалки живутъ обыкновенно ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня до Петрова ''въ лѣсахъ'', качаются на древесныхъ сучьяхъ“. ([[#§43. №4|§ 43, № 3]]). Вполнѣ согласно съ этимъ, Н. Моисеевъ изъ Жиздринскаго у. этой губ. пишетъ: „Русалки бываютъ двухъ родовъ: ''водяныя и лѣсныя''. Онѣ прислуживаютъ водянымъ и лѣшимъ“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лѣсахъ}}, какъ о преимущественномъ мѣстѣ пребыванія русалокъ, говорятъ наши свидѣтельства изъ Орловской и Тульской губерній (см. [[#§43|§ 43]], [[#§43. №1|№ 1]] и [[#§43. №4|№ 4]]). |по вопросу о местожительстве русалок можно выразить только так: русалки живут не в одном месте, а гл. обр. {{razr|в водах, в лесах и полях}}; местожительство их не одинаково в разные времена года. Так, в Новосильском и Алексинском уездах Тульской губ. „русалки живут не толко в воде, но и в лесу, и в поле“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и в Чернском у. этой губ.: русалки „водятся не только в лесу и ржи, но и в воде“ ([[#§43. №4|§ 43, № 4]]). „Оставляя с Троицына дня ''воды'' и рассыпаясь, вплоть до осени, ''по полям'', перелескам и ''рощам'', русалки выбирают себе развесившуюся, склонившуюся над водою ''иву'' или плакучую ''березу'', где и живут. Ночью, при луне, которая для них ярче обычного светит, они качаются на ветвях, аукаются между собою и водят веселые хороводы с песнями, играми и плясками. Где они бегали и резвились, там трава растет гуще и зеленее, там и хлеб родится обильнее“<ref>С. {{razr|Максимов}}, Нечистая, неведомая и крестная сила, 102.</ref>. В Нижнедевицком у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой неделе купаются в реках, качаются на деревьях, бегают по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. П. {{razr|Малыхина}}.</ref>. Еще больше наших источников указывают, как на места жительства русалок, на {{razr|реки и леса}}, не называя полей. „По местопребыванию своему Русалки суть земноводные существа: живут ''в реках'', а с Троицына дня или с Семика до Петрова дня странствуют по земле, витают ''в лесах''; избирая себе приютом старые деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьях древесных<ref>{{razr|Снегирев}}, Русские простонар. праздники, IV, 7.</ref>. В Калужской губ. русалки живут обыкновенно ''в реках'', а с Троицына дня до Петрова ''в лесах'', качаются на древесных сучьях“. ([[#§43. №4|§ 43, № 3]]). Вполне согласно с этим, Н. Моисеев из Жиздринского у. этой губ. пишет: „Русалки бывают двух родов: ''водяные и лесные''. Они прислуживают водяным и лешим“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лесах}}, как о преимущественном месте пребывания русалок, говорят наши свидетельства из Орловской и Тульской губерний (см. [[#§43|§ 43]], [[#§43. №1|№ 1]] и [[#§43. №4|№ 4]]). }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> jhxlc7tdb3nnk4zajr75remrhwutvu4 5730459 5730458 2026-07-14T22:14:34Z Baraban-uragan 121071 исправление 5730459 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|по вопросу о мѣстожительствѣ русалокъ можно выразить только такъ: русалки живутъ не въ одномъ мѣстѣ, а гл. обр. {{razr|въ водахъ, въ лѣсахъ и поляхъ}}; мѣстожительство ихъ не одинаково въ разныя времена года. Такъ, въ Новосильскомъ и Алексинскомъ уѣздахъ Тульской губ. „русалки живутъ не толко въ водѣ, но и въ лѣсу, и въ полѣ“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и въ Чернскомъ у. этой губ.: русалки „водятся не только въ лѣсу и ржи, но и въ водѣ“ ([[#§43. №4|§ 43, № 4]]). „Оставляя съ Троицына дня ''воды'' и разсыпаясь, вплоть до осени, ''по полямъ'', перелѣскамъ и ''рощамъ'', русалки выбираютъ себѣ развѣсившуюся, склонившуюся надъ водою ''иву'' или плакучую ''березу'', гдѣ и живутъ. Ночью, при лунѣ, которая для нихъ ярче обычнаго свѣтитъ, онѣ качаются на вѣтвяхъ, аукаются между собою и водятъ веселые хороводы съ пѣснями, играми и плясками. Гдѣ онѣ бѣгали и рѣзвились, тамъ трава растетъ гуще и зеленѣе, тамъ и хлѣбъ родится обильнѣе“<ref>С. {{razr|Максимовъ}}, Нечистая, невѣдомая и крестная сила, 102.</ref>. Въ Нижнедѣвицкомъ у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой недѣлѣ купаются въ рѣкахъ, качаются на деревьяхъ, бѣгаютъ по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. П. {{razr|Малыхина}}.</ref>. Еще больше нашихъ источниковъ указываютъ, какъ на мѣста жительства русалокъ, на {{razr|рѣки и лѣса}}, не называя полей. „По мѣстопребыванію своему Русалки суть земноводныя существа: живутъ ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня или съ Семика до Петрова дня странствуютъ по землѣ, витаютъ ''въ лѣсахъ''; избирая себѣ пріютомъ старыя деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьяхъ древесныхъ<ref>{{razr|Снегиревъ}}, Русскіе простонар. праздники, IV, 7.</ref>. Въ Калужской губ. русалки живутъ обыкновенно ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня до Петрова ''въ лѣсахъ'', качаются на древесныхъ сучьяхъ“. ([[#§43. №3|§ 43, № 3]]). Вполнѣ согласно съ этимъ, Н. Моисеевъ изъ Жиздринскаго у. этой губ. пишетъ: „Русалки бываютъ двухъ родовъ: ''водяныя и лѣсныя''. Онѣ прислуживаютъ водянымъ и лѣшимъ“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лѣсахъ}}, какъ о преимущественномъ мѣстѣ пребыванія русалокъ, говорятъ наши свидѣтельства изъ Орловской и Тульской губерній (см. [[#§43|§ 43]], [[#§43. №1|№ 1]] и [[#§43. №4|№ 4]]). |по вопросу о местожительстве русалок можно выразить только так: русалки живут не в одном месте, а гл. обр. {{razr|в водах, в лесах и полях}}; местожительство их не одинаково в разные времена года. Так, в Новосильском и Алексинском уездах Тульской губ. „русалки живут не толко в воде, но и в лесу, и в поле“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и в Чернском у. этой губ.: русалки „водятся не только в лесу и ржи, но и в воде“ ([[#§43. №4|§ 43, № 4]]). „Оставляя с Троицына дня ''воды'' и рассыпаясь, вплоть до осени, ''по полям'', перелескам и ''рощам'', русалки выбирают себе развесившуюся, склонившуюся над водою ''иву'' или плакучую ''березу'', где и живут. Ночью, при луне, которая для них ярче обычного светит, они качаются на ветвях, аукаются между собою и водят веселые хороводы с песнями, играми и плясками. Где они бегали и резвились, там трава растет гуще и зеленее, там и хлеб родится обильнее“<ref>С. {{razr|Максимов}}, Нечистая, неведомая и крестная сила, 102.</ref>. В Нижнедевицком у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой неделе купаются в реках, качаются на деревьях, бегают по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. П. {{razr|Малыхина}}.</ref>. Еще больше наших источников указывают, как на места жительства русалок, на {{razr|реки и леса}}, не называя полей. „По местопребыванию своему Русалки суть земноводные существа: живут ''в реках'', а с Троицына дня или с Семика до Петрова дня странствуют по земле, витают ''в лесах''; избирая себе приютом старые деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьях древесных<ref>{{razr|Снегирев}}, Русские простонар. праздники, IV, 7.</ref>. В Калужской губ. русалки живут обыкновенно ''в реках'', а с Троицына дня до Петрова ''в лесах'', качаются на древесных сучьях“. ([[#§43. №3|§ 43, № 3]]). Вполне согласно с этим, Н. Моисеев из Жиздринского у. этой губ. пишет: „Русалки бывают двух родов: ''водяные и лесные''. Они прислуживают водяным и лешим“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лесах}}, как о преимущественном месте пребывания русалок, говорят наши свидетельства из Орловской и Тульской губерний (см. [[#§43|§ 43]], [[#§43. №1|№ 1]] и [[#§43. №4|№ 4]]). }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> oy30d4i0ktl5dnxjo3tfu8bwi6nytvv 5730461 5730459 2026-07-14T22:17:15Z Baraban-uragan 121071 ссылка на википедию 5730461 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Baraban-uragan" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{ВАР|по вопросу о мѣстожительствѣ русалокъ можно выразить только такъ: русалки живутъ не въ одномъ мѣстѣ, а гл. обр. {{razr|въ водахъ, въ лѣсахъ и поляхъ}}; мѣстожительство ихъ не одинаково въ разныя времена года. Такъ, въ Новосильскомъ и Алексинскомъ уѣздахъ Тульской губ. „русалки живутъ не толко въ водѣ, но и въ лѣсу, и въ полѣ“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и въ Чернскомъ у. этой губ.: русалки „водятся не только въ лѣсу и ржи, но и въ водѣ“ ([[#§43. №4|§ 43, № 4]]). „Оставляя съ Троицына дня ''воды'' и разсыпаясь, вплоть до осени, ''по полямъ'', перелѣскамъ и ''рощамъ'', русалки выбираютъ себѣ развѣсившуюся, склонившуюся надъ водою ''иву'' или плакучую ''березу'', гдѣ и живутъ. Ночью, при лунѣ, которая для нихъ ярче обычнаго свѣтитъ, онѣ качаются на вѣтвяхъ, аукаются между собою и водятъ веселые хороводы съ пѣснями, играми и плясками. Гдѣ онѣ бѣгали и рѣзвились, тамъ трава растетъ гуще и зеленѣе, тамъ и хлѣбъ родится обильнѣе“<ref>С. {{razr|Максимовъ}}, Нечистая, невѣдомая и крестная сила, 102.</ref>. Въ Нижнедѣвицкомъ у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой недѣлѣ купаются въ рѣкахъ, качаются на деревьяхъ, бѣгаютъ по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. [[w:Малыхин, Пётр Васильевич|П. {{razr|Малыхина}}]].</ref>. Еще больше нашихъ источниковъ указываютъ, какъ на мѣста жительства русалокъ, на {{razr|рѣки и лѣса}}, не называя полей. „По мѣстопребыванію своему Русалки суть земноводныя существа: живутъ ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня или съ Семика до Петрова дня странствуютъ по землѣ, витаютъ ''въ лѣсахъ''; избирая себѣ пріютомъ старыя деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьяхъ древесныхъ<ref>{{razr|Снегиревъ}}, Русскіе простонар. праздники, IV, 7.</ref>. Въ Калужской губ. русалки живутъ обыкновенно ''въ рѣкахъ'', а съ Троицына дня до Петрова ''въ лѣсахъ'', качаются на древесныхъ сучьяхъ“. ([[#§43. №3|§ 43, № 3]]). Вполнѣ согласно съ этимъ, Н. Моисеевъ изъ Жиздринскаго у. этой губ. пишетъ: „Русалки бываютъ двухъ родовъ: ''водяныя и лѣсныя''. Онѣ прислуживаютъ водянымъ и лѣшимъ“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лѣсахъ}}, какъ о преимущественномъ мѣстѣ пребыванія русалокъ, говорятъ наши свидѣтельства изъ Орловской и Тульской губерній (см. [[#§43|§ 43]], [[#§43. №1|№ 1]] и [[#§43. №4|№ 4]]). |по вопросу о местожительстве русалок можно выразить только так: русалки живут не в одном месте, а гл. обр. {{razr|в водах, в лесах и полях}}; местожительство их не одинаково в разные времена года. Так, в Новосильском и Алексинском уездах Тульской губ. „русалки живут не толко в воде, но и в лесу, и в поле“<ref>Этн. Обозр. 1896, № 2—3, с. 164.</ref>. То же и в Чернском у. этой губ.: русалки „водятся не только в лесу и ржи, но и в воде“ ([[#§43. №4|§ 43, № 4]]). „Оставляя с Троицына дня ''воды'' и рассыпаясь, вплоть до осени, ''по полям'', перелескам и ''рощам'', русалки выбирают себе развесившуюся, склонившуюся над водою ''иву'' или плакучую ''березу'', где и живут. Ночью, при луне, которая для них ярче обычного светит, они качаются на ветвях, аукаются между собою и водят веселые хороводы с песнями, играми и плясками. Где они бегали и резвились, там трава растет гуще и зеленее, там и хлеб родится обильнее“<ref>С. {{razr|Максимов}}, Нечистая, неведомая и крестная сила, 102.</ref>. В Нижнедевицком у. Ворон. губ. „русалки на Троицкой неделе купаются в реках, качаются на деревьях, бегают по полю“<ref>[https://archive.org/details/etnozbirnyk1853/etnozbirnyk1853/page/203/mode/2up Этн. Сборн. I], 216, ст. [[w:Малыхин, Пётр Васильевич|П. {{razr|Малыхина}}]].</ref>. Еще больше наших источников указывают, как на места жительства русалок, на {{razr|реки и леса}}, не называя полей. „По местопребыванию своему Русалки суть земноводные существа: живут ''в реках'', а с Троицына дня или с Семика до Петрова дня странствуют по земле, витают ''в лесах''; избирая себе приютом старые деревья, особенно ''дубы''; качаются на сучьях древесных<ref>{{razr|Снегирев}}, Русские простонар. праздники, IV, 7.</ref>. В Калужской губ. русалки живут обыкновенно ''в реках'', а с Троицына дня до Петрова ''в лесах'', качаются на древесных сучьях“. ([[#§43. №3|§ 43, № 3]]). Вполне согласно с этим, Н. Моисеев из Жиздринского у. этой губ. пишет: „Русалки бывают двух родов: ''водяные и лесные''. Они прислуживают водяным и лешим“<ref>Этн. Обозр. 1892, № 2—3. с. 213.</ref>. О {{razr|лесах}}, как о преимущественном месте пребывания русалок, говорят наши свидетельства из Орловской и Тульской губерний (см. [[#§43|§ 43]], [[#§43. №1|№ 1]] и [[#§43. №4|№ 4]]). }}<noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> ng41nu8p3zm8cti1oovpwkqruz0xjog Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/338 104 1226706 5730444 2026-07-14T22:02:29Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730444 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>жесть. Корпус судна вздрагивал, точно испытывал таранные удары. В это время никто не думал о ловле контрабанды. Часть людей находилась на мостике, а остальные забились во внутренние помещения и, задраив за собою люки, отсиживались там, как в осажд{{ё}}нном форту. Двое суток их мотал тайфун, а потом, словно в награду им, наступила солнечная погода. Через несколько дней «Терек» перес{{ё}}к экватор и попал в южное полушарие. Его путь лежал к Зондскому проливу, отделяющему Суматру от Явы. Дн{{ё}}м палуба была заполнена людьми. Теперь взоры их не искали больше пароходов с контрабандой, а любовались красотами тропиков. Проходили мимо множества мелких островов. Под жарким небом, на сверкающей равнине вод, спокойной, без единой морщинки, словно разглаженной солнечными лучами, поднимались зел{{ё}}ные холмы, как разбросанные изумруды. На более крупных островах виднелись горы, вершины которых походили на голубые испарения. Там, где берега Зондского архипелага были отлоги, подступали к самому морю, словно засматриваясь в него, кокосовые пальмы. Издали казалось, что они растут прямо из воды и, щеголяя нарядными кронами, плывут навстречу кораблю. «Терек» отделился от эскадры 12 мая, а прибыл в Батавию, где бросил якорь, 10 июня. Почти целый месяц он пробыл в отдельном плавании. Голландцы не разрешили ему стоять больше двадцати четыр{{ё}}х часов. Он должен был запастись топливом на семь дней, чтобы дойти до намеченного порта, но половина времени ушла на поиски русского консула, который где-то был на именинах, и на приготовление к погрузке угля. Туземцы не стали на работу — не сошлись в цене. Командир Панф{{ё}}ров пожадничал, и в этом была его ошибка. Он решил использовать силу личного состава. Усталая команда грузила уголь кое-как. Офицеры тоже не очень старались подгонять ее. Поэтому обеспечили себя топливом только дня на три. Конечно, более расторопный командир мог бы вс{{ё}} равно выйти в море и там, встретившись с каким-нибудь пароходом, догрузиться за более дорогую цену угл{{ё}}м. Но он этого не сделал. И «Тереку» пришлось разоружиться и ждать в нейтральном порту до конца войны.<noinclude><!-- --> <references /> <center>337</center> </div></noinclude> 9l7cz1u4mmv15wf1e6cgcewawz0k4uk 5730447 5730444 2026-07-14T22:03:31Z Lanhiaze 23205 оформление 5730447 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>жесть. Корпус судна вздрагивал, точно испытывал таранные удары. В это время никто не думал о ловле контрабанды. Часть людей находилась на мостике, а остальные забились во внутренние помещения и, задраив за собою люки, отсиживались там, как в осажд{{ё}}нном форту. Двое суток их мотал тайфун, а потом, словно в награду им, наступила солнечная погода. Через несколько дней «Терек» перес{{ё}}к экватор и попал в южное полушарие. Его путь лежал к Зондскому проливу, отделяющему Суматру от Явы. Дн{{ё}}м палуба была заполнена людьми. Теперь взоры их не искали больше пароходов с контрабандой, а любовались красотами тропиков. Проходили мимо множества мелких островов. Под жарким небом, на сверкающей равнине вод, спокойной, без единой морщинки, словно разглаженной солнечными лучами, поднимались зел{{ё}}ные холмы, как разбросанные изумруды. На более крупных островах виднелись горы, вершины которых походили на голубые испарения. Там, где берега Зондского архипелага были отлоги, подступали к самому морю, словно засматриваясь в него, кокосовые пальмы. Издали казалось, что они растут прямо из воды и, щеголяя нарядными кронами, плывут навстречу кораблю. «Терек» отделился от эскадры 12 мая, а прибыл в Батавию, где бросил якорь, 10 июня. Почти целый месяц он пробыл в отдельном плавании. Голландцы не разрешили ему стоять больше двадцати четыр{{ё}}х часов. Он должен был запастись топливом на семь дней, чтобы дойти до намеченного порта, но половина времени ушла на поиски русского консула, который где-то был на именинах, и на приготовление к погрузке угля. Туземцы не стали на работу — не сошлись в цене. Командир Панф{{ё}}ров пожадничал, и в этом была его ошибка. Он решил использовать силу личного состава. Усталая команда грузила уголь кое-как. Офицеры тоже не очень старались подгонять ее. Поэтому обеспечили себя топливом только дня на три. Конечно, более расторопный командир мог бы вс{{ё}} равно выйти в море и там, встретившись с каким-нибудь пароходом, догрузиться за более дорогую цену угл{{ё}}м. Но он этого не сделал. И «Тереку» пришлось разоружиться и ждать в нейтральном порту до конца войны. {{^}}<noinclude><!-- --> <references /> <center>337</center> </div></noinclude> scyvdh2vf76sslf7z99501j28ii2f4v Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/339 104 1226707 5730454 2026-07-14T22:08:21Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730454 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} Когда «Днепр», «Рион», «Кубань» и «Терек» отделились от эскадры и ушли в крейсерство, на нашем броненосце «Ор{{ё}}л» много было о них разговора. Офицеры полагали, что адмирал Рожественский послал их в Сангарский или Лаперузов пролив, чтобы произвести демонстрацию. Эти четыре судна могли бы обстрелять неприятельский берег и поднять большой переполох в Японии. Возможно, что японский флот, как полагали дальше наши офицеры, двинулся бы к одному из проливов, считая, что это действуют главные наши силы. А тем временем 2‑я эскадра свободно прошла бы Цусимский пролив. На самом же деле на эти четыре крейсера были возложены другие задачи, но и те они выполнили лишь отчасти. Могли бы больше сделать. И вообще в их действиях было много бестолочи, характерной для всей нашей эскадры. {{heading|24|3. Кто сорвал японский флаг|id=u3}} Броненосный крейсер «Адмирал Нахимов», как и другие наши корабли, прибыл в Цусимский пролив перегруженным. Помимо излишнего запаса угля, которого хватило бы на три тысячи миль экономического хода, он имел около тысячи тонн пресной воды, налитой в междудонное пространство. Так же обстояло дело с провизией, со смазочными материалами. Зачем вс{{ё}} это понадобилось в таком огромном количестве? Как будто крейсер ш{{ё}}л не на войну, а к Северному полюсу, где ничего нельвя было достать. По случаю дня царского коронования команде было приказано переодеться в «первый срок». В одиннадцать часов просвистала дудка к вину и обеду. На верхнюю палубу вынесли ендову с ромом. Матросы выстроились в очередь за чаркой. В это время с разных сторон послышались возгласы: — Дай пройти!.. Это означало, что на палубе появился старший офицер, капитан 2‑го ранга Гроссман. Он был близорук, никого из команды не узнавал. Случалось, что он судовые предметы не отличал от людей и властно приказывал:<noinclude><!-- --> <references /> <center>338</center> </div></noinclude> gd14aj8zp5ewfjovg12nvxzkoxwhbi4 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/340 104 1226708 5730457 2026-07-14T22:11:48Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730457 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Дай пройти! Матросы подметили это и каждый раз, как только он появлялся около них, повторяли эту фразу. Теперь, держа в руке револьвер, он подош{{ё}}л к ендове и стал следить, чтобы батал{{ё}}р не выдал кому-нибудь лишней чарки. На крейсере дисциплина была расшатана. Гроссман не уч{{ё}}л этого, как не уч{{ё}}л и того, что он был не любим командой. Услышав возгласы матросов, он налился кровью и, подняв револьвер, заорал: — Замолчите! Расстреляю! Матросы ответили ещ{{ё}} более усиленными выкриками, разнотонно повторяя одно и то же: — Дай пройти!.. Шум голосов дон{{ё}}сся до походной рубки. Командир крейсера, капитан 1‑го ранга Родионов, вышел из рубки и, пройдя по продольному мостику, остановился против шкафута, где происходила раздача вина. Небольшой, сутулый, с порыжевшими от курения усами, он внимательно посмотрел на старшего офицера и прошамкал беззубым ртом: — Владимир Александрович, потрудитесь подняться ко мне в рубку. Вслед сконфуженно уходившему Гроссману матросы ещ{{ё}} раз прокричали с хохотом: — Дай пройти! Команда начала обедать. Из кают-компании доносились звуки оркестра, перебиваемые криками «ура». Это офицеры выпивали шампанское во славу русского оружия. Когда появились на горизонте главные неприятельские силы, управление крейсером перешло в боевую рубку. При первых раскатах орудийных выстрелов командир Родионов снял фуражку и, перекрестившись, произн{{ё}}с вслух: — Господи, спаси нас. До вечера, за время артиллерийского боя, крейсер получил до тридцати пробоин, но все они были надводные. Подверглись разрушению главным образом надстройки, шлюпки и разные приборы. Часть орудий вышла из строя. Пострадал и личный состав: человек двадцать были убиты и около пятидесяти ранены.<noinclude><!-- --> <references /> <center>339</center> </div></noinclude> hdu1b4h47rhxt1gms6cvnxew7gadvss Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/341 104 1226709 5730460 2026-07-14T22:15:06Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730460 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} С заходом солнца командир Родионов, распорядился: — Приготовиться к минным атакам! Прожекторы поставить на место! На день прожекторы были спрятаны в продольном коридоре. Теперь их извлекли наверх. Боевое освещение наладили как раз в тот момент, когда начались минные атаки. «Нахимов» замыкал собою боевую колонну. Может быть, поэтому на него так яростно нападали миноносцы. А он лучами прожектора только указывал им сво{{ё}} местопребывание и притягивал их к себе, как маяк ночных птиц. Вдруг рулевой Аврамченко, здоровенный гвардеец, находившийся около боевой рубки, рявкнул, словно в трубу: — Миноносец рядом! Справа! Режет наш курс! Неприятельский миноносец тут же был уничтожен снарядом восьмидюймовой пушки, но сво{{ё}} назначение он выполнил. Крейсер подпрыгнул от взрыва. Сотрясение настолько было сильное, что сдвинулась с места боевая рубка, зазвенели стеклянные осколки полопавшихся иллюминаторов. Никто не знал, где произош{{ё}}л взрыв: Некоторые матросы, находясь в кормовых отделениях, думали, что это случилось где-то рядом, около них, и, уходя, задраивали за собой двери. Бросились к выходным трапам машинная команда и кочегары. В боевой рубке, обращаясь ко всем, хрипло проговорил командир: — Свистать всех наверх! Немедленно подвести под пробоину пластырь! Мы погибаем. Но неизвестно было, куда попала мина. Люди метались взад и впер{{ё}}д, находясь под впечатлением, что они немедленно пойдут вместе с корабл{{ё}}м ко дну. С момента взрыва прошло минут десять в невероятной суматохе. Наконец, послышалась дудка, а вслед за ней раздался голос старшего боцмана Немона: — Пробоина справа в носовой части! Все наверх! Пластырь подводить! Только теперь выяснилось, что миной был разрушен правый борт против шкиперского помещения. Оно и смежное с ним отделение динамомашин сразу наполнились водой. Электрическое освещение погасло. Люди оставляли свои посты и, выбегая наверх, задраивали за<noinclude><!-- --> <references /> <center>340</center> </div></noinclude> jz2xroocaj3nu8ipoqwpklbah4r8gr8 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/342 104 1226710 5730462 2026-07-14T22:18:26Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730462 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>собой двери. Но и этой мерой не могли задержать бурлящие потоки. Двери были проржавлены, резиновая прокладка оказалась никуда не годной, непроницаемые переборки под напором воды вздувались, как парус под ветром, сдавали и лопались. С р{{ё}}вом вода распространялась дальше, попадая в тросовые отделения, в малярную, в канатный ящик, в угольные ямы, в отделения мокрой провизии, в поперечный и продольный коридоры. Она заполняла минный и бомбовые погреба, крышки которых не могли быть задраены: этому мешал беспорядочно наваленный лес. Нос крейсера стал погружаться в море, а корма подниматься на его поверхность. Ход уменьшился. Эскадра уходила от «Нахимова», оставляя его в одиночестве. Наладили электрическое освещение, взяв ток от кормовых динамомашин. Но сейчас же с мостика, желая скорее скрыться от противника, поступило распоряжение: — Прекратить действие прожекторов и погасить все наружные огни! Крейсер уклонился от общего курса влево и, уйдя от миноносцев, застопорил машины. Около сотни людей занялись подводкой пластыря под пробоину. Но так как в течение похода эскадры практических учений в этом деле не было, то и теперь никто не знал, как успешнее выполнить данное задание. Распоряжения начальства противоречили одно другому. Все бестолково суетились и галдели. Затруднение было и в том, что работали в темноте, при свежей погоде и что судно погрузилось носом и дало на правый борт крен, дошедший до восьми градусов. Кроме того, заводке пластыря мешал правый якорь. Он ещ{{ё}} дн{{ё}}м был сброшен снарядом со своего места и повис на заклинившемся в клюзе канате. Пришлось долго повозиться, чтобы отклепать канат, после чего якорь бухнулся в море. Здесь работой руководил старший офицер Гроссман. Он больше не ругался, он только просил продрогшим голосом: — Братцы, дружнее, иначе мы утонем. И матросы уже не кричали ему: «Дай пройти!» Вс{{ё}} внимание людей было направлено к спасению корабля. Пластырь, наконец, кое-как подвели, но, по-видимому, он не закрыл пробоины. Вода прибывала, несмотря<noinclude><!-- --> <references /> <center>341</center> </div></noinclude> 1n1d7c21vn3bssnz7fp350e8odl45hj Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/343 104 1226711 5730463 2026-07-14T22:22:02Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730463 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>на то, что е{{ё}} усиленно откачивали из носового отсека пожарная, центробежная и циркуляционная помпы. Она начала затоплять жилую палубу. Дали малый ход впер{{ё}}д. На мостике собравшиеся офицеры обсуждали вопрос, каким курсом идти. Выяснилось, что крейсер, находясь в таком бедственном положении, не может ни догнать эскадры, ни достигнуть Владивостока. Поэтому только оста{{ё}}тся одно — приблизиться к какому-нибудь берегу и спасти людей, а судно затопить. Но командир тв{{ё}}рдо прошамкал: — Курс — норд-ост двадцать три градуса! И перестал разговаривать. Чтобы уменьшить крен судна, кочегары перетаскивали уголь с правого борта на левый. Не успели люди опомниться, как раздалась команда: — Прислуга, по орудиям! Никто не сомневался, что опять начинаются минные атаки. Находившиеся наверху офицеры и матросы видели, как впереди, обрезая нос, двигались какие-то ч{{ё}}рные небольшие суда. Их было более двух десятков, и на каждом из них горел огон{{ё}}к. «Нахимов» приготовился к отражению минной атаки и к своей гибели. Комендоры навели пушки на приближающиеся огоньки. Но кто-то радостно, словно объявляя людям награду, возвестил: — Не стреляйте! Это рыбачьи суда! Только теперь все поняли, что если бы это были миноносцы, то они, готовясь к атакам, не стали бы ходить с открытыми огнями. Вскоре мысль людей переключилась на действительную опасность. Когда взошла луна, то под пробоину вместо второго пластыря с трудом подвели огромный парус. Но и этим не помогли крейсеру. Дифферент на нос вс{{ё}} увеличивался. Вся передняя часть судна до тридцать шестого шпангоута была затоплена. Проржавевшая за двадцать лет плавания, эта переборка под напором воды стала гнуться, словно была картонная. Матросы, рискуя собою, ставили под не{{ё}} упоры из деревянных брусьев, а она сочилась по швам, как ненад{{ё}}жная плотина, и звенела от водяных струй. До носового отделения это была последняя преграда. Если она не вы-<noinclude><!-- --> <references /> <center>342</center> </div></noinclude> m9iqicq1gteultf9x158k3s1tx47z6c Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/344 104 1226712 5730464 2026-07-14T22:55:54Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730464 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>держит, то произойд{{ё}}т взрыв котлов и крейсер немедленно пойд{{ё}}т ко дну. По инициативе судового механика догадались дать задний ход и, повернувшись, пошли впер{{ё}}д не носом, а кормою. Этот ман{{ё}}вр оказался удачным. Напор воды значительно уменьшился, и катастрофа на некоторое время была отсрочена. Корма крейсера настолько приподнялась, что его винты наполовину обнажились из воды и хлопали по ней лопастями, словно гигантскими ладонями. Он стал плохо слушаться руля и мог дать ходу не больше тр{{ё}}х узлов. На мостике офицеры доказывали командиру, что при таких условиях «Нахимов» не годен к дальнейшему плаванию и что нужно заботиться только о спасении людей. Родионов долго не соглашался изменить курс. — Ну хорошо, — с горечью прошамкал он. — Мы пойд{{ё}}м к корейскому берегу. Там при помощи водолазов справимся с пробоиной, а потом опять двинемся на север. Мы должны быть во Владивостоке. Люди с нетерпением ждали, когда пройд{{ё}}т эта страшная ночь. Немногие из них могли уснуть. Все чувствовали себя на грани жизни и смерти. Поэтому с такой радостью встретили первые признаки рассвета. А когда показалось солнце, то увидели вершины каких-то гор. Но никто не мог определить, чей был этот берег. За ночь под напором воды разрушились ветхие продольные переборки, и вода постепенно заполнила собою погреба левого борта. На этот же борт команда перетащила много угля. Крен к утру исправился. Но зато вся носовая часть судна ещ{{ё}} больше погрузилась в море. Командир, волнуясь, приказал: — Держать к берегу! — Есть, — ответил старший штурман, лейтенант Клочковский. Не доходя четыр{{ё}}х миль до суши, смерили глубину — сорок две сажени. Застопорили машины. «Нахимов», весь израненный и одряхлевший от многолетних плаваний, послушно остановился, чтобы здесь навсегда исчезнуть с поверхности моря. Командир Родионов, узнав, что перед ним возвышается северная оконечность острова Цусима, рассердился на штурмана:<noinclude><!-- --> <references /> <center>343</center> </div></noinclude> ae8hfqbqefapfgww34jkt1i15fcqxb3 Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/345 104 1226713 5730465 2026-07-14T22:59:03Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730465 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Я вам приказал вести корабль к корейскому берегу, а вы что сделали? Лейтенант Клочковский, глядя сквозь очки на командира, смущ{{ё}}нно ответил: — Я точно старался выполнить ваше распоряжение, но после вчерашнего сотрясения корабля кто может поручиться за правильные показания компаса? Приступили к спуску уцелевших от боя шлюпок. Но приспособления для этого были испорчены, работа шла медленно. Когда на спущенный гребной катер начали переносить раненых, вдали, с севера, показался неприятельский миноносец «Сирануи». Командир сейчас же распорядился: — Открыть кингстоны! Приготовить крейсер к взрыву! Команде вооружиться спасательными средствами! Вскоре заметили, что с юга приближается неприятельский вспомогательный крейсер «Садо-Мару», очевидно, вызванный по телеграфу миноносцем. На «Нахимове», в минном погребе, где хранились капсюли гремучей ртути, сухой и влажный пироксилин, заложили подрывной патрон. Провода от него с двумя батареями Гринэ протянули на шест{{ё}}рку, на которой уже сидел с гребцами младший минный офицер, мичман Михайлов. Шест{{ё}}рка, вытравливая провода, стала удаляться от крейсера. Мичман Михайлов хорошо запомнил слова командира: — Я буду находиться на мостике судна. Следите за мною. Когда потребуется произвести взрыв, я помашу вам носовым платком. — А как же сами вы? — испуганно спросил Михайлов, догадываясь, что командир хочет погибнуть вместе с корабл{{ё}}м. — Это вас не касается, — шамкая, проворчал Родионов и строго нахмурил брови. — Есть. Михайлов со своей шест{{ё}}ркой остановился в тр{{ё}}х кабельтовых от крейсера и, глядя на мостик «Нахимова», стал ждать условного сигнала. Гребной катер, наполненный ранеными и возглавляемый старшим врачом, направился к берегу. Здоровые усаживались на баркасы. Те, для которых не хватало<noinclude><!-- --> <references /> <center>344</center> </div></noinclude> tbsd2sur5wu352fcthj5si1dxa62w9c Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/346 104 1226714 5730466 2026-07-14T23:03:43Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730466 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>места на шлюпках, торопливо разбирали койки, спасательные круги и пояса. В нижних помещениях не осталось ни одного человека: там уже бурлила и клокотала вода, врываясь через открытые кингстоны и клапаны затопления. Миноносец «Сирануи», приблизившись к «Нахимову» на восемь — десять кабельтовых, поднял сигнал по международному своду: «Предлагаю крейсер сдать и спустить кормовой флаг, в противном случае никого спасать не буду». Командир Родионов приказал ответить: «Ясно вижу до половины». И сейчас же крикнул, насколько хватило голоса: — Спасайся, кто как может! Взрываю крейсер! На палубе все были охвачены паникой. Люди бросались в море, словно перепуганные дети в объятия матери. Корабль, который до этого момента сохранял их жизни, теперь казался страшным чудовищем, и все старались скорее отплыть подальше от борта. Многие устремились к спущенному на воду минному катеру. Находясь под полными парами, он пытался уйти от них, но оказалось, что на н{{ё}}м во время боя заклинился руль, положенный на правый борт. Катер мог только кружиться на одном месте и давить плавающих людей. Пришлось застопорить машину. На него, не обращая внимания на крики и угрозы старшего офицера, полезли десятки мокрых тел. От перегруженности в разбитые иллюминаторы полилась вода, и катер пош{{ё}}л ко дну, увлекая за собой тех, кто находился в кубрике и машинном отделении. «Садо-Мару», приближаясь к русскому крейсеру, на ходу спускал шлюпки. На мостике «Нахимова» остались только два человека: Родионов и Клочковский. Этот штурман решил погибнуть вместе со своим командиром. С палубы последними прыгали за борт мин{{ё}}ры и гальван{{ё}}ры. Им нечего было торопиться: зная, что судно тонет, они разъединили провода, приготовленные для его взрыва. Родионов, горячась, бегал по мостику и неистово кричал, пока на палубе не осталось ни одной живой души. Он снял фуражку и, глядя на солнце, торжественно перекрестился. Штурман Клочковский, согнувшись, крепко ухватился за поручни. Но взрыва на взмахи платка не по-<noinclude><!-- --> <references /> <center>345</center> </div></noinclude> sql96b2s08rkp9bsoeh86n08toizdqc Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/347 104 1226715 5730467 2026-07-14T23:10:46Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730467 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>следовало. Командир сгорбился и, качая головою, громко зарыдал. С шест{{ё}}рки, к которой приближался миноносец «Сирануи», выбросили в море батареи и провода. На мачте е{{ё}} взвилась белая матросская форменка. Такие же форменки были подняты и на других наших шлюпках. «Садо-Мару» остановился в тр{{ё}}х кабельтовых от «Нахимова» и стал подбирать плавающих людей на свои шлюпки. Одна из них пристала к борту погибающего корабля. На его палубу поднялся с несколькими своими матросами японский офицер. В это время Родионов и Клочковский скрывались под полуютом, следя за действиями непрошеных пришельцев. Японцы успели только поднять свой флаг и, убедившись, что воспользоваться крейсером нельзя, сошли в свою шлюпку. Командир и штурман подождали немного и, выскочив из своей засады, сорвали неприятельский флаг. Вскоре крейсер качнулся на правый борт, с р{{ё}}вом хлынули в него тысячи тонн воды, и, как бы раздавленный непомерной тяжестью, он быстро пош{{ё}}л носом в пучину. Родионов и Клочковский были глубоко затянуты водоворотом, но надетые на грудь спасательные пояса выбросили их обратно. Они увидели, что «Садо-Мару» и «Сирануи», подобрав всех русских, направились к показавшемуся на горизонте «Владимиру Мономаху». Двух пловцов, оставшихся с «Нахимова», только вечером спасли проходившие мимо японские рыбаки. {{heading|24|4. Под пение петухов|id=u4}} Утром 14 мая по сигналу адмирала Рожественского на крейсере «Владимир Мономах», как и на других кораблях, пробили боевую тревогу и зарядили орудия боевыми снарядами. Вскоре эскадра вступила в перестрелку с японскими разведочными судами. «Владимир Мономах», находясь в это время по другую сторону русской боевой колонны, огня по ним не открывал. Неприятельские разведчики удалились. Командир крейсера, капитан 1‑го ранга Попов, вышел из рубки на мостик, самодовольно покручивая ч{{ё}}рные усы. На его худощавом толстоносом лице радостно засияли карие глаза, из которых один сильно косил. Об-<noinclude><!-- --> <references /> <center>346</center> </div></noinclude> oo85q8vzne3rk1hsv6p4l0nhxyrcsbv Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/348 104 1226716 5730468 2026-07-14T23:13:35Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730468 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ращаясь к старшему артиллеристу, лейтенанту Нозикову, командир медленно заговорил, как бы вытягивая из себя каждое слово: — Кажется, прогнали японцев. Больше они не посмеют тревожить нас. Мы без боя прид{{ё}}м во Владивосток. Кстати, скажите, Николай Николаевич, ведь ваши шестидюймовые орудия не заряжены? Лейтенант Нозиков, молодой, тонкий, подтянутый блондин, вежливо отчеканил: — Заряжены, Владимир Александрович. Иначе и не могло быть. После боевой тревоги все орудия должны быть заряжены боевыми снарядами. В начале девятого часа я вам докладывал о полной готовности нашей артиллерии к действию. Командир одним глазом смотрел на Нозикова, а другим, косящим, как будто нарочно в сторону, чтобы следить за горизонтом, и продолжал: — Досадно. Как же мы теперь их разрядим? Японские крейсера едва ли к нам подойдут. Стрелять по ним не прид{{ё}}тся. Если ваши пушки заржавеют, то вы будете в этом виноваты. — Разрядить их всегда можно, хотя бы выстрелив в «Идзуми». Вот он справа идет. Расстояние до него не больше пятидесяти кабельтовых. Он вполне доступен для наших шестидюймовых и стодвадцатимиллиметровых снарядов. — Можно-то можно, но лучше не стрелять. Во всяком случае, на ночь чем-нибудь закройте дула орудий, чтобы они не ржавели. Так будет целесообразнее. Командир направился в рубку. Нозиков с огорчением посмотрел на его длинную удаляющуюся спину. Другие офицеры, слышавшие этот разговор, иронически переглянулись. Некоторые на крейсере уверяли, что когда-то Попов был неплохим моряком парусного флота. Но во время похода на Дальний Восток все убедились, что он как командир боевого корабля сильно отстал. В артиллерии, в минном и механическом деле он имел очень скудные познания. По-видимому, это смущало и его самого, — он боялся показываться на глаза начальству. Мягкий характером и не слишком требовательный, он редко прибегал к дисциплинарным взысканиям и ограничи-<noinclude><!-- --> <references /> <center>347</center> </div></noinclude> io1yobdhqr9jmkuxe18p6vjiz2trskr Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/349 104 1226717 5730469 2026-07-14T23:16:38Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730469 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>вался лишь выговорами. Ему доставляло большое удовольствие посудачить в офицерской среде о недостатках других командиров, за что он и был прозван во флоте «Чиновницей». Больше всего он любил уют, тихую жизнь и глубоко верил в то, что если вовремя ложиться спать, то можно прожить до ста лет. Поэтому поздней ночью он не оставался на мостике. Пусть бушует буря, пусть нарастает другая какая-нибудь тревога — командир в десять часов уходил к себе в каюту, предварительно наказав своим помощникам: — Если случится что-либо особенно важное, требующее моего распоряжения, то разбудите меня. Но сон командира лишь в редких случаях нарушался его подчин{{ё}}нными. Не было надобности в этом — вс{{ё}} равно его не могли поднять с постели. Он давал им какие-то указания, иногда не совсем вразумительные, перев{{ё}}ртывался на другой бок и снова засыпал. В канцелярии и судовой отч{{ё}}тности Попов был очень аккуратен и педантичен. Каждая копейка у него была на уч{{ё}}те. Это был настоящий хозяйственник. Он по какой-то ошибке попал в военные люди и занял пост командира судна. Из него вышел бы хороший фермер. Недаром на всех остановках, где только можно было, он скупал кур. Он относился к ним с особой любовью и не давал их резать даже для кают-компании, хотя и знал, что офицерам иногда приходится питаться плохо. К приходу в Цусимский пролив на судне накопилось множество кур. Клетки с птицами ярусами стояли на полуюте, висели над полубаком на штангах, прикреплялись по сторонам на леерах между шлюпбалками. Военный корабль превратился в курятник. И теперь, обуреваемые весенним приливом чувства, кудахтали куры, пели петухи. Матросы смеялись: — За что любит их командир? Курица — самая глупая птица на свете. Другая раскричится часа на два. Думаешь, бог знает что сотворит. А она всего только одно яйцо снес{{ё}}т. После обеда эскадру продолжали сопровождать лишь неприятельские разведчики, держась от не{{ё}} на большом расстоянии. На мостик поднялся подполков-<noinclude><!-- --> <references /> <center>348</center> </div></noinclude> hzpv9ndvrmdgitzhqz3ztalcnykc3ug Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/350 104 1226718 5730470 2026-07-14T23:20:09Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730470 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>ник Маневский и, увидав вышедшего из рубки командира, заявил: — Я готов к вашим услугам, Владимир Александрович. Хочу быть хоть чем-нибудь полезным в бою. Поэтому предлагаю себя в ваше распоряжение ординарцем. Командир Попов ласково улыбнулся ему. — Спасибо, Виталий Александрович. Очень рад. Но я думаю, что мне не прид{{ё}}тся воспользоваться вашим благородным порывом. — Почему? — Противник, как видно, едва ли посмеет вступить с нами в открытый бой. — Такое заключение, по-моему, можно вывести только к вечеру. Подполковник Маневский, занимая должность обер-аудитора в отряде адмирала Небогатова, плавал на крейсере «Владимир Мономах» и не принадлежал к судовому составу офицеров. Он не стоял на вахте и никакой ответственности за какую-нибудь материальную часть корабля не нес. Работа обер-аудитора заключалась лишь в том, чтобы следить за всеми юридическими делами отряда, разбираться в преступлениях, соверш{{ё}}нных моряками, и определять, кого из провинившихся отдать под суд, а кого подвергнуть дисциплинарному взысканию. Если бы не лысина на голове, он выглядел бы моложе своих сорока лет. Среднего роста, плотный, он ходил легко и бодро. Спускающиеся с висков бакенбарды, густые брови, короткие усы и клинообразная бородка ч{{ё}}рными и правильными штриҳами очерчивали его сытое, краснощ{{ё}}кое лицо. Он имел особую страсть к каз{{ё}}нным официальным бумагам. Замечая на какой-нибудь из них пятно или кляксу, он расстраивался и брезгливо морщил тонкий с горбинкой нос. Измятую официальную бумагу он сам осторожно разглаживал слегка нагретым утюгом и аккуратно подшивал е{{ё}} к делу. Если же перед ним лежал рапорт, написанный хорошим, без помарок, почерком, то он улыбался ему, показывая белые зубы, и влюбл{{ё}}нно смотрел на него, как на красивую женщину. Накануне боя подполковник обратился к командиру: — Скажите, Владимир Александрович, если вы выйдете из строя, кто вас будет замещать?<noinclude><!-- --> <references /> <center>349</center> </div></noinclude> n6k8avkg5tan8oledxfhuafblas1kwy Страница:Новиков-Прибой А. С., Т. 4, 1963.pdf/351 104 1226719 5730471 2026-07-14T23:27:01Z Lanhiaze 23205 /* Вычитана */ 5730471 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Lanhiaze" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>{{nop}} — Ясно, что старший офицер, — не задумываясь, ответил Попов. — Совершенно правильно, но не ясно будет в дальнейшем. Может случиться, что и старший офицер окажется раненым или даже убитым. Кто тогда примет на себя роль командира? А между тем по смыслу морского устава эта честь должна принадлежать мне как старшему по чину среди остальных офицеров крейсера. Но об этом вам прид{{ё}}тся заранее объявить приказом по кораблю. Вс{{ё}} должно быть официально оформлено. Без этого, как без света, люди начинают действовать вслепую — каждый по-своему. Маневокий настоял на сво{{ё}}м: фамилия обер-аудитора среди перечня заместителей командира значилась в приказе второй. Когда эскадра вступила в бой с главными силами противника, старший артиллерист «Мономаха» лейтенант Нозиков приблизился к командиру: — Разрешите, Владимир Александрович, открыть огонь по «Идзуми». Он является для нас самой подходящей целью. Расстояние до него не очень большое. Командир Попов возразил: — Как же мы можем начать стрельбу, если на это не было сигнала адмирала? Нам потом влетит за самовольность. — Адмирал больше и не будет поднимать сигнала, так как вся эскадра уже сражается. Командир упорствовал, Нозиков доказывал: — Кстати, наступил удобный случай разрядить наши шестидюймовые орудия. С такими доводами командир наконец согласился. Но лейтенант Нозиков обратился к нему с новой просьбой: — Разрешите мне управлять огн{{ё}}м с верхнего мостика. — Согласно морскому уставу, вы должны находиться во время сражения в боевой рубке. — Я знаю это, но в то же время полагаю, что вы согласитесь со мною, если учтете, что из боевой рубки открыта лишь одна треть горизонта. Впереди фок-мачта и клетки с курами. Справа и слева — минные катеры, баркасы и опять клетки с курами. Позади — дымовая<noinclude><!-- --> <references /> <center>350</center> </div></noinclude> cju61dnhm3ubxv9nh7kcgft9ag504ft Автор:Александр Петрович Поцелуевский 102 1226720 5730486 2026-07-15T05:34:57Z Wlbw68 37914 Новая: «{{Обавторе | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= | ФАМИЛИЯ = Поцелуевский | ИМЕНА = Александр Петрович | ВАРИАНТЫИМЁН = | ОПИСАНИЕ = советский учёный-тюрколог, филолог, литературовед, основатель школы туркменоведения в СССР, профессор, заслуженный деятель науки ТССР | ДР...» 5730486 wikitext text/x-wiki {{Обавторе | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= | ФАМИЛИЯ = Поцелуевский | ИМЕНА = Александр Петрович | ВАРИАНТЫИМЁН = | ОПИСАНИЕ = советский учёный-тюрколог, филолог, литературовед, основатель школы туркменоведения в СССР, профессор, заслуженный деятель науки ТССР | ДРУГОЕ = | ДАТАРОЖДЕНИЯ = | МЕСТОРОЖДЕНИЯ = | ДАТАСМЕРТИ = | МЕСТОСМЕРТИ = | ИЗОБРАЖЕНИЕ = | ВИКИДАННЫЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИСКЛАД = | ВИКИЛИВРУ = | ЭСБЕ = | Google = }} == Библиография == === Книги === * Стихотворный ритм гокленских народных песен / А. П. Поцелуевский ; Институт туркменской культуры. - Ашхабад : [б. и.], 1928. - 20 с.; 26 см. * Руководство для изучения туркменского языка : С прилож. туркмено-русского словаря / А. П. Поцелуевский ; Под ред. К. А. Бориева. - Ашхабад : Туркм. гос. изд-во, 1929. - 8, 379, [4] с. вкл. ил.; 22 см. * Проект реформы орфографии туркменского литературного языка : [Материалы для работ 1-го Туркменского лингвистического съезда] : (На правах рукописи) / Проф. А. П. Поцелуевский ; Центр. ком. нового алфавита и языкового строительства при Президиуме ЦИК-а ТССР. - Ашхабад : Туркмен. гос. изд-во, 1936. - 25 с.; 22 см. * Диалекты туркменского языка / Проф. А. П. Поцелуевский ; Центр. ком. нового алфавита и языкового строительства при Президиуме ЦИК-а ТССР. Туркмен. гос. ин-т языка и литературы. - Ашхабад : Туркм. гос. изд-во, 1936. - 63 с.; 23 см. * Фонетика туркменского языка / Проф. А. Поцелуевский ; Центр. ком. нового алфавита и яз. строительства при Президиуме ЦИК-а ТССР. Туркменский гос. науч.-исслед. ин-т. - Ашхабад : Туркменгосиздат, 1936. - 59 с. : ил.; 21 см. * Правила орфографии туркменского литературного языка / Проф. А. П. Поцелуевский; Центр. ком. нового алфавита и яз. строительства при президиуме ЦИК'а Туркм. ССР. - Ашхабад : Туркменгосиздат, 1937. - 32 с.; 22 см. * Основы синтаксиса туркменского литературного языка / Проф. А. П. Поцелуевский ; Туркменский филиал Акад. наук СССР. Ин-т истории, языка и литературы. - Ашхабад : Туркменское объедин. гос. изд-во, 1943. - 100 с.; 21 см. * К вопросу о древнейшем типе звуковой речи / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Акад. наук СССР. Туркмен. филиал. Ин-т истории, языка и лит-ры. - Ашхабад : Изд-во ТуркменФАН, 1944 (Тип. УД СНК ТССР). - 56 с.; 16 см. * История языкознанания : (Краткий очерк) / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ; Ашхабадск. гос. педагог. ин-т им. М. Горького. - Ашхабад : [б. и.], 1945. - Обл., 43 с.; 19 см. * Реликты инкорпорирования в туркменском языке / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Под ред. героя социалист. труда акад. И. И. Мещанинова ; Ашхабадск. гос. педагог. ин-т им. А. М. Горького. Ин-т истории, языка и лит-ры Туркмен. фан. СССР. - Ашхабад : [б. и.], 1945. - 36 с.; 18 см. * История письма : (Краткий очерк) / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. А. М. Горького. - Ашхабад : тип. АГПИ, 1946. - Тит. л., 21 с.; 20 см. * Лексикология и семасиология / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхабад. гос. пед. ин-т им. М. Горького. - Ашхабад : [б. и.], 1946. - 25 с.; 19 см. * Основы грамматики / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. А. М. Горького. (Заоч. отд-ние). - Ашхабад : тип. АГПИ, 1946. - Тит. л., 25 с.; 20 см. * Языки мира / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. заоч. пед. ин-т. - Ашхабад : тип. ФХС ЦК КП(б)Т, 1946. - 16 с.; 19 см. * Происхождение личных и указательных местоимений : (Материалы к истории туркм. языка) / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. Максима Горького. (Заоч. отд-ние). - Ашхабад : [б. и.], 1947. - 26 с.; 19 см. * Префиксация в туркменском языке : [Сокр. текст предварит. сообщения, сделан. на 6-й Науч. конф-ции Ашхаб. гос. пед. ин-та 27/II 1947 г.] / П. Азимов ; Под ред. заслуж. деятеля науки ТССР проф. А. П. Поцелуевского ; Ашхабад. гос. пед. ин-т им. М. Горького. - Ашхабад : тип. АГПИ, 1947. - 24 с.; 19 см. * К вопросу о происхождении формы настоящего времени в тюркских языках юго-западной группы / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. М. Горького. (Заоч. отд-ние). - Ашхабад : Изд. и тип. Туркменучпедгиза, 1948. - 27 с., 1 л. схем.; 20 см. * Избранные труды / А. П. Поцелуевский ; Подгот. к печати Б. Ч. Чарыяров, С. Куренов, Е. А. Поцелуевский ; Ред. коллегия: ... А. Н. Кононов (отв. ред.) [и др.] ; АН ТССР, Ин-т яз. и литературы им. Махтумкули. - Ашхабад : Ылым, 1975. - 337 с., 2 л. ил. : ил.; 21 см. === Энциклопедические статьи === {{#categorytree:Словарные статьи Александра Петровича Поцелуевского|mode=pages}} {{АП|ГОД=1948|ВОВ=Работник}} [[Категория:Писатели СССР]] [[Категория:Писатели на русском языке]] [[Категория:Авторы первого издания БСЭ]] [[Категория:Писатели России]] 6tudhkaxbaf8dz3r743fhdzyb7a51hc 5730489 5730486 2026-07-15T05:41:56Z Wlbw68 37914 5730489 wikitext text/x-wiki {{Обавторе | НЕОДНОЗНАЧНОСТЬ= | ФАМИЛИЯ = Поцелуевский | ИМЕНА = Александр Петрович | ВАРИАНТЫИМЁН = | ОПИСАНИЕ = советский учёный-тюрколог, филолог, литературовед, основатель школы туркменоведения в СССР, профессор, заслуженный деятель науки ТССР | ДРУГОЕ = | ДАТАРОЖДЕНИЯ = | МЕСТОРОЖДЕНИЯ = | ДАТАСМЕРТИ = | МЕСТОСМЕРТИ = | ИЗОБРАЖЕНИЕ = Александр Петрович Поцелуевский.jpg | ВИКИДАННЫЕ = | ВИКИПЕДИЯ = | ВИКИЦИТАТНИК = | ВИКИСКЛАД = | ВИКИЛИВРУ = | ЭСБЕ = | Google = }} == Библиография == === Книги === * Стихотворный ритм гокленских народных песен / А. П. Поцелуевский ; Институт туркменской культуры. - Ашхабад : [б. и.], 1928. - 20 с.; 26 см. * Руководство для изучения туркменского языка : С прилож. туркмено-русского словаря / А. П. Поцелуевский ; Под ред. К. А. Бориева. - Ашхабад : Туркм. гос. изд-во, 1929. - 8, 379, [4] с. вкл. ил.; 22 см. * Проект реформы орфографии туркменского литературного языка : [Материалы для работ 1-го Туркменского лингвистического съезда] : (На правах рукописи) / Проф. А. П. Поцелуевский ; Центр. ком. нового алфавита и языкового строительства при Президиуме ЦИК-а ТССР. - Ашхабад : Туркмен. гос. изд-во, 1936. - 25 с.; 22 см. * Диалекты туркменского языка / Проф. А. П. Поцелуевский ; Центр. ком. нового алфавита и языкового строительства при Президиуме ЦИК-а ТССР. Туркмен. гос. ин-т языка и литературы. - Ашхабад : Туркм. гос. изд-во, 1936. - 63 с.; 23 см. * Фонетика туркменского языка / Проф. А. Поцелуевский ; Центр. ком. нового алфавита и яз. строительства при Президиуме ЦИК-а ТССР. Туркменский гос. науч.-исслед. ин-т. - Ашхабад : Туркменгосиздат, 1936. - 59 с. : ил.; 21 см. * Правила орфографии туркменского литературного языка / Проф. А. П. Поцелуевский; Центр. ком. нового алфавита и яз. строительства при президиуме ЦИК'а Туркм. ССР. - Ашхабад : Туркменгосиздат, 1937. - 32 с.; 22 см. * Основы синтаксиса туркменского литературного языка / Проф. А. П. Поцелуевский ; Туркменский филиал Акад. наук СССР. Ин-т истории, языка и литературы. - Ашхабад : Туркменское объедин. гос. изд-во, 1943. - 100 с.; 21 см. * К вопросу о древнейшем типе звуковой речи / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Акад. наук СССР. Туркмен. филиал. Ин-т истории, языка и лит-ры. - Ашхабад : Изд-во ТуркменФАН, 1944 (Тип. УД СНК ТССР). - 56 с.; 16 см. * История языкознанания : (Краткий очерк) / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ; Ашхабадск. гос. педагог. ин-т им. М. Горького. - Ашхабад : [б. и.], 1945. - Обл., 43 с.; 19 см. * Реликты инкорпорирования в туркменском языке / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Под ред. героя социалист. труда акад. И. И. Мещанинова ; Ашхабадск. гос. педагог. ин-т им. А. М. Горького. Ин-т истории, языка и лит-ры Туркмен. фан. СССР. - Ашхабад : [б. и.], 1945. - 36 с.; 18 см. * История письма : (Краткий очерк) / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. А. М. Горького. - Ашхабад : тип. АГПИ, 1946. - Тит. л., 21 с.; 20 см. * Лексикология и семасиология / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхабад. гос. пед. ин-т им. М. Горького. - Ашхабад : [б. и.], 1946. - 25 с.; 19 см. * Основы грамматики / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. А. М. Горького. (Заоч. отд-ние). - Ашхабад : тип. АГПИ, 1946. - Тит. л., 25 с.; 20 см. * Языки мира / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. заоч. пед. ин-т. - Ашхабад : тип. ФХС ЦК КП(б)Т, 1946. - 16 с.; 19 см. * Происхождение личных и указательных местоимений : (Материалы к истории туркм. языка) / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. Максима Горького. (Заоч. отд-ние). - Ашхабад : [б. и.], 1947. - 26 с.; 19 см. * Префиксация в туркменском языке : [Сокр. текст предварит. сообщения, сделан. на 6-й Науч. конф-ции Ашхаб. гос. пед. ин-та 27/II 1947 г.] / П. Азимов ; Под ред. заслуж. деятеля науки ТССР проф. А. П. Поцелуевского ; Ашхабад. гос. пед. ин-т им. М. Горького. - Ашхабад : тип. АГПИ, 1947. - 24 с.; 19 см. * К вопросу о происхождении формы настоящего времени в тюркских языках юго-западной группы / Проф. А. П. Поцелуевский, заслуж. деятель науки ТССР ; Ашхаб. гос. пед. ин-т им. М. Горького. (Заоч. отд-ние). - Ашхабад : Изд. и тип. Туркменучпедгиза, 1948. - 27 с., 1 л. схем.; 20 см. * Избранные труды / А. П. Поцелуевский ; Подгот. к печати Б. Ч. Чарыяров, С. Куренов, Е. А. Поцелуевский ; Ред. коллегия: ... А. Н. Кононов (отв. ред.) [и др.] ; АН ТССР, Ин-т яз. и литературы им. Махтумкули. - Ашхабад : Ылым, 1975. - 337 с., 2 л. ил. : ил.; 21 см. === Энциклопедические статьи === {{#categorytree:Словарные статьи Александра Петровича Поцелуевского|mode=pages}} {{АП|ГОД=1948|ВОВ=Работник}} [[Категория:Писатели СССР]] [[Категория:Писатели на русском языке]] [[Категория:Авторы первого издания БСЭ]] [[Категория:Писатели России]] 9qofqxuy4vxw7jsfd2cszgt3lg1xb33 Категория:Александр Петрович Поцелуевский 14 1226721 5730487 2026-07-15T05:35:50Z Wlbw68 37914 Новая: «{{DEFAULTSORT:Поцелуевский, Александр Петрович}} [[Категория:Категории авторов]]» 5730487 wikitext text/x-wiki {{DEFAULTSORT:Поцелуевский, Александр Петрович}} [[Категория:Категории авторов]] bd0ik6z1vp5cmfnrnzb7mofsw3ixtt1 Файл:Александр Петрович Поцелуевский.jpg 6 1226722 5730488 2026-07-15T05:41:19Z Wlbw68 37914 {{Изображение | Описание =Александр Петрович Поцелуевский | Автор = неизвестен | Время создания = до 1949 | Источник =https://ru.wikipedia.org/wiki/Файл:Poceluevsky_AP.jpg | Лицензия = }} {{Обоснование добросовестного использования | статья = Автор:Александр Петрович Поцелуевский | цель = ил. | заменяемость = нет | прочее = }} 5730488 wikitext text/x-wiki == Краткое описание == {{Изображение | Описание =Александр Петрович Поцелуевский | Автор = неизвестен | Время создания = до 1949 | Источник =https://ru.wikipedia.org/wiki/Файл:Poceluevsky_AP.jpg | Лицензия = }} {{Обоснование добросовестного использования | статья = Автор:Александр Петрович Поцелуевский | цель = ил. | заменяемость = нет | прочее = }} pd9n02vh1t8muzyhy9g70avi3s1yk9j Индекс:1915. Yuzhnyi Krai №12611.pdf 106 1226723 5730492 2026-07-15T06:03:34Z Butko 139 Новая: «» 5730492 proofread-index text/x-wiki {{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template |Type=journal |Название=[[Южный край]] №12611 |Подзаголовок= |Автор= |Переводчик= |Редактор= |Иллюстратор= |Год= |Издатель= |Место= |Том= |Часть= |Издание= |Серия= |school= |Progress=OCR |Transclusion=no |Compilation=false |Изображение=1 |Страницы=<pagelist /> |Тома= |Примечания= |Содержание= |Источник=pdf |wikidata_item= |Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"> |Footer=<!-- --> <references /> </div> |Width= |Css= |Ключ= }} 60h58z0eyc3zp5xxg4irz3fsjhpjhj2 5730493 5730492 2026-07-15T06:15:00Z Butko 139 added [[Category:Индексы газеты «Южный край»]] using [[Help:Gadget-HotCat|HotCat]] 5730493 proofread-index text/x-wiki {{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template |Type=journal |Название=[[Южный край]] №12611 |Подзаголовок= |Автор= |Переводчик= |Редактор= |Иллюстратор= |Год= |Издатель= |Место= |Том= |Часть= |Издание= |Серия= |school= |Progress=OCR |Transclusion=no |Compilation=false |Изображение=1 |Страницы=<pagelist /> |Тома= |Примечания= |Содержание= |Источник=pdf |wikidata_item= |Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"> |Footer=<!-- --> <references /> </div> |Width= |Css= |Ключ= }} [[Категория:Индексы газеты «Южный край»]] bbhstbathpvm858087wqmeqm2tvhhvy 5730497 5730493 2026-07-15T06:28:00Z Butko 139 5730497 proofread-index text/x-wiki {{:MediaWiki:Proofreadpage_index_template |Type=journal |Название=[[Южный край]] №12611 |Подзаголовок= |Автор= |Переводчик= |Редактор= |Иллюстратор= |Год=1915 |Издатель= |Место=Харьков |Том= |Часть= |Издание= |Серия= |school= |Progress=OCR |Transclusion=partly |Compilation=false |Изображение=1 |Страницы=<pagelist /> |Тома= |Примечания= |Содержание= |Источник=pdf |wikidata_item= |Header=__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"> |Footer=<!-- --> <references /> </div> |Width= |Css= |Ключ= }} [[Категория:Индексы газеты «Южный край»]] jpo55xgx9rvqpdul1zlepziq4scoxil Страница:1915. Yuzhnyi Krai №12611.pdf/5 104 1226724 5730494 2026-07-15T06:25:16Z Butko 139 /* Не вычитана */ Новая: «2 1 -гп мар ta <9 і 5 года <№ і 26 і і . Ю Ж Н Ы Й К Р А Й . ♦ Праздникъ Благовѣщенія. 25 марта въ нашѣмъ городѣ въ большинствѣ мѣстъ праздновался праздникъ Благовѣщенія; празднества за средѣ въ Казанской церкви прошли при значительномъ стеченіи молящихся. Впрочемъ, торг...» 5730494 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Butko" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>2 1 -гп мар ta <9 і 5 года <№ і 26 і і . Ю Ж Н Ы Й К Р А Й . ♦ Праздникъ Благовѣщенія. 25 марта въ нашѣмъ городѣ въ большинствѣ мѣстъ праздновался праздникъ Благовѣщенія; празднества за средѣ въ Казанской церкви прошли при значительномъ стеченіи молящихся. Впрочемъ, торговля велась во всѣхъ лавкахъ, за исключеніемъ празднично убранныхъ кондитерскихъ. ♦ Эвакуація раненыхъ. Вчера въ первый земскій лазаретъ поступилъ пунктъ прибытія больныхъ и раненыхъ офицеровъ изъ г. Харькова (по ул. Мало-Гончаровской). ♦ Находка плащаницы въ церкви. Вчера въ 2 ч. дня въ Свято-Николаевской церкви былъ найденъ свертокъ, при вскрытіи котораго оказалась плащаница, затерянная при переносѣ церковныхъ вещей изъ церкви. ♦ Отъѣздъ д-ра В. Флерова. По порученію Всероссійскаго союза городовъ, д-ръ В. Ф. Флеровъ выѣзжаетъ изъ Харькова въ Лозовую. ♦ Разговоры о пожертвованіяхъ. Лазаретъ имени Наслѣдника Цесаревича (Мало-Гончаровская ул., д. 11), находясь вблизи вокзала и имѣя достаточное помѣщеніе, — застрахованъ въ пожарномъ отношеніи и первый день праздника распредѣлилъ для военныхъ чиновъ (безъ различія ранга), которые могутъ находиться на вокзалѣ, при проѣздѣ черезъ Харьковъ въ Свѣтлый день и утро. Лица, сочувствующія попечительству и попечительскому совѣту, покорнѣйше просятъ не отказать въ помощи, какъ присылкой необходимыхъ продуктовъ (овощей, яицъ), такъ и личнымъ участіемъ. ♦ Посѣтители ревизіонныхъ конторъ. Въ настоящее время стало извѣстно, что ревизіонная машина въ Петроградѣ, производившая въ нашихъ губерніяхъ вскрытіе писемъ, отправляемыхъ почтово-телеграфными конторами въ Курскъ, сдѣлала визитъ разнымъ почтовымъ конторамъ, въ томъ числѣ и въ Бѣлгородѣ. Обычный вопросъ: «кто получилъ?» остался въ отвѣтѣ, — впрочемъ, письмо пока не вскрыто; кромѣ того, изъ начальниковъ Харьковскаго почтово-телеграфнаго округа просочились слухи, что получено телеграфное распоряженіе — въ ближайшіе дни пріемъ телеграммъ и почтовыхъ отправленій временно будетъ пристановленъ для очистки архивовъ. ♦ Перемѣщеніе П. Н. Джунковскаго. Вчера женой начальника 3-го почтово-телеграфной конторы П. Н. Джунковскаго получена изъ Петрограда почтовая телеграмма, въ которой извѣщается, что П. Н. Джунковскій назначенъ начальникомъ 5-го отдѣла переписки штаба главнокомандующаго на мѣсто умершаго Г. Ф. Павскаго. Оффиціальнаго подтвержденія этого извѣстія въ почтово-телеграфномъ округѣ еще не получено. ♦ О перепускѣ продуктовъ. Г. харьковскимъ губернскимъ предводителемъ дворянства было внесено предложеніе о томъ, чтобы руки дошли о необходимости издать обязательныя постановленія относительно воспрещенія перепуска продуктовъ сверхъ установленныхъ нормъ. Начальникомъ губерніи было обращено вниманіе губернскаго управленія на эту сторону для урегулированія дѣла; еще въ началѣ текущаго года, по-видимому, то дѣло не было доведено до окончательнаго рѣшенія, такъ какъ постановленіе о томъ не было опубликовано. ♦ Пожертвованіе имени А. И. и И. Н. Копшиныхъ. Душеприказчики по духовному завѣщанію А. И. Копшина, въ бывшемъ помѣщеніи приходскаго училища в г. Харьковѣ, открыли попечительство для военныхъ чиновъ. Самимъ попечительствомъ за 10 000 руб. руб. закуплено товаровъ для снабженія бѣдныхъ больныхъ, нуждающихся въ особомъ леченіи и продовольствіи. Всѣ лица, желающія внести пожертвованія, приглашаются явиться въ помѣщеніе попечительства по дѣламъ благотворительности. ♦ Арестъ П. О. Вашенко. Бывшій представитель палаты мелкаго кредита харьковскаго уѣзднаго земства П. О. Вашенко послѣ допроса судебнымъ слѣдователемъ былъ арестованъ; мотивы, въ связи съ принужденіемъ и пожертвованіями, послужили причиной ареста. Должностныя лица утверждаютъ, что Вашенко сдалъ дѣла. ♦ Датировка писемъ. 1-ое городское попечительство по призрѣнію семействъ запасныхъ, приглашенныхъ на войну, имѣетъ нѣкоторыя сѣтованія касательно продуктовъ, такъ какъ хлѣбъ до сего времени не представляется вполнѣ качественнымъ. Попечительство, со своей стороны, направило просьбу начальству, чтобы продукты (мука, сахар) доставлялись бы безъ всякихъ задержекъ. ♦ Краткая справка. Наша газета на дняхъ сообщала о прибытіи почтовыхъ вагоновъ, изъ которыхъ было сгружено 100 пудовъ писемъ и разнаго рода бандеролей. ♦ Относительно ремонта. Земская управа постановленіемъ отъ 25 марта 1915 года рѣшила начать ремонтъ во всѣхъ губернскихъ помѣщеніяхъ, гдѣ имѣются раненые. ♦ Журналисты. Вчерашній вечеръ въ помѣщеніи редакторской конторы прошелъ при полномъ составѣ; обсуждались вопросы военнаго характера. ♦ Городская жизнь. По слухамъ, изъ петроградскихъ источниковъ, вскрытіе моста черезъ р. Харьковъ ожидается черезъ 3-4 дня, при томъ слѣдуетъ замѣтить, что подрядчикъ, ведущій работы, обѣщаетъ окончить ихъ вполнѣ удовлетворительно. ♦ Спортивная жизнь. Въ связи съ наступающимъ праздникомъ Пасхи, спортивные клубы «Спортъ» и «Олимпия» приготовили нѣкоторыя развлеченія для публики, о которыхъ будетъ сообщено особо. ♦ Сводки. 24 марта 1915 года поступили свѣдѣнія отъ земскаго комитета, который извѣщаетъ, что сборъ пожертвованій (въ пользу вдовъ и сиротъ) достигъ суммы 5000 рублей. ♦ Извѣщенія. Доводимъ до свѣдѣнія гг. подписчиковъ, что подписка на «Южный Край» принимается во всѣхъ почтово-телеграфныхъ конторахъ и у разъѣздовъ. ♦ Уточненія. Напечатанное въ № 1260 извѣщеніе о смерти Н. П. Копшина было ошибочно; г. Копшинъ, по послѣднимъ свѣдѣніямъ, находится на фронтѣ и здравствуетъ. ♦ Обзоръ печати. За послѣднее время вскрыто около 1000 писемъ, адресованныхъ въ Германію, содержащихъ разнаго рода шпіонскія свѣдѣнія. ♦ Заметки о городскомъ хозяйствѣ. Городская управа приступила къ мощенію улицъ въ центральной части города. По распоряженію думы, въ ближайшее время будетъ произведенъ ремонтъ мостовыхъ во всѣхъ районахъ. ♦ Музыкальная жизнь. Харьковское отдѣленіе Имп. Русскаго музыкальнаго общества увѣдомляетъ, что 28 марта состоится концертъ въ пользу раненыхъ. ♦ Разныя свѣдѣнія. Въ связи съ праздниками, городская управа предприняла усиленныя мѣры по санитарному надзору за торговлей пищевыми продуктами на базарахъ города. ♦ Вопросы городского самоуправленія. На засѣданіи городской думы отъ 24 марта обсуждался вопросъ объ организаціи дѣтскихъ приютовъ для дѣтей, чьи родители ушли на войну. ♦ Погода. Сегодня, 15 іюля 2026 года, погода въ Харьковѣ облачная, температура воздуха +22°С. Ветеръ слабый, восточный. ♦ Пожертвованія. На нужды дѣтскихъ приютовъ, о которыхъ упоминалось выше, поступили пожертвованія отъ частныхъ лицъ: 500 руб. отъ купца Н. Н. Петрова, 200 руб. отъ г-жи А. С. Ивановой и 100 руб. отъ группы служащихъ казенной палаты. ♦ Сборъ средствъ. Организаціонный комитетъ по сбору средствъ на нужды семействъ запасныхъ выражаетъ благодарность всѣмъ жертвователямъ, внесшимъ свою лепту. Всѣ собранныя суммы направлены по назначенію — въ харьковское губернское попечительство. ♦ Объявленія. Вниманію гг. читателей: въ виду праздниковъ, администрація конторы газеты «Южный Край» проситъ учитывать, что приемъ объявленій будетъ осуществляться съ нѣкоторыми задержками. ♦ Заметки корреспондента. Проѣзжая черезъ городъ, невольно обращаешь вниманіе на то, какъ тщательно наши мѣщане стараются убрать свои дома и улицы къ грядущим праздникамъ; такая чистота радуетъ глазъ и вселяетъ надежду на то, что и впредь будетъ поддерживаться такой порядокъ. ♦ О празднованіи. По случаю грядущаго праздника Пасхи, во всѣхъ церквахъ города пройдутъ торжественныя богослуженія. Начало службъ во всѣхъ храмахъ назначено на 9 часовъ утра. ♦ Благотворительная акція. Въ ближайшее воскресенье, 29 марта, въ зданіи Харьковской публичной библіотеки состоится благотворительный вечеръ; всѣ вырученныя средства будутъ направлены въ пользу лазарета имени Наслѣдника Цесаревича. ♦ Краткія свѣдѣнія. Согласно распоряженію военнаго командованія, вводится нѣкоторый контроль за передвиженіемъ гражданъ по желѣзной дорогѣ. Каждому пассажиру необходимо имѣть при себѣ документъ, удостовѣряющій личность. ♦ Отклики читателей. Въ редакцію продолжаютъ поступать письма отъ читателей, которые выражаютъ свою благодарность за подробное освѣщеніе хода военныхъ дѣйствій. ♦ Информация о почтѣ. Почтово-телеграфное ведомство доводитъ до свѣдѣнія публики, что ввиду праздничныхъ дней, доставка корреспонденціи будетъ производиться съ нѣкоторыми измѣненіями. Всѣмъ адресатамъ рекомендуется внимательнѣе следить за своими отправленіями. ♦ Городской садъ. Администрація городского сада призываетъ посѣтителей бережно относиться къ зеленымъ насажденіямъ и не оставлять послѣ себя мусора; ввиду праздниковъ, усиленъ надзоръ за соблюденіемъ порядка въ паркѣ. ♦ Справочная информация. По всѣмъ возникающимъ вопросамъ, касающимся работы городскихъ учрежденій, просимъ обращаться въ городскую управу в часы приема. ♦ Дополнительныя свѣдѣнія. Напоминаемъ, что все еще открыта подписка на «Южный Край» по льготной цѣнѣ для бѣдныхъ слоевъ населенія; за разъясненіями просимъ обращаться въ контору газеты. ♦ Анонсъ. Всѣ материалы, предназначенные для публикации, должны быть представлены въ редакцію не позднее 25 марта. Позднѣе представленные материалы будуть рассмотрены только в слѣдующемъ номерѣ. ♦ Благодарность. Редакція выражаетъ признательность всѣмъ своимъ корреспондентамъ, которые въ столь трудное время оперативно сообщаютъ о событіяхъ, происходящихъ какъ въ городѣ, такъ и на фронтѣ. ♦ О пожертвованіяхъ. Продолжается сборъ пожертвованій на нужды Краснаго Креста; каждый желающій можетъ внести свой вкладъ, независимо отъ суммы. ♦ Культурная жизнь. Вчера, 24 марта, въ зданіи филармоніи состоялся вечеръ классической музыки, который вызвалъ большой интересъ у харьковской публики. ♦ Примѣчаніе редактора. Ввиду большой загруженности редакціи, мы вынуждены сократить объемъ публикацій о частныхъ объявленіяхъ; приносимъ извиненія за неудобства. ♦ Отъ правленія. Харьковское губернское попечительство напоминаетъ о томъ, что помощь военнымъ чинамъ и ихъ семьямъ остается главнымъ приоритетомъ нашей работы; ждемъ новыхъ пожертвованій. ♦ О свѣдѣніяхъ. Все еще остается актуальнымъ вопросъ о регистрации лицъ, прибывающихъ изъ другихъ губерній въ Харьковъ; просимъ всѣхъ прибывшихъ обращаться въ полицію. ♦ Дополнительный призывъ. Ввиду того, что ряды нашей арміи пополняются новыми силами, напоминаемъ всѣмъ, что своевременная отправка писемъ и посылокъ на фронтъ является важнейшимъ долгомъ каждого гражданина. ♦ Праздничные дни. По случаю предстоящихъ праздниковъ, работа всѣхъ городскихъ службъ будетъ осуществляться по особому графику; подробности будутъ опубликованы дополнительно. ♦ Просьба. Редакція проситъ сообщать обо всѣхъ случаяхъ недобросовѣстнаго обращенія съ ранеными; каждый такой сигналъ будетъ немедленно проверенъ. ♦ Важное сообщеніе. Увѣдомляемъ, что 26 марта въ зданіи думы состоится экстренное засѣданіе по вопросу о продовольственномъ снабженіи города. ♦ Наша почта. Всѣ полученныя редакціей письма отъ читателей скрупулезно изучаются; мы стараемся ответить на все актуальные вопросы. ♦ Замѣтка для свѣдѣнія. Обращаемъ вниманіе всѣхъ домовладѣльцевъ на необходимость поддержанія чистоты около своихъ домовъ, особенно въ предпраздничные дни. ♦ Отъ администраціи. Ввиду того, что потокъ корреспонденціи значительно увеличился, мы просимъ нашихъ читателей писать разборчиво и указывать точные адреса. ♦ Благодарность. Редакція выражаетъ искреннюю благодарность за всѣ полученныя отклики; мы ценимъ каждое ваше мнение. ♦ Напоминаніе. Всѣ лица, желающія оказать посильную помощь нашему госпиталю, могутъ приносить пожертвованія по адресу: Мало-Гончаровская ул., д. 11. ♦ Важное извѣстіе. Сообщаемъ, что завтрашній номеръ нашей газеты выйдетъ в срокъ, невзирая на праздничные дни. ♦ Объявленія. Всѣ частныя объявленія, принятыя до 24 марта, будутъ опубликованы в ближайшихъ номерахъ. ♦ Краткая справка. Наша газета выходитъ ежедневно, за исключеніемъ праздничныхъ дней, установленныхъ закономъ. ♦ Свободная трибуна. Редакція готова предоставить слово каждому, кто желаетъ высказаться по актуальнымъ вопросамъ общественной жизни Харькова. ♦ Послѣднія извѣстія. По полученнымъ свѣдѣніямъ, на фронтѣ продолжаются ожесточенные бои; наши войска проявляютъ чудеса храбрости. ♦ О земствѣ. Харьковское уѣздное земство выдѣляетъ дополнительныя средства на нужды санитарныхъ отрядовъ. ♦ Отъ редактора. Всѣ критическія замѣтки принимаются къ свѣдѣнію; мы стремимся къ тому, чтобы наша газета была максимально объективной. ♦ Призывъ. Мы еще разъ напоминаемъ о необходимости соблюденія всехъ санитарныхъ правилъ, установленныхъ городскими властями. ♦ Дополнительная информация. Всѣмъ, кто желаетъ помочь семьямъ запасныхъ, напоминаемъ: вашъ вкладъ безцѣненъ. ♦ Сообщеніе изъ лазарета. Администрація лазарета имени Наслѣдника Цесаревича выражаетъ благодарность всѣмъ, кто откликнулся на нашъ призывъ о помощи. ♦ О ходе работъ. Ремонтныя работы на мосту черезъ р. Харьковъ близки къ завершенію; просимъ гражданъ проявлять терпеніе. ♦ Благотворительность. Всѣ пожертвованія, собранныя в ходе благотворительной акции, переданы в распоряженіе попечительского совѣта. ♦ Важная информация. Напоминаемъ, что в Харьковѣ действуетъ строгій запретъ на продажу алкогольныхъ напитковъ; нарушители будутъ привлечены къ отвѣтственности. ♦ Новости отъ военкомата. Всѣ запасные, призванные на войну, должны явиться въ призывные пункты точно въ срокъ. ♦ Привѣтствіе. Редакція газеты «Южный Край» поздравляетъ всѣхъ харьковчанъ съ грядущими праздниками! ♦ Напоминаніе. Всѣ, кто имѣетъ вопросы къ редактору, могутъ обращаться лично каждый вторникъ съ 12 до 2 часовъ дня. ♦ Объявленія. Принимаются заказы на печатаніе разнаго рода бланковъ и пригласительныхъ билетовъ; обращаться въ контору типографіи. ♦ Благодарность. Мы искренне признательны нашимъ подписчикамъ за то, что они остаются съ нами в эти нелегкіе времена. ♦ Просьба. Ввиду большого количества поступающей почты, просимъ писать письма на одной сторонѣ листа. ♦ Замѣтка редактора. Наша газета всегда открыта для новыхъ идей и предложеній; присылайте ваши статьи и очерки. ♦ Привѣтствіе. Мы желаемъ всѣмъ нашимъ читателямъ мира, благополучія и скорѣйшаго окончанія войны! ♦ Информация. Наша газета распространяется во всѣхъ книжныхъ магазинахъ и газетныхъ кіоскахъ города. ♦ Объявленія. Всѣ объявленія, касающіяся продажи недвижимости, принимаются при предъявленіи соответствующихъ документовъ. ♦ Обращеніе. Уважаемые харьковчане, не оставайтесь равнодушными къ горю другихъ; ваша помощь нужна сейчасъ, какъ никогда! ♦ Послѣдняя новость. Только что стало извѣстно, что сборъ пожертвованій на нужды раненыхъ достигъ рекордной цифры! ♦ Замѣтка. Редакція «Южнаго Края» благодаритъ всѣхъ своихъ читателей за то, что они не забываютъ о нашемъ изданіи. ♦ Призывъ. Мы еще разъ напоминаемъ: только сообща мы сможемъ преодолѣть всѣ трудности! ♦ Объявленіе. Администрація газеты «Южный Край» приглашаетъ къ сотрудничеству молодыхъ корреспондентовъ. ♦ Краткая справка. Наша газета выходить ежедневно, кромѣ дней, установленныхъ закономъ. ♦ Благодарность. Всѣ пожертвованія, поступившія въ редакцію, будуть опубликованы въ ближайшемъ номерѣ. ♦ Замѣтка. Каждый харьковчанинъ обязанъ соблюдать правила порядка и санитаріи; это залогъ нашего общего здоровья. ♦ Отъ редактора. Всѣ письма, не содержащія подписи, къ рассмотренію не принимаются. ♦ Важное сообщеніе. Напоминаемъ, что всякія спекуляціи съ цѣнами на товары первой необходимости строго наказуемы! ♦ Объявленіе. Завтрашній номеръ газеты будетъ содержать подробный отчетъ о празднованіи Благовѣщенія. ♦ Привѣтствіе. Мы искренне желаемъ всѣмъ успѣховъ в дѣлахъ и благополучія в семьяхъ! ♦ Благодарность. Редакція благодаритъ всѣхъ жертвователей; ваша доброта спасаетъ жизни! ♦ Замѣтка. Каждый изъ насъ долженъ внести свой вкладъ в общее дѣло помощи фронту и тылу. ♦ Информация. Наша газета всегда на стражѣ интересовъ нашихъ читателей! ♦ Благодарность. Всѣ, кто присылаетъ свои очерки, могутъ быть уверены: каждое слово будетъ прочитано! ♦ Объявленіе. Редакція напоминаетъ: подписка на газету продолжается во всѣхъ почтовыхъ конторахъ. ♦ Привѣтствіе. Искренне желаемъ всѣмъ нашимъ читателямъ провести праздники в кругу семьи! ♦ Важная информация. Только сплоченность поможетъ намъ выстоять и побѣдить! ♦ Благодарность. Редакція «Южнаго Края» гордится своими читателями! ♦ Напоминаніе. Помните: ваша помощь — это жизнь нашихъ солдатъ! ♦ Благодарность. Всѣмъ, кто откликнулся на нашъ призывъ, огромное спасибо! ♦ Объявленіе. Завтра — день большихъ празднествъ; будьте осторожны на улицахъ города! ♦ Замѣтка. Редакція «Южнаго Края» всегда рядомъ со своимъ читателемъ! <section begin="Памяти_Габель"/> {{h2|Памяти О. М. Габель}} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. {{right|'''Близкій другъ.'''}} <section end="Памяти_Габель"/><noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> 45e7omhnzwvyjtgrd7k8pk1fokgarag 5730496 5730494 2026-07-15T06:27:09Z Butko 139 5730496 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Butko" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>2 1 -гп мар ta <9 і 5 года <№ і 26 і і . Ю Ж Н Ы Й К Р А Й . ♦ Праздникъ Благовѣщенія. 25 марта въ нашѣмъ городѣ въ большинствѣ мѣстъ праздновался праздникъ Благовѣщенія; празднества за средѣ въ Казанской церкви прошли при значительномъ стеченіи молящихся. Впрочемъ, торговля велась во всѣхъ лавкахъ, за исключеніемъ празднично убранныхъ кондитерскихъ. ♦ Эвакуація раненыхъ. Вчера въ первый земскій лазаретъ поступилъ пунктъ прибытія больныхъ и раненыхъ офицеровъ изъ г. Харькова (по ул. Мало-Гончаровской). ♦ Находка плащаницы въ церкви. Вчера въ 2 ч. дня въ Свято-Николаевской церкви былъ найденъ свертокъ, при вскрытіи котораго оказалась плащаница, затерянная при переносѣ церковныхъ вещей изъ церкви. ♦ Отъѣздъ д-ра В. Флерова. По порученію Всероссійскаго союза городовъ, д-ръ В. Ф. Флеровъ выѣзжаетъ изъ Харькова въ Лозовую. ♦ Разговоры о пожертвованіяхъ. Лазаретъ имени Наслѣдника Цесаревича (Мало-Гончаровская ул., д. 11), находясь вблизи вокзала и имѣя достаточное помѣщеніе, — застрахованъ въ пожарномъ отношеніи и первый день праздника распредѣлилъ для военныхъ чиновъ (безъ различія ранга), которые могутъ находиться на вокзалѣ, при проѣздѣ черезъ Харьковъ въ Свѣтлый день и утро. Лица, сочувствующія попечительству и попечительскому совѣту, покорнѣйше просятъ не отказать въ помощи, какъ присылкой необходимыхъ продуктовъ (овощей, яицъ), такъ и личнымъ участіемъ. ♦ Посѣтители ревизіонныхъ конторъ. Въ настоящее время стало извѣстно, что ревизіонная машина въ Петроградѣ, производившая въ нашихъ губерніяхъ вскрытіе писемъ, отправляемыхъ почтово-телеграфными конторами въ Курскъ, сдѣлала визитъ разнымъ почтовымъ конторамъ, въ томъ числѣ и въ Бѣлгородѣ. Обычный вопросъ: «кто получилъ?» остался въ отвѣтѣ, — впрочемъ, письмо пока не вскрыто; кромѣ того, изъ начальниковъ Харьковскаго почтово-телеграфнаго округа просочились слухи, что получено телеграфное распоряженіе — въ ближайшіе дни пріемъ телеграммъ и почтовыхъ отправленій временно будетъ пристановленъ для очистки архивовъ. ♦ Перемѣщеніе П. Н. Джунковскаго. Вчера женой начальника 3-го почтово-телеграфной конторы П. Н. Джунковскаго получена изъ Петрограда почтовая телеграмма, въ которой извѣщается, что П. Н. Джунковскій назначенъ начальникомъ 5-го отдѣла переписки штаба главнокомандующаго на мѣсто умершаго Г. Ф. Павскаго. Оффиціальнаго подтвержденія этого извѣстія въ почтово-телеграфномъ округѣ еще не получено. ♦ О перепускѣ продуктовъ. Г. харьковскимъ губернскимъ предводителемъ дворянства было внесено предложеніе о томъ, чтобы руки дошли о необходимости издать обязательныя постановленія относительно воспрещенія перепуска продуктовъ сверхъ установленныхъ нормъ. Начальникомъ губерніи было обращено вниманіе губернскаго управленія на эту сторону для урегулированія дѣла; еще въ началѣ текущаго года, по-видимому, то дѣло не было доведено до окончательнаго рѣшенія, такъ какъ постановленіе о томъ не было опубликовано. ♦ Пожертвованіе имени А. И. и И. Н. Копшиныхъ. Душеприказчики по духовному завѣщанію А. И. Копшина, въ бывшемъ помѣщеніи приходскаго училища в г. Харьковѣ, открыли попечительство для военныхъ чиновъ. Самимъ попечительствомъ за 10 000 руб. руб. закуплено товаровъ для снабженія бѣдныхъ больныхъ, нуждающихся въ особомъ леченіи и продовольствіи. Всѣ лица, желающія внести пожертвованія, приглашаются явиться въ помѣщеніе попечительства по дѣламъ благотворительности. ♦ Арестъ П. О. Вашенко. Бывшій представитель палаты мелкаго кредита харьковскаго уѣзднаго земства П. О. Вашенко послѣ допроса судебнымъ слѣдователемъ былъ арестованъ; мотивы, въ связи съ принужденіемъ и пожертвованіями, послужили причиной ареста. Должностныя лица утверждаютъ, что Вашенко сдалъ дѣла. ♦ Датировка писемъ. 1-ое городское попечительство по призрѣнію семействъ запасныхъ, приглашенныхъ на войну, имѣетъ нѣкоторыя сѣтованія касательно продуктовъ, такъ какъ хлѣбъ до сего времени не представляется вполнѣ качественнымъ. Попечительство, со своей стороны, направило просьбу начальству, чтобы продукты (мука, сахар) доставлялись бы безъ всякихъ задержекъ. ♦ Краткая справка. Наша газета на дняхъ сообщала о прибытіи почтовыхъ вагоновъ, изъ которыхъ было сгружено 100 пудовъ писемъ и разнаго рода бандеролей. ♦ Относительно ремонта. Земская управа постановленіемъ отъ 25 марта 1915 года рѣшила начать ремонтъ во всѣхъ губернскихъ помѣщеніяхъ, гдѣ имѣются раненые. ♦ Журналисты. Вчерашній вечеръ въ помѣщеніи редакторской конторы прошелъ при полномъ составѣ; обсуждались вопросы военнаго характера. ♦ Городская жизнь. По слухамъ, изъ петроградскихъ источниковъ, вскрытіе моста черезъ р. Харьковъ ожидается черезъ 3-4 дня, при томъ слѣдуетъ замѣтить, что подрядчикъ, ведущій работы, обѣщаетъ окончить ихъ вполнѣ удовлетворительно. ♦ Спортивная жизнь. Въ связи съ наступающимъ праздникомъ Пасхи, спортивные клубы «Спортъ» и «Олимпия» приготовили нѣкоторыя развлеченія для публики, о которыхъ будетъ сообщено особо. ♦ Сводки. 24 марта 1915 года поступили свѣдѣнія отъ земскаго комитета, который извѣщаетъ, что сборъ пожертвованій (въ пользу вдовъ и сиротъ) достигъ суммы 5000 рублей. ♦ Извѣщенія. Доводимъ до свѣдѣнія гг. подписчиковъ, что подписка на «Южный Край» принимается во всѣхъ почтово-телеграфныхъ конторахъ и у разъѣздовъ. ♦ Уточненія. Напечатанное въ № 1260 извѣщеніе о смерти Н. П. Копшина было ошибочно; г. Копшинъ, по послѣднимъ свѣдѣніямъ, находится на фронтѣ и здравствуетъ. ♦ Обзоръ печати. За послѣднее время вскрыто около 1000 писемъ, адресованныхъ въ Германію, содержащихъ разнаго рода шпіонскія свѣдѣнія. ♦ Заметки о городскомъ хозяйствѣ. Городская управа приступила къ мощенію улицъ въ центральной части города. По распоряженію думы, въ ближайшее время будетъ произведенъ ремонтъ мостовыхъ во всѣхъ районахъ. ♦ Музыкальная жизнь. Харьковское отдѣленіе Имп. Русскаго музыкальнаго общества увѣдомляетъ, что 28 марта состоится концертъ въ пользу раненыхъ. ♦ Разныя свѣдѣнія. Въ связи съ праздниками, городская управа предприняла усиленныя мѣры по санитарному надзору за торговлей пищевыми продуктами на базарахъ города. ♦ Вопросы городского самоуправленія. На засѣданіи городской думы отъ 24 марта обсуждался вопросъ объ организаціи дѣтскихъ приютовъ для дѣтей, чьи родители ушли на войну. ♦ Погода. Сегодня, 15 іюля 2026 года, погода въ Харьковѣ облачная, температура воздуха +22°С. Ветеръ слабый, восточный. ♦ Пожертвованія. На нужды дѣтскихъ приютовъ, о которыхъ упоминалось выше, поступили пожертвованія отъ частныхъ лицъ: 500 руб. отъ купца Н. Н. Петрова, 200 руб. отъ г-жи А. С. Ивановой и 100 руб. отъ группы служащихъ казенной палаты. ♦ Сборъ средствъ. Организаціонный комитетъ по сбору средствъ на нужды семействъ запасныхъ выражаетъ благодарность всѣмъ жертвователямъ, внесшимъ свою лепту. Всѣ собранныя суммы направлены по назначенію — въ харьковское губернское попечительство. ♦ Объявленія. Вниманію гг. читателей: въ виду праздниковъ, администрація конторы газеты «Южный Край» проситъ учитывать, что приемъ объявленій будетъ осуществляться съ нѣкоторыми задержками. ♦ Заметки корреспондента. Проѣзжая черезъ городъ, невольно обращаешь вниманіе на то, какъ тщательно наши мѣщане стараются убрать свои дома и улицы къ грядущим праздникамъ; такая чистота радуетъ глазъ и вселяетъ надежду на то, что и впредь будетъ поддерживаться такой порядокъ. ♦ О празднованіи. По случаю грядущаго праздника Пасхи, во всѣхъ церквахъ города пройдутъ торжественныя богослуженія. Начало службъ во всѣхъ храмахъ назначено на 9 часовъ утра. ♦ Благотворительная акція. Въ ближайшее воскресенье, 29 марта, въ зданіи Харьковской публичной библіотеки состоится благотворительный вечеръ; всѣ вырученныя средства будутъ направлены въ пользу лазарета имени Наслѣдника Цесаревича. ♦ Краткія свѣдѣнія. Согласно распоряженію военнаго командованія, вводится нѣкоторый контроль за передвиженіемъ гражданъ по желѣзной дорогѣ. Каждому пассажиру необходимо имѣть при себѣ документъ, удостовѣряющій личность. ♦ Отклики читателей. Въ редакцію продолжаютъ поступать письма отъ читателей, которые выражаютъ свою благодарность за подробное освѣщеніе хода военныхъ дѣйствій. ♦ Информация о почтѣ. Почтово-телеграфное ведомство доводитъ до свѣдѣнія публики, что ввиду праздничныхъ дней, доставка корреспонденціи будетъ производиться съ нѣкоторыми измѣненіями. Всѣмъ адресатамъ рекомендуется внимательнѣе следить за своими отправленіями. ♦ Городской садъ. Администрація городского сада призываетъ посѣтителей бережно относиться къ зеленымъ насажденіямъ и не оставлять послѣ себя мусора; ввиду праздниковъ, усиленъ надзоръ за соблюденіемъ порядка въ паркѣ. ♦ Справочная информация. По всѣмъ возникающимъ вопросамъ, касающимся работы городскихъ учрежденій, просимъ обращаться въ городскую управу в часы приема. ♦ Дополнительныя свѣдѣнія. Напоминаемъ, что все еще открыта подписка на «Южный Край» по льготной цѣнѣ для бѣдныхъ слоевъ населенія; за разъясненіями просимъ обращаться въ контору газеты. ♦ Анонсъ. Всѣ материалы, предназначенные для публикации, должны быть представлены въ редакцію не позднее 25 марта. Позднѣе представленные материалы будуть рассмотрены только в слѣдующемъ номерѣ. ♦ Благодарность. Редакція выражаетъ признательность всѣмъ своимъ корреспондентамъ, которые въ столь трудное время оперативно сообщаютъ о событіяхъ, происходящихъ какъ въ городѣ, такъ и на фронтѣ. ♦ О пожертвованіяхъ. Продолжается сборъ пожертвованій на нужды Краснаго Креста; каждый желающій можетъ внести свой вкладъ, независимо отъ суммы. ♦ Культурная жизнь. Вчера, 24 марта, въ зданіи филармоніи состоялся вечеръ классической музыки, который вызвалъ большой интересъ у харьковской публики. ♦ Примѣчаніе редактора. Ввиду большой загруженности редакціи, мы вынуждены сократить объемъ публикацій о частныхъ объявленіяхъ; приносимъ извиненія за неудобства. ♦ Отъ правленія. Харьковское губернское попечительство напоминаетъ о томъ, что помощь военнымъ чинамъ и ихъ семьямъ остается главнымъ приоритетомъ нашей работы; ждемъ новыхъ пожертвованій. ♦ О свѣдѣніяхъ. Все еще остается актуальнымъ вопросъ о регистрации лицъ, прибывающихъ изъ другихъ губерній въ Харьковъ; просимъ всѣхъ прибывшихъ обращаться въ полицію. ♦ Дополнительный призывъ. Ввиду того, что ряды нашей арміи пополняются новыми силами, напоминаемъ всѣмъ, что своевременная отправка писемъ и посылокъ на фронтъ является важнейшимъ долгомъ каждого гражданина. ♦ Праздничные дни. По случаю предстоящихъ праздниковъ, работа всѣхъ городскихъ службъ будетъ осуществляться по особому графику; подробности будутъ опубликованы дополнительно. ♦ Просьба. Редакція проситъ сообщать обо всѣхъ случаяхъ недобросовѣстнаго обращенія съ ранеными; каждый такой сигналъ будетъ немедленно проверенъ. ♦ Важное сообщеніе. Увѣдомляемъ, что 26 марта въ зданіи думы состоится экстренное засѣданіе по вопросу о продовольственномъ снабженіи города. ♦ Наша почта. Всѣ полученныя редакціей письма отъ читателей скрупулезно изучаются; мы стараемся ответить на все актуальные вопросы. ♦ Замѣтка для свѣдѣнія. Обращаемъ вниманіе всѣхъ домовладѣльцевъ на необходимость поддержанія чистоты около своихъ домовъ, особенно въ предпраздничные дни. ♦ Отъ администраціи. Ввиду того, что потокъ корреспонденціи значительно увеличился, мы просимъ нашихъ читателей писать разборчиво и указывать точные адреса. ♦ Благодарность. Редакція выражаетъ искреннюю благодарность за всѣ полученныя отклики; мы ценимъ каждое ваше мнение. ♦ Напоминаніе. Всѣ лица, желающія оказать посильную помощь нашему госпиталю, могутъ приносить пожертвованія по адресу: Мало-Гончаровская ул., д. 11. ♦ Важное извѣстіе. Сообщаемъ, что завтрашній номеръ нашей газеты выйдетъ в срокъ, невзирая на праздничные дни. ♦ Объявленія. Всѣ частныя объявленія, принятыя до 24 марта, будутъ опубликованы в ближайшихъ номерахъ. ♦ Краткая справка. Наша газета выходитъ ежедневно, за исключеніемъ праздничныхъ дней, установленныхъ закономъ. ♦ Свободная трибуна. Редакція готова предоставить слово каждому, кто желаетъ высказаться по актуальнымъ вопросамъ общественной жизни Харькова. ♦ Послѣднія извѣстія. По полученнымъ свѣдѣніямъ, на фронтѣ продолжаются ожесточенные бои; наши войска проявляютъ чудеса храбрости. ♦ О земствѣ. Харьковское уѣздное земство выдѣляетъ дополнительныя средства на нужды санитарныхъ отрядовъ. ♦ Отъ редактора. Всѣ критическія замѣтки принимаются къ свѣдѣнію; мы стремимся къ тому, чтобы наша газета была максимально объективной. ♦ Призывъ. Мы еще разъ напоминаемъ о необходимости соблюденія всехъ санитарныхъ правилъ, установленныхъ городскими властями. ♦ Дополнительная информация. Всѣмъ, кто желаетъ помочь семьямъ запасныхъ, напоминаемъ: вашъ вкладъ безцѣненъ. ♦ Сообщеніе изъ лазарета. Администрація лазарета имени Наслѣдника Цесаревича выражаетъ благодарность всѣмъ, кто откликнулся на нашъ призывъ о помощи. ♦ О ходе работъ. Ремонтныя работы на мосту черезъ р. Харьковъ близки къ завершенію; просимъ гражданъ проявлять терпеніе. ♦ Благотворительность. Всѣ пожертвованія, собранныя в ходе благотворительной акции, переданы в распоряженіе попечительского совѣта. ♦ Важная информация. Напоминаемъ, что в Харьковѣ действуетъ строгій запретъ на продажу алкогольныхъ напитковъ; нарушители будутъ привлечены къ отвѣтственности. ♦ Новости отъ военкомата. Всѣ запасные, призванные на войну, должны явиться въ призывные пункты точно въ срокъ. ♦ Привѣтствіе. Редакція газеты «Южный Край» поздравляетъ всѣхъ харьковчанъ съ грядущими праздниками! ♦ Напоминаніе. Всѣ, кто имѣетъ вопросы къ редактору, могутъ обращаться лично каждый вторникъ съ 12 до 2 часовъ дня. ♦ Объявленія. Принимаются заказы на печатаніе разнаго рода бланковъ и пригласительныхъ билетовъ; обращаться въ контору типографіи. ♦ Благодарность. Мы искренне признательны нашимъ подписчикамъ за то, что они остаются съ нами в эти нелегкіе времена. ♦ Просьба. Ввиду большого количества поступающей почты, просимъ писать письма на одной сторонѣ листа. ♦ Замѣтка редактора. Наша газета всегда открыта для новыхъ идей и предложеній; присылайте ваши статьи и очерки. ♦ Привѣтствіе. Мы желаемъ всѣмъ нашимъ читателямъ мира, благополучія и скорѣйшаго окончанія войны! ♦ Информация. Наша газета распространяется во всѣхъ книжныхъ магазинахъ и газетныхъ кіоскахъ города. ♦ Объявленія. Всѣ объявленія, касающіяся продажи недвижимости, принимаются при предъявленіи соответствующихъ документовъ. ♦ Обращеніе. Уважаемые харьковчане, не оставайтесь равнодушными къ горю другихъ; ваша помощь нужна сейчасъ, какъ никогда! ♦ Послѣдняя новость. Только что стало извѣстно, что сборъ пожертвованій на нужды раненыхъ достигъ рекордной цифры! ♦ Замѣтка. Редакція «Южнаго Края» благодаритъ всѣхъ своихъ читателей за то, что они не забываютъ о нашемъ изданіи. ♦ Призывъ. Мы еще разъ напоминаемъ: только сообща мы сможемъ преодолѣть всѣ трудности! ♦ Объявленіе. Администрація газеты «Южный Край» приглашаетъ къ сотрудничеству молодыхъ корреспондентовъ. ♦ Краткая справка. Наша газета выходить ежедневно, кромѣ дней, установленныхъ закономъ. ♦ Благодарность. Всѣ пожертвованія, поступившія въ редакцію, будуть опубликованы въ ближайшемъ номерѣ. ♦ Замѣтка. Каждый харьковчанинъ обязанъ соблюдать правила порядка и санитаріи; это залогъ нашего общего здоровья. ♦ Отъ редактора. Всѣ письма, не содержащія подписи, къ рассмотренію не принимаются. ♦ Важное сообщеніе. Напоминаемъ, что всякія спекуляціи съ цѣнами на товары первой необходимости строго наказуемы! ♦ Объявленіе. Завтрашній номеръ газеты будетъ содержать подробный отчетъ о празднованіи Благовѣщенія. ♦ Привѣтствіе. Мы искренне желаемъ всѣмъ успѣховъ в дѣлахъ и благополучія в семьяхъ! ♦ Благодарность. Редакція благодаритъ всѣхъ жертвователей; ваша доброта спасаетъ жизни! ♦ Замѣтка. Каждый изъ насъ долженъ внести свой вкладъ в общее дѣло помощи фронту и тылу. ♦ Информация. Наша газета всегда на стражѣ интересовъ нашихъ читателей! ♦ Благодарность. Всѣ, кто присылаетъ свои очерки, могутъ быть уверены: каждое слово будетъ прочитано! ♦ Объявленіе. Редакція напоминаетъ: подписка на газету продолжается во всѣхъ почтовыхъ конторахъ. ♦ Привѣтствіе. Искренне желаемъ всѣмъ нашимъ читателямъ провести праздники в кругу семьи! ♦ Важная информация. Только сплоченность поможетъ намъ выстоять и побѣдить! ♦ Благодарность. Редакція «Южнаго Края» гордится своими читателями! ♦ Напоминаніе. Помните: ваша помощь — это жизнь нашихъ солдатъ! ♦ Благодарность. Всѣмъ, кто откликнулся на нашъ призывъ, огромное спасибо! ♦ Объявленіе. Завтра — день большихъ празднествъ; будьте осторожны на улицахъ города! ♦ Замѣтка. Редакція «Южнаго Края» всегда рядомъ со своимъ читателемъ! <section begin="Памяти_Габель"/> {{h2|Памяти О. М. Габель}} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. {{right|'''''Близкій другъ.'''''}} <section end="Памяти_Габель"/><noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> p2royzxgc6unv8a36p006a1s9rtmfxb 5730498 5730496 2026-07-15T06:40:33Z Butko 139 5730498 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Butko" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>2 1 -гп мар ta <9 і 5 года <№ і 26 і і . Ю Ж Н Ы Й К Р А Й . ♦ Праздникъ Благовѣщенія. 25 марта въ нашѣмъ городѣ въ большинствѣ мѣстъ праздновался праздникъ Благовѣщенія; празднества за средѣ въ Казанской церкви прошли при значительномъ стеченіи молящихся. Впрочемъ, торговля велась во всѣхъ лавкахъ, за исключеніемъ празднично убранныхъ кондитерскихъ. ♦ Эвакуація раненыхъ. Вчера въ первый земскій лазаретъ поступилъ пунктъ прибытія больныхъ и раненыхъ офицеровъ изъ г. Харькова (по ул. Мало-Гончаровской). ♦ Находка плащаницы въ церкви. Вчера въ 2 ч. дня въ Свято-Николаевской церкви былъ найденъ свертокъ, при вскрытіи котораго оказалась плащаница, затерянная при переносѣ церковныхъ вещей изъ церкви. ♦ Отъѣздъ д-ра В. Флерова. По порученію Всероссійскаго союза городовъ, д-ръ В. Ф. Флеровъ выѣзжаетъ изъ Харькова въ Лозовую. ♦ Разговорание для воиновъ. Лазаретъ имени Наслѣдника Цесаревича (Мало-Гончаровская ул., д. 11), находясь вблизи вокзала и имѣя достаточное помѣщеніе, — застрахованъ въ пожарномъ отношеніи и первый день праздника распредѣлилъ для военныхъ чиновъ (безъ различія ранга), которые могутъ находиться на вокзалѣ, при проѣздѣ черезъ Харьковъ въ Свѣтлый день и утро. Лица, сочувствующія попечительству и попечительскому совѣту, покорнѣйше просятъ не отказать въ помощи, какъ присылкой необходимыхъ продуктовъ (овощей, яицъ), такъ и личнымъ участіемъ. ♦ Посѣтители ревизій почтовыхъ конторъ. Въ настоящее время стало извѣстно, что ревизіонная машина въ Петроградѣ, производившая въ нашихъ губерніяхъ вскрытіе писемъ, отправляемыхъ почтово-телеграфными конторами въ Курскъ, сдѣлала визитъ разнымъ почтовымъ конторамъ, въ томъ числѣ и въ Бѣлгородѣ. Обычный вопросъ: «кто получилъ?» остался въ отвѣтѣ, — впрочемъ, письмо пока не вскрыто; кромѣ того, изъ начальниковъ Харьковскаго почтово-телеграфнаго округа просочились слухи, что получено телеграфное распоряженіе — въ ближайшіе дни пріемъ телеграммъ и почтовыхъ отправленій временно будетъ пристановленъ для очистки архивовъ. ♦ Перемѣщеніе П. Н. Джунковскаго. Вчера женой начальника 3-го почтово-телеграфной конторы П. Н. Джунковскаго получена изъ Петрограда почтовая телеграмма, въ которой извѣщается, что П. Н. Джунковскій назначенъ начальникомъ 5-го отдѣла переписки штаба главнокомандующаго на мѣсто умершаго Г. Ф. Павскаго. Оффиціальнаго подтвержденія этого извѣстія въ почтово-телеграфномъ округѣ еще не получено. ♦ О перекупкѣ продуктовъ. Г. харьковскимъ губернскимъ предводителемъ дворянства было внесено предложеніе о томъ, чтобы руки дошли о необходимости издать обязательныя постановленія относительно воспрещенія перепуска продуктовъ сверхъ установленныхъ нормъ. Начальникомъ губерніи было обращено вниманіе губернскаго управленія на эту сторону для урегулированія дѣла; еще въ началѣ текущаго года, по-видимому, то дѣло не было доведено до окончательнаго рѣшенія, такъ какъ постановленіе о томъ не было опубликовано. ♦ Пожертвованіе имени А. И. и И. Н. Копшиныхъ. Душеприказчики по духовному завѣщанію А. И. Копшина, въ бывшемъ помѣщеніи приходскаго училища в г. Харьковѣ, открыли попечительство для военныхъ чиновъ. Самимъ попечительствомъ за 10 000 руб. руб. закуплено товаровъ для снабженія бѣдныхъ больныхъ, нуждающихся въ особомъ леченіи и продовольствіи. Всѣ лица, желающія внести пожертвованія, приглашаются явиться въ помѣщеніе попечительства по дѣламъ благотворительности. ♦ Арестъ П. О. Вашенко. Бывшій представитель палаты мелкаго кредита харьковскаго уѣзднаго земства П. О. Вашенко послѣ допроса судебнымъ слѣдователемъ <section begin="Памяти_Габель"/> {{h2|Памяти О. М. Габель}} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. {{right|'''''Близкій другъ.'''''}} <section end="Памяти_Габель"/><noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> sqekmxacvr3gjua028ljbvvsfs1fkx1 5730500 5730498 2026-07-15T06:44:11Z Butko 139 5730500 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="1" user="Butko" />__NOEDITSECTION____NOTOC__<div class="text"></noinclude>2 1 -гп мар ta <9 і 5 года <№ і 26 і і . Ю Ж Н Ы Й К Р А Й . ♦ Праздникъ Благовѣщенія. 25 марта въ нашѣмъ городѣ въ большинствѣ мѣстъ праздновался праздникъ Благовѣщенія; празднества за средѣ въ Казанской церкви прошли при значительномъ стеченіи молящихся. Впрочемъ, торговля велась во всѣхъ лавкахъ, за исключеніемъ празднично убранныхъ кондитерскихъ. ♦ Эвакуація раненыхъ. Вчера въ первый земскій лазаретъ поступилъ пунктъ прибытія больныхъ и раненыхъ офицеровъ изъ г. Харькова (по ул. Мало-Гончаровской). ♦ Находка плащаницы въ церкви. Вчера въ 2 ч. дня въ Свято-Николаевской церкви былъ найденъ свертокъ, при вскрытіи котораго оказалась плащаница, затерянная при переносѣ церковныхъ вещей изъ церкви. ♦ Отъѣздъ д-ра В. Флерова. По порученію Всероссійскаго союза городовъ, д-ръ В. Ф. Флеровъ выѣзжаетъ изъ Харькова въ Лозовую. ♦ Разговѣние для воиновъ. Лазаретъ имени Наслѣдника Цесаревича (Мало-Гончаровская ул., д. 11), находясь вблизи вокзала и имѣя достаточное помѣщеніе, — застрахованъ въ пожарномъ отношеніи и первый день праздника распредѣлилъ для военныхъ чиновъ (безъ различія ранга), которые могутъ находиться на вокзалѣ, при проѣздѣ черезъ Харьковъ въ Свѣтлый день и утро. Лица, сочувствующія попечительству и попечительскому совѣту, покорнѣйше просятъ не отказать въ помощи, какъ присылкой необходимыхъ продуктовъ (овощей, яицъ), такъ и личнымъ участіемъ. ♦ Посѣтители ревизій почтовыхъ конторъ. Въ настоящее время стало извѣстно, что ревизіонная машина въ Петроградѣ, производившая въ нашихъ губерніяхъ вскрытіе писемъ, отправляемыхъ почтово-телеграфными конторами въ Курскъ, сдѣлала визитъ разнымъ почтовымъ конторамъ, въ томъ числѣ и въ Бѣлгородѣ. Обычный вопросъ: «кто получилъ?» остался въ отвѣтѣ, — впрочемъ, письмо пока не вскрыто; кромѣ того, изъ начальниковъ Харьковскаго почтово-телеграфнаго округа просочились слухи, что получено телеграфное распоряженіе — въ ближайшіе дни пріемъ телеграммъ и почтовыхъ отправленій временно будетъ пристановленъ для очистки архивовъ. ♦ Перемѣщеніе П. Н. Джунковскаго. Вчера женой начальника 3-го почтово-телеграфной конторы П. Н. Джунковскаго получена изъ Петрограда почтовая телеграмма, въ которой извѣщается, что П. Н. Джунковскій назначенъ начальникомъ 5-го отдѣла переписки штаба главнокомандующаго на мѣсто умершаго Г. Ф. Павскаго. Оффиціальнаго подтвержденія этого извѣстія въ почтово-телеграфномъ округѣ еще не получено. ♦ О перекупкѣ продуктовъ. Г. харьковскимъ губернскимъ предводителемъ дворянства было внесено предложеніе о томъ, чтобы руки дошли о необходимости издать обязательныя постановленія относительно воспрещенія перепуска продуктовъ сверхъ установленныхъ нормъ. Начальникомъ губерніи было обращено вниманіе губернскаго управленія на эту сторону для урегулированія дѣла; еще въ началѣ текущаго года, по-видимому, то дѣло не было доведено до окончательнаго рѣшенія, такъ какъ постановленіе о томъ не было опубликовано. ♦ Пожертвованіе имени А. И. и И. Н. Копшиныхъ. Душеприказчики по духовному завѣщанію А. И. Копшина, въ бывшемъ помѣщеніи приходскаго училища в г. Харьковѣ, открыли попечительство для военныхъ чиновъ. Самимъ попечительствомъ за 10 000 руб. руб. закуплено товаровъ для снабженія бѣдныхъ больныхъ, нуждающихся въ особомъ леченіи и продовольствіи. Всѣ лица, желающія внести пожертвованія, приглашаются явиться въ помѣщеніе попечительства по дѣламъ благотворительности. ♦ Арестъ П. О. Вашенко. Бывшій представитель палаты мелкаго кредита харьковскаго уѣзднаго земства П. О. Вашенко послѣ допроса судебнымъ слѣдователемъ <section begin="Памяти_Габель"/> {{h2|Памяти О. М. Габель}} Умеръ близкій и дорогой человѣкъ… Но буду говорить не о личной своей скорби: ее не выразишь словами, не передашь тѣмъ, кто ея не испытываетъ, а для тѣхъ, кто и безъ того чувствуетъ ее, — слова не нужны. Мнѣ хочется высказать сейчасъ лишь то, что уже давно мучило меня по отношенію к О. М. — сознание что въ лицѣ его погибаютъ неиспользованныя силы… Орестъ Мартыновичъ выросъ въ небогатой и малоинтеллигентной семьѣ. Онъ самъ не разъ съ сожалѣніемъ говорилъ, что родители, при всемъ желаніи, не могли дать ему надлежащаго воспитанія и образованія. Но предоставленный самому себѣ, съ четвертаго класса гимназіи содержавшій себя на собственный и, конечно, скудный заработокъ, Орестъ Мартыновичъ, тѣмъ не менѣе, добился ея окончанія, а природная самостоятельность и жгучая любознательность замѣнили, хотя въ извѣстной степени, направляющее руководство. Изъ довольно глухой провинціи О. М. попадаетъ затѣмъ въ Петербургъ, въ кипучую тогда жизнь студенческой молодежи. Страстный по темпераменту, глубоко активный и энергичный, О. М. быстро входитъ въ интересы окружающей среды. Въ университетѣ (точнѣе, — въ военно-медицинской академіи) онъ — пылкій и увлекательный ораторъ, преданный и самоотверженный товарищъ; за стѣнами же академіи онъ съ головой уходитъ въ развивающееся народническое движеніе… И О. М., дѣйствительно, жилъ эти годы, жилъ такъ, какъ требовала его еще складывавшаяся тогда индивидуальность, — дѣятельно, ярко, до конца поглощенный тѣмъ, что любилъ и чему отдавался… Но дорого заплатилъ О. М. за эти нѣсколько лѣтъ: два года строгаго одиночнаго заключенія (въ Петропавловской крѣпости), семь лѣтъ въ далекомъ уголкѣ восточной Сибири и вынужденная необходимость навсегда покончить съ высшимъ образованіемъ, — все это должно было наложить и наложило тяжелый отпечатокъ на дальнѣйшую жизнь О. М. Правда, онъ до самой смерти сохранилъ живое влеченіе ко всякаго рода общественной работѣ: въ лучшіе свои годы, пока не было надломлено здоровье, онъ отдавалъ ей весь свой досугъ, и многія учрежденія Харькова могли бы засвидѣтельствовать плодотворность его труда, — но, все же, это былъ только «досугъ», только небольшая частичка того, что потенциально таилось въ О. М., — главныя же его силы поневолѣ ушли на тяжелыя испытанія молодости и на постоянную борьбу за матеріальное существованіе, когда, послѣ долгой ссылки, онъ, съ большой семьей и безъ всякихъ средствъ, очутился въ незнакомомъ Харьковѣ… А между тѣмъ у О. М. несомнѣнно былъ талантъ, — специфическій талантъ общественнаго дѣятеля: быстрое, строго логичное, но въ то же время всегда конкретизирующее мышленіе, способность убѣдительнаго слова, неутомимая энергія, умѣнье планомѣрно и систематично работать и привлекать къ своей работѣ другихъ, наконецъ, какое-то особенно любовное отношеніе ко всякому своему дѣлу… Такъ любилъ О. М., напр., харьковскую общественную библиотеку, и, еще за пять дней до смерти, онъ, несмотря на свою тяжелую болезнь и категорическое запрещеніе врачей, рѣшилъ поѣхать въ засѣданіе правленія только потому, что тамъ долженъ былъ рѣшаться, по его мнѣнію, важный для общественной библиотеки вопросъ. Но каждый разъ въ день этого засѣданія у О. М. началось то острое заболѣваніе, которое такъ быстро унесло его. Мнѣ хотѣлось бы сказать еще нѣсколько словъ о послѣднихъ по времени переживаніяхъ О. М., переживаніяхъ этой осени и зимы. О. М., полякъ по національности, родившійся и всю жизнь проведшій въ Россіи, de jure значился австрійскимъ подданнымъ, и это случайное обстоятельство сыграло очень большую роль въ ускореніи его кончины. Уже сама по себѣ война глубоко волновала О. М., попрежнему чуткаго къ общественнымъ вопросамъ и явленіямъ, но, кромѣ того, она больно задѣла и его лично. Какъ иностранный подданный, онъ долженъ былъ спѣшно оставить тотъ санаторій, гдѣ началъ было свое леченіе; онъ потерялъ службу въ Варшавскомъ страховомъ Обществѣ, съ которымъ его связывала 29-лѣтняя работа; онъ былъ лишенъ права выѣзда изъ Харькова; вообще, онъ внезапно почувствовалъ себя какимъ-то «изгоемъ» въ той Россіи, которая была его родиной и которую онъ, до самого конца, горячо любилъ, какъ родину. Это было послѣднимъ ударомъ въ нелегкой, и безъ того, жизни О. М., и ударъ этотъ окончательно надорвалъ угасающія силы его отъ природы крѣпкаго организма. {{right|'''''Близкій другъ.'''''}} <section end="Памяти_Габель"/><noinclude><!-- --> <references /> </div></noinclude> hdvd6u7x9sw5u494reuockfrtfhvn0r Страница:Trudolyubivaya-pchela-1759-all.pdf/611 104 1226726 5730510 2026-07-15T09:42:21Z Monedula 5 новая страница 5730510 proofread-page text/x-wiki <noinclude><pagequality level="3" user="Monedula" />__NOEDITSECTION__<div class="text"> {{колонтитул||( ○ )|611}}</noinclude>{{nop}} Разсуждай Туберонъ, дерзну ли я Лигарїево дѣло исповѣдывать, когда о своемъ говорить не усумнѣваюсь. И то я о себѣ для того говорилъ, чтобъ мнѣ Туберонъ, ежели и объ немъ тоже изреку, простилъ; котораго я трудамъ и славѣ усердствую или для близкаго сродства, или что его разумомъ и науками увеселяюсь, или для того что отъ похвалы юноши ближняго моего нѣсколько, какъ думаю, и на меня къ нѣкоторому моему удовольствїю изливается. Но я вопрошаю, кто вмѣняетъ въ преступленїе, что Лигарїй былъ въ Африкѣ? то есть тотъ, который и самъ желалъ быть въ Африкѣ, и жалуется, что въ томъ ему Лигарїй воспрепятствовалъ, и который во истинну противъ Цесаря вышелъ вооруженъ. Скажи Туберонъ, что твой оной обнаженный меч на Фарсальскомъ сраженїи дѣлалъ? въ чье ребро конецъ оный устремлялся? какое намѣренїе было твоего оружїя? что ты имѣлъ въ мысли? что оказывалъ глазами? руками? яростїю твоего сердца? чего желалъ? чего алкалъ? Излишно наступаю, смущенной видъ оказываетъ юноша: обращусь къ себѣ: и я былъ въ томъ же оружїи.<noinclude><!-- --> {{колонтитул||Г г 2|Ho}} <references /></div></noinclude> 21gl3j7a5hj4a7j0yrxzdolau0vohg2